постмодерн микроволновки

      Начнём с того, что прошло два месяца, а Сатору всё ещё страшно. Именно страшно — до дрожи, до хрипа.       Сегодняшний день — визитная карточка группы. Судный день, который расставит по местам, заслуживает вообще их музыкальная авантюра внимания или они затеряются среди миллионов роликов на YouTube. Чёрт знает, когда представится следующий Шанс — с большой буквы.       Это глупо, волнительно, бессмысленно и значимее всего на свете. Сатору должен хорошо сыграть роль лидера, должен очаровать всех зрителей, желательно их мам и сестёр тоже, должен выдать лучший результат, на который только способен. Сатору сшибает с ног чувство долга перед собой и группой, у него срывает крышу приглушённый гул толпы за пределами подсобки — их отделяет лишь сцена.       У Сатору срывает крышу — и это катастрофа вселенского масштаба. Это не гештальт нараспашку, который гремит щеколдой от любого ветерка, а уже что-то посерьёзнее. Поэтому денег на ремонт уйдёт нехило, да и не факт, что удастся починить чердак до состояния как раньше.       Как раньше — это как?       Как раз таки уютный домик за городом со сломанной калиткой, дребезжащими днём и ночью путями рядом, немного подтекающей, но не сорванной к чертям крышей.       А сейчас — как?       Сейчас — кошмар наяву.       Лихорадка крупно потряхивает руки Сатору. Он чувствует себя смелым, но глупым альпинистом, которому солнце печёт затылок, а лёд айсберга отмораживает ладони, звонко воет в груди.       Если закрыть веки, под ними пляшут огненные всполохи — красный, рыжий, жёлтый. Всполохи опадают осенним маревом под кошмарной силой притяжения, прибивающей ноги к полу.       Но если опустить лирику, то Сатору прячется в подсобке за пять минут до начала их сета. Его ступни впаялись в пол, а угол обзора сузился до швабры на противоположном конце комнатки. Он смотрит на неё и капает крупными слезами на пол с совершенно каменным выражением просто потому, что не понимает, что делать сейчас со своим лицом.       А потом слышится знакомый мягкий шаг. Дверь приоткрывается — и Сугуру кладёт ладонь на плечо Сатору, поворачивает к себе как можно осторожнее, будто держит в руках фарфор.       И да, чудесно. Только его здесь не хватало. Только напоминания о том, какие чувства он вынесет на поверхность перед публикой, не хватало. Если смотреть с этой стороны, то присутствие Сугуру делает ситуацию ещё хуже. Вселенная будто смеётся и подкидывает в «Уно» карту со знаком «+4». Напоминает об этом +4.       Есть ли Шанс — с большой буквы, — что Сугуру станет его +1?       Деревянные мышцы забыли, как функционировать, поэтому у Сатору болит всё тело, когда в десятиградусный угол обзора попадает чужое лицо.       У Сатору болит всё, даже душа. Ему совершенно мучительно, невыносимо страшно. И его правда совсем накрывает от вида басиста: лицо кривится во что-то чуждое, а он утыкается в плечо, охваченное чёрным хлопком.       Совсем слепо, полуосознанно.       В плечо, которого никогда не касался с желанной нежностью, зато теперь смочил своими слезами.       Их последняя репетиция и саундчек закончились час назад — ровно до выхода на сцену первых ребят. Все силы Сатору — полчаса назад.       — Стой, дай я угадаю… — Сугуру хмурится в поисках ответа, потом не то спрашивает, не то утверждает: — Паническая атака?       — Чего?       Нет, это не паническая атака, потому что их Сатору проживал: они чувствовались иначе. Сейчас он абсолютно резонно сходит с ума, и в том числе потому, что вновь лицом к лицу повстречался со своим страхом сцены.       — Паническая атака, когда жутко до смерти и тело не слушается.       В последний раз Сатору играл на публику лет пять назад — это больше не воспоминание, а страшный сон. Потому что выступление подразумевает зрителей — так и получилось. Его обозревали. Оценивали. Ожидали чего-то.       А Сатору точно не считает себя человеком, оправдывающим ожидания. Теперь, спустя годы практики, в творческом плане — может, и да. Но Сугуру от него чего сейчас ожидает?       Ответа.       — Я в полном порядке.       Колени слабеют — и он держится на ногах исключительно благодаря тому, что всё ещё говорит с Сугуру не лицом к лицу, а носом в плечо. В этот момент его рука зарывается в волосы Сатору.       Сатору покачивается, неуверенно отдаляется. Смотрит совсем издалека — так это ощущается. Как километры пустоты, за которыми ждут глаза Сугуру и его явная тревога, сводящая брови к переносице и сдавливающая виски давлением. Это незнакомое чувство — быть наблюдателем искреннего волнения о себе.       Сугуру всё ещё держит ладонь на его шее, будто большим пальцем считывает пульс.       — Честное слово.       Всего лишь огромное количество факторов, расшатавших его спокойствие и веру в свою группу. Всего лишь, быть может, самый важный день в его жизни.       — Ты же помнишь, что не один здесь? Ребята ждут тебя на сцене, как и толпа будущих студентов. И мы все верим в нашу музыку. Верим в тебя.       Сатору старательно молчит, кусает губу и предпринимает попытку обернуться, — как там швабра? Они уже почти сроднились за полчаса такого усердного зрительного контакта.       Может, Сатору стоит остаться в подсобке.       Он всерьёз рассматривает этот вариант: группа выступит без него, Сугуру споёт и вложит в исполнение всю свою мягкую, сумеречную харизму. В него прилетят все на свете лифчики женской части аудитории, а Сатору останется здесь. В подсобке. Будет писать не в стол, а в стену. Снимет копию с ключа уборщицы и неприкаянным призраком станет шататься по ночам, когда его никто не увидит. Никакой ответственности. Никакой обременяющей веры четырёх людей — на этой стороне сцены. Никакой оценки от двух сотен — на той.       — Ты сможешь. Ты выйдешь — и всё будет просто охуенно.       Сатору захлёбывается в потоке мыслей — его выдёргивают оттуда.       За шкирку, как тонущего котёнка, тянут на поверхность.       — Я не смогу. — Хотелось проглотить середину фразы, сделать вид, что он смелый, что лучший из лучших. Но не получается.       Сугуру выглядит так, будто спасает утопающего. А Сатору не умеет ни правильно падать с велосипеда, ни правильно тонуть.       — Я в тебя верю.       Хорошо.       Может, ему нужно было услышать только это. Только четыре слова, +4. То, что перевесит всё на свете — в правильном порядке и в правильное время.       От правильного человека.       Сугуру — решающий фактор. Веры одного достаточно, чтобы встряхнуться и превозмочь слабость в коленях, туннельное зрение, собственный страх.       — Сколько времени?       Сугуру молча вытягивает из заднего кармана джинсов телефон — 19:35.       Пять минут с начала их сета. Полчаса с того момента, как Сатору пропал.       Пять минут, как ребята тянут время. Полчаса, как Сатору в нём увяз и потерялся.       Его ладонь сама находит руку Сугуру — и тот распахивает дверь подсобки. Чёрт, как же там ужасно ярко. Опять начинают слезиться глаза, но Сугуру его крепко держат, пока они бегут по коридору. Мимо мелькают кабинеты, а потом парни влетают в пристройку за сценой и чуть не падают друг за дружкой на крутых ступенях.       Отпускает только перед самым выходом и только тогда, когда Сатору почти в порядке.       И он делает шаг под свет софитов — туда, куда его тянуло всю жизнь. Откуда бежал сломя голову.       Потому что, в конце концов, в него верят.