постмодерн микроволновки

      Сатору знает свою скуку дотла, наизусть. Знает, как она нежно перетягивает его горло, оседает на внутренностях, запускает когти в виски — он их трёт, трёт и трёт, но острая головная боль, сопровождающая её, всё не проходит.       Развлечение, которое немного глушит мучительную скуку Сатору, — смотреть, как чашка с лапшой крутится в микроволновке, представлять, что в этом чудесном электроприборе скрыт мир похлеще кинокартин Миядзаки, и разделять слова в предложениях на части и подчасти.       Микроволновка со своими микро-электро-волнами. Со своим микро-электро-океаном, который качает его чашку с куриной лапшой.       Он заселился в общежитие пораньше, чтобы был выбор из имеющихся комнат, но забыл свериться, где — север, а где — юг, поэтому встречать он будет не закаты, а рассветы. Это весьма неудобно, потому что с рассветом Сатору — по своей воле и желанию — не просыпается никогда.       Он решил обставлять комнату, начав с инструментов — акустическая и электронная гитары, комбик, несколько педалей, приделанных к деке скейта, снятого с колёс когда-то давно. Комбоусилитель удобнейшим образом запрятан под стол, а шнуры и ремни заняли место в тумбе у кровати.       Плакаты, держащиеся на канцелярской жвачке; постельное бельё в голубых оттенках; спрятанная под подушкой маска для сна с принтом кошачьих следов; рубашки, приобнявшие плечики вешалок в шкафу; одинокая школьная сумка у двери.       Сатору стоит в домашних шортах и высоких полосатых носках и, обводя взглядом комнату, только-только освобождённую от коробок после переезда поздней ночью, понимает, что она всё такая же обезличенная и голая.       Здесь находится ещё одно развлечение Сатору — перебор струн неподключенной электрогитары часа в три. Самые интимные моменты происходят только так — только под музыку. Он напевает несколько повторяющихся, крутящихся в голове фраз, вслушиваясь в глухую мелодию и не заморачиваясь над тем, чтобы поймать её кометой за хвост и записать куда-то. Меняет темп, ритм, звучание, оставляя неприкосновенными только две строчки.       Начал играть Сатору ещё в старшей школе — где-то между освоением скейта и трюков с ручкой. Только вот гитара, вопреки обычному развитию событий, ему не наскучила, а обросла шнурами и несколькими комбиками.       Помимо скейта и трюков с ручкой, он пробовал плавание, бег, рисование, лепку из глины, готовку с выпечкой, игру на скрипке, садоводство и программирование. И ничего не успело зацепить так, как музыка. Другие хобби хотя бы нравились родителям, но остановился Сатору именно на этом — на своей любви.       Он понял, что увяз плотно, когда поймал себя на следующем: в каждой сумке и куртке может найти по спрятанному на всякий случай медиатору — если повезёт, ещё не сточенному. Когда понял, что покупает для гитары уже новый ремень с абстрактным цветастым узором.       Последнее развлечение Сатору на дни перед началом учёбы, но уже после заселения в общежитие — это приятное знакомство с приятным человеком. В этом знакомстве нет музыки, какой её знает Сатору, но есть попсовый бит из чужих динамиков. В этом знакомстве есть естественный и ненавязчивый разговор на встрече первокурсников с нескольких потоков, несколько банок пива.       Но ничего особенного.       И Сатору не вслушивается в то, что ему говорят, изнывая от желания быть хоть где-то ещё, но знает: он будет так чувствовать себя везде. Не вслушивается, пока приятный человек не роняет в пространство между ними:       — Сугуру тоже играет! Давай я вас познакомлю!       Вообще Сатору хочет вежливо отказаться и смыться, мол, нет, спасибо. Многие люди играют, но едва ли найдётся в этой комнате ещё один играющий человек, который мог бы заинтересовать его. Музыка которого могла бы тоже что-то да значить.       Потому что Сатору уже повстречал почти всех учащихся по своей специальности — и среди них не нашлось никого выдающегося. Это значит, что новым знакомым окажется или знакомый старый, или это студент с другого факультета.       Но как можно объяснить кому-то, уже ведущему тебя против течения, насколько значимо твоё искусство? Что все те музыканты, играющие от скуки, играющие для компаний друзей, не имеют ничего общего с Сатору. Что у него со своими песнями в пределах комнаты такие отношения, которые многим и с людьми не светят.       Но он идёт против течения за сутулой спиной суетного и безымянного паренька, не в силах собрать все мысли в несколько фраз.       Ещё один поворот — Сатору не ориентируется в потоках и направлениях, не знает, куда они ведут, — и он лицом к лицу с самым, наверное, красивым человеком на свете.       