постмодерн микроволновки

      В сумке Сугуру, помимо учебных принадлежностей, жжётся медиатор, найденный на полу после чужого побега. Жжётся почти буквально: он чувствует исходящие от него волны тепла, подобные тому жару, что излучал сам Сатору при их близости вчера.       Что медиатор принадлежит ему — сомнений нет. Сугуру, во-первых, не особо часто ими пользуется, а во-вторых, не пользуется цветными. А медиатор Сатору ярко-розовый, запачканный чернилами, протёкшими, должно быть, когда-то в кармане.       Он въехал в общежитие поздно, и ему отдали одну из последних комнат, которую даже долго обустраивать не пришлось. Покоцанные снизу обои, скорее всего кошкой, и оставшийся терпкий запах средства для мытья полов — те выдраены на славу.       Сугуру раскладывает вещи по местам: одежду — в шкаф, тетради — в стол и тумбочку. Бас и всё для игры располагает в одном углу, кладёт медиаторы в керамическую тарелку, зная, что они покроются пылью. Чтобы было привычно и по-домашнему, оставляет на прикроватном столике обезболивающее и кучу пластырей, которыми раньше заматывал пальцы и изо всех сил не царапал себя до шрамов, а потом ими же заклеивался на первом месяце игры. Частые головные боли преследуют его и в кампусе тоже — половина блистера уходит за несколько дней. Сугуру раздумывает над тем, чтобы найти средство посильнее и эффективнее.       Террариум с Кикуко стоит у одной из стен, и это — отдушина для глаз. Зелёный уголок. Ей по барабану, по бубну и крохотной музыкальной тарелочке: переезды и перемещения не меняют ничего, кроме вида за стеклом.       Сугуру ей завидует.       У него переезды всегда проходили если не сложно, то нервно: новое место — новый ты. Сложно оставаться собой, когда так велик соблазн примерить свежий образ, немного отличающийся от обычного. Притвориться смелее, чем ты есть на самом деле, а потом удивиться — тебе идёт смелость. Тебе идёт инициативность. Тебе идёт общение с новыми людьми и улыбки.       Так и вышло, что с каждым переездом и сменой обстановки Сугуру становился немного другим, немного лучше. Постоянной остаётся любовь к игре и его питомцы: сначала была ящерица, потом — змея, а после неё опять появилась ящерица — бородатая агама по имени Кикуко.       Сейчас Сугуру легко даётся корить себя за вчерашнее, потому что лучше стать с этим взаимодействием не вышло. И правда, что это было? Надо было или двигаться шустрее, или сдержать этот инстинктивный порыв. И пока Сатору не вылетел за дверь, Сугуру был уверен: они флиртовали.       Хотя быстрее прижаться губами к его не вышло бы всё равно: тот испускал не просто тепло — воздух рядом с ним весь разряжен кислородом. Двинешься — обожжёшься. Так же всё поджимается внутри при близости оголённых проводов, чистым электричеством.       И это электричество — сам Сатору.       Подобное вовсе не в манере Сугуру: он себе такого обычно не позволяет. Но под сердцем глухо ноет жажда стать ближе, а фильтр сгнил, и бесцензурный флирт, кажется, всё испортил.       Поэтому, когда Сатору, искрясь неловкостью, появляется под дверью, Сугуру не верит своим глазам.       — Чувак. Ты хочешь со мной только играть в группе. Точно?       Он прислоняется к дверному косяку и с подозрением смотрит на него: Сатору выглядит как человек на грани панической атаки. Выглядит как человек, выползший из ада: у него взмок лоб, и теперь чёлка влажно и мягко вьётся. У него дрожат руки, которые крепко — до побелевших костяшек — сцепили в замок перед собой.       Он всё равно отвечает голосом ниже обычного:       — Да. Ты мне нужен исключительно как басист.       Сугуру поднимает бровь. Медленно.       И Сатору сглатывает.       — Извини, но участие в создании музыкальной группы не входило в мои планы на год. Тем более после того, что ты учудил вчера.       Он перебивает, горячо и торопливо:       — Вчера ничего не было. Говорю же: ты меня не интересуешь в романтическом плане. Спроси кого угодно — типаж у меня противоположен тебе.       — Прямо-таки «кого угодно»?       Хмурый, тяжелее свинцового осеннего неба взгляд исподлобья — Сатору больше не паникует, а защищается.       — Короче, я тебя не нахожу привлекательным. Только твою музыку.       Сугуру смотрит ему в глаза мучительно долго, оттягивает момент, раскладывая для себя на слова его радужку — глубокий цвет апрельской синевы. Думает: «Интересно, стоит ли оно того?»       — Хорошо.       — Что? — Сатору дёргается, будто ему дали пощёчину, а не желательный ответ.       — Я буду твоим басистом. Если мне понравится состав группы. Представишь нас?       