постмодерн микроволновки

      Сугуру скучал. И это могло бы стать началом конца, если бы начало уже не случилось и сам конец не случился ещё на моменте осознания сложной симпатии.       Сатору влетает в кабинет растрёпанный. Он беспардонно опоздал на первую же репетицию после перерыва. Над его укладкой колдовал ветер, а над лёгким загаром — солнце.       С каникул Сатору вернулся посвежевшим, с ракушкой на тонком шнуре вокруг шеи, которую Сугуру почему-то не видел — даже немного обидно. Это чувствуется тонким шнуром вокруг собственной шеи, игрушечным поводком, тянущим всё вызнать лично.       Вызнать, как погодка на Камакуре.       Вызнать, всегда ли он писал сразу, как просыпался, или сначала шёл умываться.       «Я, кстати, сразу».       Вызнать, что всё же значило то сообщение.       «Ты мне, кстати, тоже».       Вызнать наизусть страх ответа лучше, чем струны любимого баса и квадратные метры своей комнаты. Вызнать запах кожи без парфюма, вкус внутренней стороны кисти и лопаток, вид загара вблизи.       Сатору обнимает Мегуми, опрометчиво расположившегося у двери, треплет волосы, не обращая внимания на его недовольное лицо.       — Я нашёл нам шанс! — И ждёт аплодисментов. Не дождавшись, бросает сумку и хвастается: — Выступаем на фестивале «Комаба»! У нас есть полчаса в самый разгар действия, а это — шесть песен и куча голодных до музыки студентов. Благодарности и восторг принимаются!       Мегуми уточняет:       — Это через неделю.       Это первая проблема.       Вторая — у них ни одна из песен не закончена, но около шести как раз на финальной стадии шлифовки. Ещё огромное количество хранится на листах А4 с подписями вроде: «Исправить, что-то не то в третьем куплете».       Зато своё логичное объяснение находят разговоры о звёздном часе, даже если на деле будет его половина. Такой шаг в публичность даст хороший толчок дальнейшему развитию группы. Может, после этого толчка Сугуру даже признается, что воспринимает эту авантюру гораздо серьёзнее, чем стоит.       У Сатору уже есть план — он им делится, пока настраивает гитару, а Инумаки что-то шепчет на ухо Утахимэ. По плану они успеют ровно к фестивалю, превосходно выступят и влюбят в себя всех присутствующих. Пока он говорит, в его смехе звучит морская пена, звучит неизведанность нового мотива, который только дай исследовать кончиками пальцев.       У Сугуру есть доля сомнения в этом плане, как и у всех остальных. Но это не отменяет совместный выбор песен для выступления и суету, которой он заразился.       Суета заразна, если она исходит от заразного человека. Она заразна, если этот человек показывает тебе большие пальцы, заливисто смеётся, утягивает на перекур, подальше от уже уставшей Утахимэ, которая строчит посты правой рукой, а левой печатает сет-лист.       — Скучал.       Сугуру хотел задать вопрос, а получилось признание. Оно разбивается об изменившегося Сатору — Сатору грубого помола, Сатору, который хитро смотрит и, вместо того чтобы смутиться, отзеркаливает:       — И я.       Он дождался, но дождался не таким же. Дождался с какой-то новой решимостью, новой идеей, новым планом наступления, а Сугуру остался прежним.       Сатору примерил на себя образ немного смелее — и ему идёт. Сугуру смотрит, смотрит, смотрит, как ему идёт ехидный прищур сытого кота. Сугуру смотрит, а потом касается.       На пробу гладит нежный пушок на шее, истекая собственным насыщением от такого простого действия. Тянется выше, зарывает ладонь в светлые пряди, будто выгоревшие на полтона. Сжимает гораздо менее грубо, чем мог бы, и гораздо мягче, чем позволяет ситуация.       — Это всё? — Сатору поддаётся лёгкому натяжению, запрокидывает голову, пугает своей покладистостью и инициативой.       Окатывает горячечной волной, и она считает позвонки как контрольные точки при восхождении.       Сугуру распадается на молекулы, когда Сатору чешет его за ухом, как большого пса. Ногти легко царапают чувствительную кожу, оставляют за собой жаждущую повторного касания пустоту.       Страх нешуточный — щелчки холостых с ним не идут ни в какое сравнение. Сугуру мучительно мучительно ожидает катарсиса — так же, как и боится его. Сложное влечение к Сатору Годжо превращается в замкнутый круг, и бег по нему толкает в спину — к объекту симпатии. А всё потому, что Сатору Годжо растворил стыд в солёной воде, вышел из неё сухим и теперь щекочет нервы с новыми силами.       Сатору смотрит на Сугуру во время репетиции их первой совместно разученной песни. Чужой взгляд чувствуется каждой молекулой, но он не понимает своего. Усердно щипает струны, будто от тщательности этого проигрыша зависят жизни, зависит собственное благоразумие. Изучает новый мотив наизусть, с желанием и готовностью — так, чтобы даже в кромешной темноте, спросонья, зажать каждый таб нового Сатору, а потом вызнать до последней капли и его. Все ужимки, привычки, оттенки смеха, выветренного бризом.       Было решено открыть выступление динамичным треком, чтобы расшевелить толпу. Дальше следует кавер на популярную песню — в новом темпе и с несколькими изменениями в тексте. После этого идёт песня, набравшая больше всего отклика на разных площадках, затем — любимая у Сатору, ещё две выбрали общим голосованием. Любимой для Сатору оказалась их первая совместно выученная песня.       Активность рассасывается только ближе к вечеру, начало чему положил Мегуми: он зевал так, будто вот-вот вывихнет челюсть.       Раскалённый за день асфальт испускает такой жар, что, несмотря на усталость после репетиции и мозгового штурма, Сугуру сразу спешит к себе. В морозилке его ждёт двадцать упаковок фруктового льда, и… почему бы и нет.

