постмодерн микроволновки

      Сугуру думает: «Вау», когда впервые запускает пятерню в волосы Сатору.       Он думает: «Какие же они кошмарно мягкие».       А потом Сатору начинает реагировать, и хочется всё чаще выводить его на реакции.       Реагирует Сатору сладко-сладко — и на это до ужаса легко подсесть. На то, как он заливисто и звонко смеётся над чёрным юмором Сугуру. Так звонко, что вот-вот — и лопнут окна, хлёстко поцелуют скулы румянцем. Так легко его скулы наливаются красным, когда Сугуру треплет волосы или задевает плечом, что хочется приблизиться и откусить этот наливной — переспелый — плод. Так очаровательно Сатору тает от маленьких подарков, что хочется их делать всё чаще.       Но Сугуру держит себя в руках, конечно.       Он не приближается на расстояние поцелуя — расстояние осколочного выстрела. Сугуру делает маленькие подарки не только Сатору, но и всей группе. Но в восемь часов вечера прошлого воскресенья тот касался его руки на секунду дольше, чем следовало, и в Сугуру расцветает уродливая — пока что подавляемая волей — жажда.       Они остаются наедине чаще из-за совместных репетиций, и Сугуру покадрово видит свой крах.       Щелчок.       Предшествующая краху рука на чужой — тёплой и крепкой — спине. Мурашки, пробивающие Сатору в этот момент.       Свой сердечный ритм, предательски подскочивший.       Щелчок.       Его хриплое «умница», потому что Сугуру даёт себе поблажки. Сатору хочется хвалить.       И о нём хочется заботиться — это отдельная проблема.       Щелчок.       Их соприкасающиеся колени на репетиции. Никто не отстраняется, и они продолжают играть, трогая друг друга совсем тихо, шёпотом даже.       Утахимэ подозрительно смотрит с противоположного конца зала.       Щелчок.       Сугуру приходится напоминать себе о каждом вдохе, потому что, оказывается, это ни хрена не автоматизированный процесс. Он задыхается: воздуха недостаточно, но продолжает качать его изо всех сил. Кислород разбивается о внутренности грудной клетки, но не приносит долгожданного облегчения.       Хочется вцепиться в шею, чтобы хоть как-то вернуться в реальность, но возможности такой нет.       Щелчок.       Кажется, это не похоже на простую симпатию к вокалисту твоей группы. Кажется, здесь что-то немного сложнее.       Почему всё всегда сложнее, чем могло бы быть?       Щелчок.       Сладко-сладко, когда Сатору улыбается навылет, вяжет на языке, как терпкая хурма, вяжет артерии и вены в немыслимый узор — сердцу мало кислорода, сердцу мало кислорода.       Щелчок.       — А мне кажется, что у них точно что-то… — Мегуми прилетает тычок под рёбра от Утахимэ, как только Сатору и Сугуру пересекают порог после совместного перекура.       Уже три месяца как группа обзавелась басистом. Июнь не щадит Токио. Солнце превращается в круг всё раньше, теплеет стремительнее — и погода, и Сугуру.       Дыхание сбивается одновременно — у Мегуми и у Сатору. По разным причинам. Сугуру хочет впитать тяжёлые выдохи последнего своими губами. Это вкачивание воздуха в лёгкие качает сейчас лучше любого джема, лучше всего, что они вчетвером музыкально разделили.       Сугуру не слепой и не глухой: он чувствует чужие взгляды, обращённые на них, знает, что все замечают ненавязчивые касания и переглядки. Внезапно свободный ворот чёрной футболки оверсайз начинает душить у самого горла.       Да, когда тебе по-сложному симпатичен Сатору Годжо, иначе это чувствоваться и не может. Симпатия к Сатору Годжо берёт тебя штурмом, как если брать одну из его идей, берёт тебя гарпуном между лопаток и капканом где-то в щиколотке, берёт ледяными пальцами за горло и сжимает, сжимает, сжимает. Лишает кислорода, воли, желания бороться.       