Когда Сугуру даёт зыбкий шанс и потенциальное согласие из чистой и сложной симпатии к вокалисту, тот ловит боль, похожую на ожог в области сердца — быть может, электрический. Одна вспышка — и в него что-то впаяно. Быть может, предчувствие.       — Первая репетиция, кстати, началась минут десять назад, поэтому да.       Одна из немногих вещей, которые Сугуру успевает узнать о нём: Сатору пропускает свои же репетиции. Конечно, чтобы привести туда басиста, но только ли это?       Как оказалось, группа собирается в покинутом всеми богами бывшем кабинете химии. Столы бесцеремонно сдвинуты к стене, рядом — несколько удлинителей и сплетение проводов. Там же потихоньку вскипает угрюмая девчонка, скрестившая руки на груди; она мрачнеет при виде Сатору, но ничего не говорит. За барабанной установкой классического чёрного цвета ритмично давит на педаль пацан, его можно назвать колючим и ни капли не ошибиться. Как только они переступают порог, тот прожимает вторую педаль — и барабан низко ухает.       — Басист? — Приветствие такое себе.       Сатору кивает с кучей энтузиазма, с тележкой энтузиазма. На тележке — и багаж, и ручная кладь. Сам Сугуру отвечает:       — Возможно. — У него в голове только недоумение: если хорош, почему сбежал? Бред, какой же бред. Отвратительная идея — эта группа, конечно.       Сугуру в таких смешанных чувствах от обстановки, что не сразу замечает парня в чёрной приспущенной маске, отдыхающего у стены под маркерной доской. Тот кивает Сатору и коротко машет им обоим. Сугуру машет в ответ.       Он чувствует себя так, будто попал в совершенно новый — подводный — мир, и прощается с пузырьками воздуха, несущимися к поверхности и слепящему солнцу.       Зрение плывёт пятнами Роршаха — их никак не расшифровать. Результат теста значит: ты, Сугуру, не в порядке. Совсем-совсем не в порядке. Когда ты даже глаз не закрываешь, а у тебя чернильные пятна, то это две станции до конечной, это пробоина в лодке размером с кулак, это трубы страшного суда.       Лучше бы всё плыло леопардовыми пятнами, тигриными полосками — да чем угодно, кроме клякс. Сугуру совсем не знает, что делать. Его коротко бьёт дрожь, как электрические вспышки, но он упорно притворяется, будто ничего не происходит. Притворяется, что в адеквате. Это, конечно, неправда.       Никакого электричества с Сатору больше не наблюдается, и в этой ситуации Сугуру остаётся наедине с кучей незнакомцев. Рука с покоцанным чёрным лаком автоматически тянется к шее и тупо царапает заднюю часть, скрытую под волосами, тянется к самой обычной, мерзкой привычке, въевшейся раньше, чем он начал и успел полюбить играть.       Точно, а в этом и разница — играть он любит.       Бездумное действие возвращает в реальность: Сатору уже настраивает гитару, и после краткого согласования, куда подключаться, Сугуру в полной мере ощущает вес баса, тянущего плечо.       — Я Мегуми, кстати, — представляется барабанщик, почёсывая колено в рваных джинсах одной из палочек.       Девчонка, опомнившись, подходит к Сугуру и протягивает ладонь:       — Утахимэ, менеджер этого безобразия.       Рукопожатие крепкое и уверенное. Сатору, — должно быть, недовольный, что внимание ему не уделяют, — показывает ладонью на парня за синтезатором.       — Это Инумаки! У него проблемы с голосовыми связками, поэтому он обычно молчун.       Инумаки опять машет — Сугуру опять машет в ответ.       Он пытается разложить по полкам, как взаимодействовать с Сатору, если учитывать контекст их знакомства. Пытается, правда пытается, но полок не хватает. Он открывает ящик, чтобы оставить там каждое из «почти» между ними, но его не хватает тоже. Как бы всё сложилось, если бы они всё же поцеловались?       Репетиция проходит неплохо — неплохо в плане, что они просто устраивают джем-сешн и отталкиваются от того, как получается взаимодействовать. Сугуру и Мегуми моментально ловят смешинку и общий настрой — переговариваются бас-линией и барабанной дробью.       С музыкой сразу становится проще: полочки растут и вмещают в себя всё нужное и ненужное, вбирают — нет, впитывают — неловкости. Они просто играют вместе. Вместе друг с другом и ещё тремя людьми в этой комнате.       И всё в порядке.       Утахимэ всё пишет: то видео их сессии на цифру, то что-то карандашом в блокнот. Когда хищный глаз камеры уставляется прямо на Сугуру, тот невольно приосанивается и вообще вспоминает, что в этом пространстве и с чужими взглядами взаимодействует, а не воспринимается исключительно на слух. Должно быть, в таком случае кусать губы и высовывать язык — немного странно.       