[D5 педфак]

Зайдёшь на фруктовый лёд?

      [Обгоревший Кот]       бегу

***

      Сатору заявляется с гитарой. Если честно, на этой стадии знакомства уже можно и не стучаться, потому что каждый раз Сугуру осмотрительно оставляет дверь открытой. Но Сатору всё равно стучится и даёт ему звонкую пятёрку, перед тем как залезть в холодильник.       — Не думал, что тебе нравятся ягодные вкусы.       — Клубничное — тебе, а у меня — персик и виноград. Достанешь?       Конечно, клубничное он приберёг для Сатору.       Сугуру живёт с каких-то пор на вырост: всегда оставляет место рядом с собой на скамейке, покупает фруктовый лёд на двоих и интересуется мнением Сатору о его партии. Никогда такого не было.       Кикуко в террариуме хорошо: ей ни капли не душно и достаточно влажно. Сугуру в своей самостоятельности тоже когда-то было хорошо, а теперь он заботится о двух недоразумениях сразу.       Они сидят на полу, привалившись к кровати, и солнце милостиво догорает сквозь щель между жалюзи, рисует тигриные полоски на ворсе ковра. Сатору задумчиво щупает языком ранку на губе, потом прикладывает к ней клубничный лёд, который уже течёт по пальцам и вот-вот капнет на футболку.       — У тебя мороженое тает.       Сатору отрешённо кивает и, подставив ладонь лодочкой, языком собирает всё упущенное: и сладость у основания большого пальца, и липкость с подушечек. Раскалённое за день сердце испускает такой жар, что у Сугуру печёт кончики ушей. Он старательно не обращает внимания и пытается сконцентрироваться на чём угодно, кроме Сатору.       Подавляет желание помочь с устранением такой катастрофы, как глобальное потепление и тающие фруктовые ледники.       Спустя какое-то время Сатору исчезает помыть руки, а когда возвращается, то задаёт вопрос с интонацией человека, который уже всё решил:       — Сыграем?       И они играют.       Играют — и ото льда немного онемели губы. Если бы они с Сатору начали целоваться, Сугуру ничего не почувствовал бы, кроме покалывания. Вот поэтому, наверное, и не стоит есть по три упаковки за раз, даже если очень жарко. А вдруг станет ещё жарче?       То, насколько Сатору спокоен рядом с ним, — совсем непривычно. То, как он расслабленно-отстранённо сидит на кровати Сугуру и перебирает аккорды, не вяжется с уже родным эмоциональным штормом.       Грубость нового помола перетирает собственный наглёж в мелкий песок, полушутливые ласковые клички теряются между пальцев, а туза в рукаве не оказывается: всё разыграно.       Всё сыграно.       Сыграна совершенно элементарная прогрессия — С, В, Fm, Gm, — но чувствуется совместное творчество просто превосходно. Разыграна партия в «Дурака», но дураками оказались оба. Проиграна гордость и честь, но без горького послевкусия.       В конце концов, Сатору обрывает себя. Аккорд продолжает звенеть в сумерках — никто не поднимается с ковра, чтобы включить свет.       — Тебе не страшно?       Сугуру когда-то было страшно всё время, напоминание тому — вся длина отращённых волос.       — Отчего?       Сатору зябко ведёт плечом, и от этого движения гитара соскальзывает по бедру, толкает колено Сугуру. Как кошка здоровается с тобой, мимолётно пощекотав хвостом или ткнувшись носом в подставленную ладонь. Потом падает на пол — с укором, считающемся в совсем не мелодичной дрожи струн.       — Не знаю. Выступать. Выйти на большую сцену перед целой толпой и отдать им весь свой труд.       «Отдать им весь свой труд»? Людям нравится творчество, в которое вложена душа, но не вся. Иначе оно становится обременительным, обнажённым. Это как внутренности, вываленные и размазанные по холсту. Такому не рукоплещут.       