Проводник небрежно сталкивает их друг с другом, мол, вот, у вас много общего: вы вроде любите звуки вместе складывать. Хлопает нового собеседника по плечу, кивает им обоим и стремительно исчезает в толпе. Может, он просто хотел свалить Сатору на кого-то ещё? И на секунду ему становится обидно.       — Сугуру Гето, — протягивает руку новый знакомый, — факультет педагогики.       Сатору сразу спрашивает в лоб, только отдалённо боясь показаться странным или слишком настойчивым, потому что хочет покончить со своими подозрениями:       — Какие у тебя отношения с музыкой?       Сугуру замирает перед ответом — ровно на мгновенье. Взмах ресниц, два бита, один удар сердца.       Пляшущий свет танцует на его скулах и теряется в черноте волос, и на это сердце стучится в грудной клетке, но Сатору не планирует его впускать в разговор, пока не получит правильного ответа.       — Серьёзные.       И Сатору этому верит. Удивительно быстро верит интонации, мозолям на пальцах — их выцепил взгляд, — тому, как Сугуру чуть склоняет голову влево и растягивает губы в приятной и опасно красивой улыбке. Она неловкая, будто ещё не прижилась на его лице, хотя и была создана идеально для него.       Сугуру жестом направляет Сатору к диванчикам и этой же рукой закрывает от толпы — шальной мини-электро-приступ цепляет сердце. Не то от такой повседневной заботы, не то от многообещающего знакомства, многообещающего знакомого.       — А у тебя?       — Тоже серьёзные. — Один, два удара сердца, тук-тук, смех первого соловья, который научился звучать, но ещё не научился петь.       Синий диван продавливается под их весом — слишком мягкий для этой вечеринки, этой атмосферы. Сатору утопает в нём и подушках, устраивается поудобнее, повернувшись полубоком к Сугуру.       Тот тоже кажется слишком мягким для этой вечеринки, этой атмосферы. Его хочется куда-нибудь отсюда украсть.       — Почему педагогический?       Он задумывается, и свет бликует в его глазах, пока музыка из динамиков стучит сердцем, стучит бессмертным барабаном.       — У меня неплохо получается взаимодействовать с детьми, я не против приносить пользу таким образом. Нам нужно больше хороших учителей, и я хочу им стать.       Карпы кои теоретически могут прожить вечность, если условия благоприятны. Эти рыбы крайне чувствительные. Хрупкие. В детстве Сатору в пруду у загородного дома родителей жили два карпа-неразлучника — потемнее и посветлее. Сатору часами мог за ними наблюдать.       — А с какого факультета ты?       — Я на музыкальной культуре, — говорит Сатору. — Ожидаемо?       Его интерес теоретически может прожить вечность, если условия будут благоприятны, если Сугуру так же хорош в музыке, как и влюблён в неё, если…       — Немного. — Сугуру коротко улыбается, и если бы Сатору не искал этой улыбки, то даже не заметил бы.       Кажется, он чертовски много улыбается, и это чертовски привлекательно.       Сначала они обсуждают ожидания от учебного года, потом — свой музыкальный опыт. Сатору говорит, что был бы не против поиграть вместе как-нибудь, и Сугуру отвечает: «Конечно». Отвечает: «Устроим».       Сатору делится, что собирает свою группу, и Сугуру не делает никакого встречного предложения.       Тот рассказывает немного про семью: он единственный ребёнок, с детства жил с мамой. Дни рождения праздновать не любит, зато любит Всемирный день моря и День весеннего равноденствия.       Не Новый год и не Белый день.       Но всё это чувствуется мучительной подводкой к главному.       Сатору никогда не был хорош в бессмысленных разговорах, особенно если его уже что-то интересует. Он не выдерживает и вдавливает своё тело в диван немного сильнее, когда наконец спрашивает:       — Хочешь пригласить меня к себе и сыграть что-нибудь? Я имею в виду — сейчас. Мне уже успели нахвалить твои скиллы, да и мозоли выглядят неплохо.       У Сатору — проблема: он не умеет думать, перед тем как говорить, и теперь видит в своей фразе что-то двусмысленное. Конечно, напроситься к кому-то в комнату поздней ночью — самое двусмысленное в их ситуации. Но он больше переживает, что выдал своё наблюдение — мозоли. На ощупь, наверное, грубые.       У Сатору — проблема: Сугуру ужасно красив. И категорически не его типаж, не входит в рамки вкусов: горчит и горит на языке. И Сатору всё равно смотрит на него и думает: «Красивый».       У Сатору — проблема: он смотрит на Сугуру и чувствует интерес. Чувствует интерес как отсутствие скуки, счастье — как отсутствие тревоги, как протянувшуюся между ними ниточку, которая, если дать ей шанс, превратится в музыкальный трос. Которой нужен только шанс, только удовлетворение интереса, что-то выходящее за рамки среднего уровня игры.       