Потом Сатору предлагает:       — Может, добавить типа искрящести?       И Сугуру, и Мегуми выдают очень похожий ритм. Каждый понял «искрящесть» по-своему, по-общему. Именно тогда Сугуру смиряется, что задержится здесь точно. Потому что людей понимать в целом сложно, но когда вы сходитесь взглядами на музыку, то это новый вид сближения.       Вспомнив про схожесть взглядов, Сугуру бросает свой на Сатору: тот сосредоточенно кусает ноготь, что-то строча в блокнот. Потом отрывается, наигрывает что-то, кивает себе и возвращается к записям. Похоже, все ребята занимаются своим, и Сугуру воспринимает это как повод познакомиться с ними поближе.       Со всеми, кроме Сатору. Отвлекать его не хочется: уж больно он красивый, когда уходит в себя. Чисто объективно. Нет, от этого правда больно — тупо тянет в грудине. Но Сугуру теперь кажется, что группа — неплохая идея.       Даже если одно дело — любопытство и влечение к вокалисту, совсем другое — построение связи с остальными участниками.       — Утахимэ, а почему ты стала менеджером этой группы?       — Менеджером я стала, потому что задолжала этому придурку, — кивает она на Сатору. — Мы учились в одной школе, а когда поступили в один колледж, он решил нагрузить меня морокой с оборудованием и записью репетиций — «на случай неожиданной славы».       — А вы куда-то выкладываете эти видео?       — Вообще мы постим некоторые песни на «Ютьюб», но Сатору придумывает названия вроде «Группа студентов играет ЗАЖИГАТЕЛЬНУЮ песню, СМОТРЕТЬ ВСЕМ!» или «Студенческая группа устроила красивую джем-сешн». Мегуми, кстати, вовсе не студент, а двоюродный брат Сатору, и его тоже заставляют сюда приходить.       — Получается, по своей воле здесь только Инумаки?       Утахимэ качает головой.       — Инумаки здесь потому, что ему нравится игра Сатору, и потому, что ему нечего делать.       Сатору, подслушивающий их краем уха, присоединяется к разговору:       — Рад знать, что мою игру никто из присутствующих вроде не ненавидит.       — Она неплоха.       Даже симпатия к Сатору, что могла бы стать минусом, вдруг кажется чудесным дополнением и новой забавой, — почему бы не сыграть в группе с ним? Почему бы и нет, если атмосфера хороша, другие люди знают, что делают, и даже имеется менеджер. Почему бы и нет, если есть возможность сыграть на настоящем концерте и выйти со своей любовью за стены собственной комнаты.       Солнце уже красит кабинет в рыжий, когда все практикуются по отдельности после краткого обсуждения деталей — без ажиотажа, что могло бы быть обидно. Но в конце концов, Сугуру сам под потолок от радости не прыгает, а испытывает только чувство удовлетворённости: ему есть с кем играть.       Инумаки на полу что-то пишет в толстую тетрадь, Мегуми залипает в телефон и бьёт педаль барабана, служа метрономом для Сатору, что-то наигрывающего себе. Утахимэ рассматривает Сугуру, даже не скрываясь, и он обращается опять к ней как к самому понятному человеку в комнате, помимо барабанщика:       — А у группы есть название?       Кажется, замолкает вся вселенная. По тому, как Сатору садится вдруг ровно и скрещивает ноги, становится понятно, что ответ отрицательный.       — Серьёзно? — Мегуми приподнимает бровь, пока Утахимэ фыркает в кулак.       — Вообще я пишу про любовь — можно что-то об этом.       Сугуру представляет, как они называют группу «Любовный Романс» или «Красная Роза». Или вовсе Love is.       Ситуация совершенно невыносима, и чтобы справиться с ней, приходится поддаться инстинктам — опять дразниться и припоминать сказанное в цветном сумраке.       — Я думал, у тебя уже серьёзные отношения. С музыкой. Про неё пишешь?       Сатору розовеет щеками — не то от смущения, не то потому, что распалился от этой ситуации. Он открывает рот, но Мегуми перебивает:       — Можно в название включить что-то про искусство, раз хочется серьёзное. Типа какого-то термина. Выйдет постиронично, я думаю.       — Нет-нет, никакой иронии, — широко улыбается Сугуру, всё ярче себя же закручивая в этот разговор, в эту атмосферу. — Если пост, то только модерн.       — Постмодерн. — Утахиме поворачивается к Сатору. — Не слишком просто?       — Можно постмодерн чего-то.       — Чего, например?       — Рока? Или любого другого стиля, в котором вы играете? Или постмодерн золотистого ретривера? Постмодерн постиронии?       — Микроволновки! — наконец рванул Сатору. — Постмодерн микроволновки.       