постмодерн микроволновки

      И вот тот ужасный момент — гусеницы превращаются в бабочек, потому что Сатору сходит с ума: Сугуру с ним флиртует.       Невозможно, чтобы это было не так.       У него вспыхивают уши, щёки, скулы, мозг. Воспалённый мозг. У него горят ладони в три утра, а может, в пять, когда он печатает в заметки текст новой песни. Той, что никому не покажет.       Лезть в свои чувства сейчас — это всё равно, что лезть мокрыми руками в сбоящий электрощиток. Не влезай — убьёт.       А мокрыми руками куда-то залезть у Сатору будет возможность совсем скоро: у одной из дальних родственниц есть свой отель в Камакуре, и с этим ей нужна помощь. А у него — каникулы, желание прокатиться несколько часов на поезде, отсутствие других планов на лето, потому что все из группы разъезжаются по домам, кроме Сугуру. Сатору понятия не имеет, что он собирается делать, но этих совместных репетиций — вдвоём, наедине — достаточно, чтобы хватило на всю жизнь. Чтобы не жалеть о потраченном времени.       Сатору настолько переполнен эмоциями и флиртом, что чувствует себя совсем уж потерянным. Потерянным среди мыслей, как уместно будет отреагировать, как уместно будет взаимодействовать, как уместно притвориться, что не проснулся от прикосновения к щеке знакомых мозолистых пальцев и что его гусеницы уже не превратились в бабочек и не режут изнутри, грозясь вот-вот вспороть брюхо.       Рушиться, когда твоё тело — храм, гораздо сложнее, чем может показаться. Это не подломившиеся колени — тебя распарывают по швам, по стыкам камней. Нитки трещат как лопающиеся струны, куски ткани и мрамор, падают на пол как домино или, может, как башня в «Дженге». Тело Сатору — храм, и он рушится.       Но скоро будет море. Скоро будет крик чаек вместо сердечного надрыва, скоро будет морской блик вместо тактильных порывов, скоро будет влажный и солёный воздух вместо сухости во рту от волнения.       Влюблённость Сатору уже достигла точки невозврата, когда обратного пути нет — остаётся только проживать каждый день немного драматичнее, чем предыдущие.       — Какие у тебя планы на каникулы?       — Репетиции, отдых. Бас было бы здорово почистить, — коротко отвечает Сугуру, не отрываясь от баса. Лучи солнца путаются в его волосах.       — Вообще репетиций не будет… Во всяком случае — общих. Все разъезжаются по домам.       Он бросает взгляд на Сатору и улыбается. Улыбки даются ему всё проще — и это убийственно. Оказывается, Сугуру может катастрофически много улыбаться, катастрофически красиво улыбаться.       — А что мне все? Ты скажи, куда сам уезжаешь.       Ужасно.       — Я к морю, нашёл работу на пару месяцев. Вернусь уже в сентябре.       Сатору отыскал возможность отвлечься, способ вздохнуть свободно. Будет ли он скучать? Конечно будет. Будет ли легче? Он надеется. Но его храму нужно немного морской соли.       Ему тесно в этом городе, сердцу — в рёбрах, текстам — в телефонных заметках. Ему смертельно необходимо уехать — куда-нибудь далеко. Подальше от надоевшего кампуса и репетиций тет-а-тет. Гипервентиляции тут-и-там. Головы, в которой всё так-и-сяк. Наперекосяк там всё.       Потому что когда он кладёт ладонь на шею Сугуру, то его пульс похож на микро-электро-удары тока. Потому что скорость их подскакивает, и Сугуру выглядит удивлённым, пока Сатору не отмеряет в голосе иронии, которой в запасах всё меньше:       — Но ты же меня дождёшься, правда?       Сугуру дождётся — Сатору видит это по взгляду, по дёрнувшемуся кадыку, когда тот сглатывает, по медленному кивку с лукавой улыбкой. В глазах Сугуру пляшут шебутные искры, и он так болезненно нравится Сатору, что это невыносимо.       Нравится, когда улыбается.       Нравится, когда дразнится или флиртует по-непонятному.       Нравится, когда выражает своё непонятное всеми языками любви.       Так нравится, что свербёж под рёбрами вот-вот превратится в невралгию. Так нравится, что хочется радовать, быть причиной улыбки, виновником — смеха.       Когда Сугуру подаётся в ладонь, ведёт головой так, что она оказалась за ухом, а потом по-кошачьи ластится, у Сатору кончается дыхание. Кончается дыхание, гусеницы с бабочками, ток. Зато и правда начинается невралгия.