Больше совсем не хочется думать ни о микроволновках, ни о скором начале учёбы.       — А. — Сугуру выглядит смущённым. — Можно. Ну мозоли у меня действительно неплохи: я больше люблю касаться струн пальцами, чем медиатором. Хочешь проверить сам?       Он протягивает Сатору ладонь, и тот, совсем обрастая и запутываясь в нитях липкого и жадного любопытства, накрывает её своей. Они держатся за руки — и это, наверное, не то, на что рассчитывал Сугуру.       Потому что он начинает смеяться. Тёплый и тихий смех, и ладонь чуть больше, чем у него, и вовсе не такая грубая, какой представлялась, — и Сатору прошибает от этого незамысловатого, совсем не двусмысленного взаимодействия.       Мозоли на ощупь шершавые, как дубовая кора. По ним хочется провести своими мозолями на подушечках пальцев, их хочется согреть, к ним, может, хочется прижаться губами.       Он думает, что вовсе не против, если Сугуру увидел в его напрашивании в гости какой-то подтекст.       А потом он думает: «Блядь».       Думает: «Блядь» — звонко и чётко.       Но Сугуру уже согласился, и Сатору кроет дежавю: он снова идёт против течения толпы — просто с другим человеком, на этот раз уже без подружки-скуки, верной язвы.       Потому что Сатору больше не скучно. Он чувствует сейчас с точностью до наоборот: чувствует, как ему это отсутствие скуки лижет огненным всполохом позвоночный столб, ложится на плечи тяжёлой косухой.       Эта косуха ему как раз. Как раз — любопытничать, представлять себе комнату Сугуру, сдерживаться и не ускорять шаг, кусать кожу нижней губы.       Так они и идут.       Сугуру, как назло, ничего не говорит — оставляет Сатору наедине с музыкальными мыслями. Только держит таинственное, нечитаемое выражение лица и ведёт, ведёт, ведёт его по коридорам и лестницам.       Он кусает, кусает, кусает губу — до тех пор, пока на язык не бьёт железным вкус. Циклится на одном и том же действии, пока не взорвётся в чудесном микроэлектронном мире.       Стоит потрогать ранку пальцем — и та начинает жечь ещё сильнее. Не сильнее, чем когда он обгорел на море во втором классе средней школы, и не сильнее, чем жёг стыд, когда ему впервые отказали.       Почти так же сильно, как любопытство, разгорающееся ярче, ярче и ярче от каждого мимолётного взгляда на Сугуру.       Комната у того прямо противоположна всем ожиданиям, и Сатору замирает на пороге, пока Сугуру-педагогический-факультет-Гето проходит вглубь и щёлкает лампой на столе.       Кровать спрятана под лоскутным покрывалом, и Сатору надеется, что его Сугуру мастерил сам, потому что это было бы уморительно: он — со своими мозолистыми пальцами — занят сшиванием квадрата ткани с мультяшными котиками и квадрата с пышными жёлтыми розами.       На прикроватной тумбочке лежат три внушительных блистера обезболивающего и упаковка самых простых пластырей — Сатору сильно впечатляет такая расстановка приоритетов.       Потом взгляд натыкается на угол, интересующий его больше других.       Это угол, где стоит подставка для баса, который уже находится в руках Сугуру. Из этого же угла на кровать тянутся шнуры комбика — и щелчок включения Сатору пропускает мимо ушей. На корпусе располагается керамическая тарелка с низким краем, прячущая в себе два чёрных медиатора и невскрытую упаковку струн.       — Охуеть. А это что?       Сугуру сразу его поправляет, не отрываясь от настройки баса:       — Не «что», а «кто». Это Кикуко.       Имя отскакивает от зубов Сугуру приятным треском — кажется, таким, какой могла бы издавать ящерица. Сатору вдруг осознаёт, что понятия не имеет, какие звуки они издают.       — Классная!       Кикуко — ящерица красивого песочного цвета. Её дом уютнее, чем комната Сатору, — не завидовать сложно. Сейчас Кикуко косит на него тёмным глазом, чтобы удостовериться, что опасности не представляет. Потом жмурится и, кажется, сразу засыпает под лампой с рассыпчатым рыжим светом.       — Ты готов?       У Сугуру действительно совершенно нечитаемое выражение лица, с которым Сатору не знает, что делать. Поэтому он удивляется:       — Ты мне правда собираешься играть?       Сугуру удивляется в ответ:       — А разве это было намёком на что-то большее?       И в его тёмных, как чаща, глазах не видно ни одного отсвета, но в голос просачивается смешливая дрожь, затухающая разочарованно быстро. Её от Сатору не спрятать.       