Но в то же время их творчество рождается не на холсте, да и внутренности умело замаскированы общим трудом. Все они знают, слышат, что Сатору пишет только искренне, только глубоко. Иначе он занимался бы чем-то другим, где смог бы примерить на себя лирического героя, драматичного злодея.       А в музыке он пока не может, и подтверждение тому — первая репетиция, песня, посвящённая влюблённости, и уязвимость, сквозь которую отвечает на обратную связь.       — Мы отдаём не весь труд. Тем не менее мне кажется, что людям стоит нас услышать. — Сугуру ступает по диалогу осторожно, выверяя каждое действие. — Мы заслужили быть услышанными. Ты это заслужил.       И нет, правда, Сатору всё это время писал в стол? Появился цифровым отпечатком только вместе с другими, в одном ряду, одной группе?       Он заламывает пальцы, но те никак не щёлкают. Сугуру уже видел эти реакции — трепетные, сокровенные. Но направлены они раньше были лишь на его подколы и слова, а сейчас всё иначе. Значит ли это, что он стоит для Сатору такой же реакции и вовлечения, как и музыка?       Вздор.       Но как же приятно.       — Хочешь сказать, что всё будет в порядке?       Сугуру вязнет в тонкостях, теряется во фразах, но смотрит прямо в глаза и твёрдо отвечает:       — Конечно. Всё будет просто замечательно.       В ответ на это Сатору вздыхает, ложится на спину и рассматривает потолок. Если бы он засмеялся сейчас, смех посыпался бы вертикально — вне законов физики, — застучал минорным мотивом. Если бы расплакался сейчас, слёзы потекли бы струнным аккомпанементом.       Но Сатору всего лишь подтягивает коленки к груди, крепко их обнимает и перекатывается набок, закрыв глаза заочно, чтобы не видеть глухой к его тревогам стены.       — Тебя обнять? — Участие Сугуру вплетается в общее настроение своей ненавязчивостью.       Сатору так же ненавязчиво ведёт плечом и двигается к нему — это можно расценить как согласие.       Согласие, побуждение к действию, вступление в партию. Такого Сатору хочется только лишь обнять, — что ещё поможет лучше в этой ситуации?       Он обнимает. Неловко прижимается сзади, обхватывает руками, подыгрывает, подстраиваясь своей геометрией тела к чужой форме.       И дыхание Сатору становится всё более мерным, а с ним — дыхание Сугуру. Две мелодии сливаются в одну, тихо шуршит чем-то в террариуме Кикуко, а в окно бьётся морось.       Пока они делят на двоих дыхание, мелодичность и геометрию.       Внутри то, что дало трещину давно, изламывается до конца именно в этот момент. Наедине с музыкой, запахом цветочного геля для душа Сатору, моросью, капли которой становятся всё тяжелее.       Этот излом не залечить, не спасти горячим чаем, не склеить — ни ПВА, ни суперклеем, ни скотчем, ни изолентой.       Его можно только в себе принять.       И смириться.       И дышать размеренно, даже если сердце стучит быстро-быстро, даже если это слышно обоим людям в одной комнате.       Если бы Сугуру переместил ладонь чуть ниже, смог бы найти чужое биение тоже, но это не в его стиле. Он выбирает веру, терпение и отзвуки щелчков пустого барабана.       Сугуру выбирает веру, потому что, если бы Сатору был храмом, вжался бы в ледяной камень, наполнив его теплом. Сжёг благовония — за туристов, море, всё чудесное. И опустился на колени.       По особому посапыванию слышно, что Сатору уснул.       Только тогда можно себе позволить вжаться чуть крепче, примкнуть губами к основанию шеи с нежным пушком, а потом сползти с кровати.       Менее мелодично, чем гитара, но с тем же немым укором, направленным на себя.       Сатору совершенно, беспредельно, бесконечно… невыносим.       Видит Вселенная, сил у Сугуру осталось мало.