***

      Сатору подъедает некто крохотный и коварный, живший в его животе ровно до момента, пока ему не приходит сообщение:       [D5 педфак]       Хорошей дороги, не забудь кидать фото

[Вы]

хехе спасибо

[Вы]

[2 вложения]

[Вы]

[Голосовое сообщение]

      [D5 педфак]       Вид красивый. Слушать голосовое я, конечно, не буду       [педфак зараза]       Забавная история! Больше мне не пиши       Сатору улыбается сам себе, переименовывая Сугуру обратно. Конечно, тот из тех людей, что ненавидят голосовые.       На фотографиях — вид из окна поезда. На первой деревья сливаются в полосу хромакея, а на второй далеко-далеко видно море. Сообщения догнали Сатору, когда он, укачанный безмятежностью давно позабытой дороги, уже подъезжал к Камакуре.       Это безмятежность особого рода: всё хорошо — тебя там больше нет. Ты двигаешься вперёд, что бы ни случилось, что бы ни бурлило в черепной коробке или за ярким боком поезда.       Делает шаг по земному шару, а такое ощущение, будто уже летит с обрыва конца света. Мимо проносятся со сверхзвуковой скоростью года, умирают страхи и тревоги. Чёрная дыра умиротворяющей пустоты поглощает всю усталость от учебного года, всю эмоциональную турбулентность основанной Сатору музыкальной группы.       Едва уловимый толчок — поезд оставляет позади ещё одну станцию. И как дышит чёрная дыра, так внутри отзывается вакуум, вторит облегчению: всё-хорошо-тебя-там-больше-нет. Смена координат успокоит скачущий пульс. Ты всегда можешь сбежать, ты всегда можешь поставить мир на паузу. И всё под контролем.       На вокзале встречает тётушка — именно такая, какой Сатору её помнит. Загорелая, яркая, с лучиками морщинок у глаз. Она упорно просит называть себя Ячи. Её пальцы похожи на узловатые ветки старого тёмного дерева, впитавшего невозможное количество солнца, им же высушенные. Она суетливой птицей забирает у Сатору сумку, несмотря на протесты, и уверенно ведёт его самым коротким путём до отеля.       Камакура — такая же яркая — встречает с широко распахнутыми руками, будто бы в ожидании объятий. Сатору хочется объятий сейчас только от моря. Возможно, ещё от Сугуру, хоть и обещал себе меньше о нём думать. Как он там, кстати?

[Вы]

приехал

[Вы]

ты как?

      [D5 педфак]       [1 вложение]       Сатору смотрит на его красивущие руки, на его красивущий бас, который тот сейчас чистит, на Fast Fret из угла кадра, потом — ещё раз на руки. Хочется сразу выдать сто разных ответов — часть из них, может, окажется пошлостями.       Но Сатору просто закрывает переписку, и это большой шаг.       Отель Ячи находится совсем рядом с берегом, и одна из гостевых комнат — с превосходным видом — отдана Сатору и душой, и сердцем, и ключом в его руках от сто одиннадцатого номера. Это что-то да значит, верно?       Работа начинается только завтра, а сегодня Сатору идёт к морю. И впитывает его в себя всеми фибрами души, всеми микрофибрами полотенца, всеми микро-электро-фибрами своего воспалённого, но медленно приходящего в норму мозга. Приличия ради пишет Мегуми, чтобы не расслаблялся.