А Сугуру зачем-то ещё борется — вот глупый.       Всё это время можно было бы просто вжать его в любую вертикальную поверхность и поцеловать — так, как хочется уже давно. Почувствовать зубами кадык, пройтись языком по мочке, а чуть позже, по ходу развития событий, выпустить из себя «ах, извини», но только без второго слова. Хотя чёрт с ней, с этой фразой. Зачем вообще говорить?       Репетиция проходит как-то скомканно и быстро. Сугуру выныривает только под конец и понимает вдруг, что всё это время играл для других, но сейчас остался лишь Сатору. Они опять наедине. Собирают вещи и скручивают провода — кажется, Сатору нравится упорядочивать музыкальные аксессуары. В ровные мотки совсем не вписывается дека скейта с кучей педалей на подтёкшем суперклее.       А потом они опять выходят на перекур, перед тем как прощаться, и Сатору ведёт себя странно. Это чувствуется в изломе плеч, судорожной полуулыбке, напряжённо сведённых бровях — он будто сам не знает, куда себя деть. И Сугуру не придумывает ничего лучше, чем потрепать его по голове — раз, два поглаживания. Затем немного пройтись ногтями по густым волосам на затылке.       — Ну ты чего? Мы все тут ради твоих хотелок. Что тебя тревожит сегодня?       Сатору быстр на ответ:       — «Все»? И ты тоже?       Наверное, это шутка. Или полушутка. Но Сугуру отвечает серьёзно или полусерьёзно:       — Конечно. Я — в первую очередь. — А потом зачем-то добавляет уже полушутливо, отсылаясь на их знакомство: — Ты же меня та-а-ак привлекаешь.       Сатору дёргает. Нет, правда, будто за ошейник. Он поднимает опешивший взгляд, но, увидев что-то своё на лице Сугуру, растягивает губы в улыбке:       — Ага. Это всё у нас — трёхмесячная прелюдия.       Сугуру Гето эти перешутки штормят всерьёз.       Щелчок.       — Да хрен его знает. Просто к Сатору все относятся как к нежному ребёнку, а он… Ну… Забияка. Не нежный вообще.       Сугуру активно поддерживает:       — Да-да! Лучшее слово на свете, очень подходит ему. Ещё зараза или заноза. Но знаешь, в таком плане…       Мегуми, оказывается, давно хотел с кем-то обсудить старшего брата со своими тараканами, а Сугуру подвернулся под руку как главный в группе по подъёбам над ним.       Он успел уже погрузиться в полную историю семьи Годжо, послушать про совместное детство и узнать причину тому, что сейчас Мегуми с Сатору периодически цапаются по мелочам, хотя объяснение и не нужно — братья же. Тем более с разницей в возрасте.       Сатору появляется в дверях, и Мегуми тихо прыскает, а у Сугуру тянет, тя-а-анет где-то под сердцем.       Щелчок.       Фасад нормальности ситуации рушится с сокращением дистанции и сдвигами тектонических плит их личных границ. Рушится с характерным щелчком — так, кажется, звучит прокрутка барабана в револьвере.       Холостой выстрел — Сугуру получает номер Сатору от Утахимэ и пытается разбудить того на раннюю репетицию. Потом сдаётся и, немного поплутав, идёт к нему — дверь оказывается открытой.       Все решили доверить такое важное дело Сугуру единогласно. Он подозревает, что больше никто возиться с Сатору не хочет.       Сатору спит как принцесса: одеяло по грудь, сцепленные руки в замок, на глазах — маска для сна голубого цвета, в тон постельному белью. При беглом осмотре комнаты в глаза бросается микроволновка, торжественно стоящая посередине столика на высоких ножках. На её дверце написано белым маркером большими и читабельными буквами: «ПОСТМОДЕРН».       