Первым начинает беззвучно подрагивать плечами Инумаки, за ним над Сатору заливисто смеётся Утахимэ.       — Микроволновки, так микроволновки. — Сугуру мирно поднимает ладони. — Кто-то против?       Никто против не оказывается, и, покончив с этим, он опять поворачивается к Сатору. Хочется послушать его вне джем-сешн, вне становящейся комфортной обстановки репетиции.       — Может, похвастаешься мне игрой лично? А то я немного не распробовал на джеме.       Сразу хочется вмазаться в стену, может, ещё куда-то, чтобы наверняка, потому что они вроде как решили, что никто никого не привлекает. А Сугуру вылезает с такими сомнительными предложениями — сомнительность видно по взгляду, который Утахимэ на них бросает. Подозрительный.       Сомнительности, кажется, не замечает только Сатору, потому что он сразу сияет идеальной улыбкой и соглашается с кучей энтузиазма:       — Давай! Но чуть позже. Я сейчас работаю над песней.       Улыбается Сатору навылет.       А над песней он работает… интенсивно. Это видно по тому, сколько эмоций успевает сменить его лицо, и по тому, насколько легко их определить, если знать основы сложения мелодии и текстов.       Вот он недоволен тем, как ломается ритм, вот не понимает, какую подставить рифму, а вот у него всё складывается — и музыка с текстом плавно друг друга дополняют. Если приглядеться, можно заметить, как Сатору дёргает ногой в такт мыслям, когда стопорится — замирает всем телом.       Стараясь особо не палить своего интереса, Сугуру раскладывает из сумки блокнот и открывает пособие, чтобы заняться первой домашкой, потому что учиться он привык хорошо и никакой Сатору Годжо его отвлекать права не имеет.       …Но всё равно отвлекает.       Заканчивает Сатору незаметно: у Сугуру всё же выходит сконцентрироваться на заданиях и, когда он выныривает в тишину пустого, за исключением двух студентов, кабинета, чувствует на себе взгляд. Чувствует волосками, встающими дыбом на шее, как у потревоженного кота, и сначала игнорирует это, а потом сдаётся — смотрит на Сатору — в глаза.       Интересно, насколько многое ему позволялось за красивые глазки?       Наверное, многое.       — Что тебе сыграть?       Сугуру задумывается, но в голову не приходит ни-че-го вообще. Поэтому он просто ведёт плечом.       — Что захочется.       И Сатору делает паузу, а потом улыбается коротко и остро — это улыбка-нападение, улыбка-выпад.       И играет Under Pressure.       Сугуру держится от того, чтобы не засмеяться, потому что знает, что будет дальше. Дальше Сатору глушит аккорд и спрашивает:       — Не с той ноги начали, да? Давай по новой.       И перебирает что-то очень быстрое, мелодичное и красивое пальцами. Выделывается изо всех сил — это видно по ещё одной острой улыбке, которую при Сугуру он не посвящал никому другому. Сатору приподнимает бровь, будто спрашивая: «Ну? Хорошая ответка вышла?»       Он играет быстро и технично — что-то из Metallica, что-то сложное. Сугуру не думает об этом, а просто смотрит на сосредоточенное лицо Сатору, на его руки, острые плечи и любовно вылепленные ключицы, выглядывающие из широкого выреза футболки. И думает:       «Нет».       Думает:       «Это была отвратительная идея».       Потому что Сатору — такой Сатору — красивее любого смертного раз в сто. В этот момент случается несколько вещей: во-первых, Сугуру осознаёт, что находится в опасной близости от чувств, а во-вторых, атмосфере не поддаться невозможно. Весь Сатору — атмосфера.       А именно — предгрозовое напряжение в воздухе.       И тогда Сугуру начинает просчитывать пути отступления.       Вариант 1. Запоздало отказаться всё же от участия в группе.       Плюсы: отказаться от участия.       Минусы: запоздало.       Результат: шанс на успех — 35%, возможные последствия — странная репутация.       Вариант 2. Фальсифицировать свою смерть.       Плюсы: исчерпывающее оправдание.       Минусы: сложно для исполнения.       Результат: шанс на успех — 60%, но придётся придумывать новую личность и учиться врать. Сугуру плохо врёт.       И выбирает третий вариант.       Когда Сатору заканчивает играть, он честно говорит:       — Ты очень хорош.       И больше ничего рискованного. Никаких улыбок, никаких выпадов, никакого притяжения. Ну или это то, что он себе обещает, заочно зная: получаться будет плохо, а с группой всё получаться будет замечательно.       — И я согласен быть твоим басистом. — Он возвращает ярко-розовый медиатор. — Вашим басистом.       Шанс — из симпатии к вокалисту, согласие — из симпатии уже к группе. К «постмодерну микроволновки».