постмодерн микроволновки

      Сатору скатывается по оскольчатому склону на пляж, представляя себя шершавой галькой. С камня на камень, с камня на камень. И так до финальной прямой, растянувшейся до горизонта в разные стороны.       Сугуру стоит на молчаливом пляже неподвижно — тише былинки, ниже наледи. Его волосы собраны в высокий пучок, и это один из немногих моментов, когда Сатору может взглянуть на шрамы — рваные рубцы, которыми исчерчены шея и плечи.       Они так и не поговорили про это, но Сатору и не нужно знать о чужом прошлом, если владеет всем оставшимся временем вместе. Вспоминает обрывки фраз и собирает пазл: и старые фотографии с ногтями, остриженными под корень, и пластыри на прикроватной тумбе, и «мне не жарко» знойным летом, и «всё же я красивее в одежде» перед их первой близостью.       Но Сугуру невыносимо красив и с открытой шеей тоже. Вчера они плавали ночью, и солёная вода жгла обкусанные губы. Тогда Сатору положил руки на чужие плечи и нежно огладил их, перед тем как притянуть Сугуру для поцелуя.       И спросил совсем глупо:       — Оставлю укус? Какие у тебя сейчас отношения с болью?       Сугуру смеётся в ответ на это, смеётся:       — Мне с тобой ничего не больно.       И — вот поганец — тянет к берегу, а после сам оставляет ему влажный и терпкий укус на плече, потом — на основании шеи, а затем Сатору теряется в собственной анатомии и бьётся как сердце, как рыба, выброшенная на пляж, как задыхающийся солнечный свет в сплетениях крон.       Море пылает багрянцем — покрасневшее и смущённое. Закат плещется суматошной пташкой. И здесь до тошноты хорошо.       А сегодня Сугуру ужасно открытый в небрежности причёски, хотя Сатору знает, как болезненно осведомлён он о своей уязвимости. Потому что это — выбор.       Выбор Сатору — тихонько подкрасться по гальке в один вздох с накатывающими волнами, сомкнуть руки на талии Сугуру и крепко вжаться в его спину.       Тот даже не вздрагивает — значит, шпион из Сатору так себе.       — Можно? — Уже залезает пальцами под рубашку, чтобы огладить рельефные мышцы, а после — рёбра.       — Всё можно, — соглашается Сугуру.       Хотя его лица не видно, Сатору уверен, что он тоже довольно улыбается, как делает каждый раз с патологического желания всегда касаться кожей — до тоненьких электрических волн в подушечках пальцев.       У волн собственный гулкий говор — с бурлением и пузырьками, имитирующими мягкое аканье. Сатору слился бы с ними, будь его воля. Сам бы качал на своём гребне Сугуру, напевал колыбельные, влажно целовал его в висок пеной.       Сатору не скучно, и микро-электро-волны больше не прельщают. На самом деле ему настолько не скучно, что он даже задумываться об этом не всегда успевает: каждый день происходит что-то новое — что-то безотлагательно требующее его внимания, например…       Море. Постмодерн. Сугуру.       Пальцы задумчиво перебирают кожу поверх рёбер, как прикрывающие гриф струны гитары. Сугуру усердно делает вид, что ему вовсе не щекотно, и от этого хочется сжать его ещё крепче, чтобы вытеснить из грудной клетки смех.       А Сатору всё теперь можно.       Поэтому он так и поступает.       Вбирает в себя воздух, который Сугуру выпускает с тихим уханьем, что уже забавно. Вбирает в себя подрагивание его плеч перед первым раскатом, когда он заливается смехом и не может остановиться, не может стряхнуть с себя чужую цепкую хватку.       Их целует морось, которая быстро превращается в стену ливня, и только тогда Сатору позволяет себе выпустить Сугуру из объятий.       Тот задыхается.       — Это карма.       А у Сатору болят щёки, и он никак не перестаёт улыбаться.       Конечно, Сугуру ворчит по пути домой: не может иначе. Говорит, что это море буйствует, потому что откликается на несправедливость: Сатору его вечно задирает.       И что с того?