Рассвет заливает пространство, и это нечестно — как можно проспать такую красоту? Как можно проспать совсем жёлтую от солнца комнату, солнечных зайчиков, скачущих по твоей красной футболке? Как можно проспать пташек, нахохлившихся на ветках за окном?       Это — беспредел.       Поэтому Сугуру с замирающим сердцем приближается и… опускается перед кроватью на колени. Потому что перед Сатору неизбежно хочется именно так и поступить.       Находит рукой плечо и осторожно касается с надеждой, что этого не хватит, чтобы разбудить. Потом ведёт выше, гладит шею, обмирая внутри. Кладёт ладонь на щёку — и у Сатору во сне сбивается дыхание.       Сугуру возвращает руку на плечо, немного трясёт.       — Доброе утро, принцесса.       Щелчок. Холостой.       Сатору сразу отмахивается, когда его треплют за щёку.       — Ну что, принцесса, кто обидел?       — До сих пор не понимаю, почему ты меня так называешь.       Сугуру объясняет в пятый раз, но сейчас всего двумя словами:       — Спящая красавица.       Сатору смешно отводит взгляд, и у него покрываются робостью кончики ушей.       — Крас… Ага. Ладно. Спасибо.       Щелчок.       Утахимэ подходит к Сугуру и неловко задаёт, кажется, самый глупый и ожидаемый вопрос:       — А вы с Сатору… Ну… вместе?       Когда ей отвечают «нет», она удивляется так, будто бы со стороны правда можно подобное предположить. Сугуру же, наоборот, старался делать всё, чтобы убедить всех в противоположном. В том, что Сатору ему романтически не интересен.       Получалось, похоже, плохо.       Щелчок.       Наступает сессия. Другие ребята появляются на репетициях всё реже, а Сугуру продолжает приходить. Приходить и делать проверочные варианты, играть с Сатору, болтать обо всём подряд — и это всё больше похоже на времяпрепровождение обычных друзей. Если бы не шторм под рёбрами. Если бы обычный друг так отчаянно не флиртовал, а потом не пытался подать это как шутку.       В конце концов Сатору, обуреваемый, должно быть, теми же мыслями, теми же бурями, предлагает:       — Хочешь завтра посидеть у меня?       Первый и последний раз Сугуру был у него в комнате, когда тот всю ночь учился и проспал репетицию. Первый и последний раз Сугуру был у него в комнате, когда узнал, как чья-то щека может ложиться в его ладонь.       Поэтому находиться там с разрешения владельца чувствуется иначе. Сугуру устраивается на полу, не совсем отдавая себе отчёт о происходящем — Сатору тоже выглядит немного нервно.       Выглядит как опасность, а власти над самим собой у Сугуру уже мало — борьба истончилась. Это крайне рисковая ситуация, потому что в последний раз они чуть не поцеловались, когда оказались наедине в чьей-то комнате. Сугуру никак не устанет жалеть об этом чуть не.       Он смотрит на Сатору, его аккуратные пальцы, обкусанный ноготь на указательном, родинку под подбородком, что хочется попробовать на вкус. Смотрит на его растрёпанные по-домашнему волосы и смешливые глаза и искренне пытается не сойти с ума.       Комната очень характерная — Сатору узнаётся в каждом из постеров, в каждом стикере на ноутбуке, в каждом цветном карандаше, забытом тут и там.       Он что-то говорит про новую группу, которую заслушивает последние дни, и Сугуру пытается поддержать диалог:       — Точно. У них лид красивый.       — Красивее, чем я? — хмурится.       Выражение лица сложное, как у опешившего котёнка. Как так? Неужели и хвост длиннее, и усы пышнее? Сугуру, не задумываясь, отвечает совсем уж медово:       — Нет, Котёнок. Не красивее тебя, конечно.       У Сатору дёргается бровь, будто его ударили, а не сделали комплимент. Будто его обидели, а не подарили уже второе прозвище.       