[Вы]

[1 вложение]

      [Колючка]       красивое       Первый заплыв получается свежим. Сатору окунается с головой в тёплую воду, с головой в морские объятия, и чувствует себя наконец-то целым. Его качают волны, и он в порядке. Ветер сыплет мелкими каплями на лицо, и Сатору облизывает губы — солёные. Бриз перебирает влажную чёлку — это так же приятно, как если бы это были чьи-то руки.       Сатору носит в себе огромную любовь к морю — почти такую же, как к музыке.       Огромную любовь к прибою, хмурому, подтекающему моросью небу, этому месту, где он не был долгих восемь лет. К вздымающимся волнам, будто грудь движется дыханием. К лоскутам-бисеру, долетающим до берега, когда Сатору уже лежит на махровом полотенце поверх гладкой гальки и небо хмурится всё сильнее — радушное как никогда.       Дышит полно и чисто, но не выходит вспомнить такого слова, которое точно опишет это чувство. Которое передаст всеобъемлющий покой, накрывающее прибоем счастье, безграничную любовь. Всё, что он ощущает, воссоединившись с морем.       Кажется, начинается шторм.       Далеко-далеко волны с белыми барашками пены отчаянно бьются о бетонное безразличие, разделяющее тропку и пляж, где сейчас Сатору. Близко-близко вода набегает на берег, почти щекочет голые тощие ноги, зато хищно набрасывается на угол полотенца. Пора бы идти, да?       Отель выглядит снаружи маленьким и низким — и не скажешь, что вглубь уходят сто пятьдесят номеров. Чайки хрипло кричат, когда Сатору пересекает порог и поднимается в свою комнату на втором этаже по крепким дубовым ступеням. Ячи успела рассказать, что все картины в коридорах подарены ей поклонником, и он не может не видеть в редких женских силуэтах на пейзажах тётушку.       Комната простая: футон, маленький столик, шкаф и прикроватная тумба — ничего лишнего. Несколько полок тут и там, но ни одной пылинки. Светло.       [D5 педфак]       Ты там жив?

[Вы]

да, успел на море сгонять

[Вы]

тут безумно красиво

[Вы]

тебе бы понравилось

      [D5 педфак]       Скучаю и жду в Токио       Из окна видно море: оно разбушевалось в своей безнаказанности, залило почти весь пляж, где недавно был Сатору. Волны игриво нападают на гальку и лижут широкими и солёными мазками, потом отступают, и это напоминает забавляющегося зверёнка. Из окна видно небо. Тучи — серая акварель. Сатору хочется законсервировать, запереть в себе этот пейзаж.       Он достаёт акустическую гитару из чехла, оглаживает гриф, наигрывает первое, что приходит в голову: Em, D, C, B7.       Не может понять, откуда это, но наконец вспоминает слово, означающее покой, счастье, любовь. Вспоминает…       Свобода.

***

      Обязанности оказались проще, чем Сатору предполагал: несмотря на количество гостей в разгар сезона, поручения, которые Ячи раздаёт с утра, занимают лишь половину дня, а остальное время он предоставлен сам себе.       Таким образом, за каждым разбором поставки свежих фруктов и овощей следует прогулка по городу и наблюдение за туристами и местными, за каждой помощью постояльцам с чемоданами — отдых на пляже, а после каждой чистки онсена — купанием и награда в виде мороженого.       Его наполняет странное счастье от этой простоты: втискиваться под козырёк автобусной остановки, и так набитой людьми, потихоньку сбрасывать городскую кожу и бронзоветь. Он никогда не просыпался рано, тем более по своей воле, но вот как всё сложилось.       Сложилось, что если встать за два часа до завтрака, то можно успеть искупаться с утра. Вода ледяная, но ныряешь с пристани в глубину — и первые мгновения кажется, что этого льда не существует, потому что ошпаривает как кипяток в душе.       Сугуру продолжает писать, а Сатору больше не чувствует удушающего смущения и волнения оттого, что кто-то пристально считывает каждую реакцию. Записывает карандашом на подкорку, заучивает действия, которые дадут реакцию поинтереснее.       Сатору — далеко. Не вне зоны доступа, но вне возможности коснуться. Смотреть — без разрешения. И это освобождает: когда свидетель твоей влюблённости и твоего загара — всего лишь море.       Неразговорчивое, своевольное море.