Он смешливо и глубоко дрожит в акустике — D5, D5, D5. Сатору интересно, как Сугуру звучит, когда смеётся в полный голос, и эти мысли дезориентируют посильнее вопроса.       — Нет? Не думаю? Нет! Не было.       — Как скажешь.       D5, D5.       У Сатору внутри зреет и зреет мучительное ожидание.       «Сыграй, сыграй, пожалуйста! Я так хочу посмотреть, на что ты способен!»       Воздух обжигает горло, когда Сугуру касается первой струны и начинает играть. Начинает играть Queen, самую популярную бас-партию из Under Pressure.       Сатору не то чтобы разочарован, но просто интерес, распалившийся за полчаса, тухнет сразу. Тухнет и оставляет после себя привкус гари и дым, слепящий глаза. Он чувствует себя обманутым.       И как только собирается остановить Сугуру и не тратить его время, тот обрывает их обоих широким слайдом от начала грифа и до шестого лада, чтобы сразу взять гораздо более оживлённый ритм мучительно знакомой песни, название которой никак не удаётся вспомнить.       У Сатору, наверное, очень сложное выражение лица, потому что он ловит быстрый взгляд исподлобья и улыбается, продолжая покачивать головой.       У Сугуру шикарная техника слэпа. У Сугуру чёткий и красивый тэппинг. У Сугуру идеальные пальцы.       Мыслительная цепочка на этом подвисает.       Кажется, из глаз сыпятся искры — Сугуру любит струны своего баса так же, как Сатору чувствует свою гитару.       Ниточка превращается в канат, который так и тянет к новому знакомому. Тянет к этому родству, как волны к берегу, как удачу к оберегу и странников на ночлег.       В этот момент Сатору влюбляется, но совсем немного. Влюбляется в чужую музыку, бесстыдство, с которым ладонь упирается в гриф, технику и её проявление. В игру Сугуру — и только её. Он очарован по уши.       И очень хочет играть вместе.       Конец звучанию кладёт ещё один слайд, и к этому моменту сомнений не остаётся: он запросто обманул Сатору легчайшей бас-партией, только чтобы впечатлить сильнее.       Сугуру знает, что хорошо играет, а ещё он хвастун.       — Как тебе?       — Ну, учитывая, что это была почти идеально сыгранная партия в Tommy the Cat… На троечку.       Название песни наконец-то стук-тук-тук-чится в черепную коробку, ложится на язык с лёгким акцентом.       — Что я могу поделать, если ты меня так смущаешь и волнуешь? — мягко, невозможно мягко.       Сугуру весь совсем заласканный сумраком: и его черты лица с робкой тенью от лампы, и его объёмная футболка, и его шелковистый голос. Ему бы микрофон в руки, а лучше диктофон. Такое надо сохранять на плёнку, а не на цифру.       Чтобы память об этой мягкости осталась бессмертной.       Сугуру разводит руками и улыбается, наверное, совсем не имея в виду мягкой фразы, которая опять стучится из груди Сатору заходящимся сердцем. Он просто его дразнит. Или же у того память хуже, чем думал.       Или?..       Но Сугуру — это уже не тот, кому можно с лёту задать вопрос с претензией и отказать: «Нет, ни в коем случае, никаких намёков».       Теперь Сугуру кажется совсем нереальным, нечеловечески красивым, чертовски талантливым. И ничего ангельского — ни во взгляде, ни в уголке губ, что тянется вверх, когда голос Сатору ломается на попытке подыграть:       — Думаю, с этим что-то да можно сделать.       Сатору пытается, правда пытается.       И после этого Сугуру откладывает бас и тянется к нему — глаза закрываются на чистом инстинкте, сердце заходится чистым адреналином, в мыслях тоже кристально чисто.       Сугуру пахнет чем-то хвойным и терпким, и Сатору вспоминает первую ассоциацию: ужасно красив. Горит и горчит на языке.       Во рту пересыхает от того, как ему хочется сейчас почувствовать хвойную горечь на языке. Но Сатору распахивает глаза, пугаясь близости: Сугуру смотрит на него потемневшим взглядом, в сантиметре от столкновения молекулами, дышит почти в губы.       И смотрит.       У Сатору ползёт импульс по языку, и он не понимает, чего хочет больше — бить или бежать. Поддаться или тлеть.       И когда из груди вырывается с корнями тяжёлый вздох, граничащий со всхлипом, он почти решается. Когда этот судорожный вздох чуть не позволяет ему качнуться вперёд и преодолеть несчастные сантиметры неопределённости.       Сатору вскакивает и вылетает за дверь быстрее, чем успеет ещё хоть что-то подумать.       Потому что Сугуру — такого Сугуру — слишком много. И очень опасно находиться настолько вблизи с кем-то вне своего привычного типажа, с кем даже не знаешь, как взаимодействовать по-человечески.       После этого Сатору засыпает с трудом, а от инстинкта взять в руки гитару внутри сворачивается клубок воспоминаний, отдающий хвойной горечью.