Но он ничего не отвечает — только тупит взгляд в тетрадь и начинает раз в пять усерднее что-то вырисовывать на полях карандашом, вместо того чтобы делать само задание.       Щелчок.       Сатору просит:       — Накрасишь меня?       И Сугуру… Сугуру хочет так много рассказать ему. О том, как боялся поездов; как рифмовал на глагол, думая, что станет поэтом, а стал басистом; как воровал первые поцелуи, думая, что это забава, и даже не подозревал, какое значение будет иметь один неслучившийся.       Сугуру хочет рассказать, как обдирал коленки на скейте, ужасно похожем на деку с педалями Сатору; как боялся сдавать кровь, а потом в один день взял и навсегда перестал.       Сугуру хочет узнавать и слышать Сатору тоже. Им нужно так много друг другу сказать, им нужно так много ещё обговорить. Сугуру выламывает совсем невыносимой жаждой.       — Зачем мне тебя красить?       Сатору кусает свой розовый медиатор — может, даже тот же, что он ему возвращал.       — Мне кажется, это будет весело. Многие группы делают мейк для сцены, а наш звёздный час всё ближе.       Сатору всё чаще в последнее время говорит про какой-то звёздный час. Зачем-то торопит Утахимэ с публикацией материала, подгоняет Мегуми учить ноты и вот вздумал мейк попробовать. Его просьба сейчас обусловлена тем, что однажды он заметил коробку с косметикой под кроватью Сугуру: монохромные палетки, белая тоналка, подводка — ничего серьёзного.       И с тех пор, похоже, Сатору вынашивал эту просьбу.       Сугуру смотрит на него: растянутая домашняя футболка с каким-то мультиком, розовые носки с красными сердечками — сто процентов кто-то подарил на День святого Валентина. Он лишь надеется, что это была не какая-то девочка и не бывшая самого Сатору.       Только представив это, он хочет зажмурить глаза до бензиновых пятен, лишь бы не видеть образ-сценку.       Но Сугуру соглашается:       — Хорошо.       — Правда? — Сатору не верит.       — Правда.       Он вытаскивает из-под кровати пыльную, вовсе не такую внушительную коробку, и пульс спринтует обратно с мёртвой точки — Сугуру чувствует своё сердце в горле.       Сердцу мало кислорода, сердцу мало кислорода, когда он набирает на два пальца праймер и мажет на щёки, нос и подбородок. Это первый раз, когда он касается лица Сатору честно и с разрешения. Под рёбрами расцветает что-то уродливое — что-то, что может вырасти даже без кислорода. Скорее всего, оно радиоактивное.       Мягко. У Сугуру нет спонжа, поэтому он всё делает осторожными похлопывающими движениями. База немного липкая, кожа Сатору безумно мягкая, а сердцу всё ещё мало кислорода.       Потом — консилер и светлая тоналка. У Сатору дрожат ресницы, когда Сугуру его касается. Примерно так же у него дрожали ресницы, когда они чуть не…       — Можешь посмотреть наверх, Котёнок?       Румянец пробивается даже сквозь тон, когда Сугуру осторожно подводит Сатору нижнее веко чёрным карандашом и ведёт две тонкие полоски вниз от середины ресничной линии.       Сердцу мало кислорода, даже несмотря на такое громкое дыхание Сугуру, на мерные выдохи Сатору, на живой кампус, где никто и не подозревает, чем занимаются два парня из одной музыкальной группы в комнате с постерами и надписью «ПОСТМОДЕРН» на микроволновке. Никто и не подозревает, насколько это невинно, но волнительнее любой пошлости.       Ласково звать Сатору — с надеждой, что если зовёшь, а к тебе приходят. Если зовёшь ласково — и остаются рядом. Это что-то да значит. Это новый слой кожи — несбрасываемый и наросший. Вросший — в Сугуру, в его манеру общения с одним-единственным человеком.       Щелчок. Не холостой — навылет.