постмодерн микроволновки

      Выход на сцену ошеломляет. Это адреналиновый выброс в термосферу — туда, где рождается и умирает северное сияние.       А Сатору правда сияет. Встряхнувшись, он с каждым шагом улыбается шире, с каждой секундой сияет ярче. И Сугуру идёт за ним под шум толпы. Он впервые присутствует на концерте по другую сторону баррикад.       Все участники расходятся по местам; Мегуми кидает в спину Сатору убийственный взгляд, которого тот не замечает, пока подстраивает стойку с микрофоном под свой рост. Сугуру внимательно наблюдает за этим слева, в поисках отсвета тремора.       — Постмодерн, мать его, микроволновки!       Толпа воет и свистит, и это могло бы быть волнением моря, если бы не было цветных софитов. Это могло бы быть визуализацией панической атаки, если бы на лице Сатору не было улыбки.       Он сбрасывает старую кожу так быстро, будто просто оставил кусок себя в глухом подсобном помещении, насквозь пропахшем моющими средствами. Будто щёлкнул переключатель — и его зажгли.       Сатору запросто разогревает толпу движовым треком, да и в целом, судя по реакции, сегодня собрались ценители math rock и красивых лид-вокалистов.       Именно тогда в голове Сугуру пролетают строчки из совсем других песен. Они толкаются и пляшут калейдоскопом звуков; музыка и атмосфера бьют в голову хмелем, которому просто невозможно противостоять.       Уходит волнение, все мысли, барабаны отдают из динамиков в самое сердце — это нирвана. Это первая стадия кислородного голодания, когда чувствуешь прилив энергии сквозь звенящую пустоту в термосфере.       Сатору безумно красив.       Сугуру безудержно влюблён в это мгновение.       И это — Save your eyes for someone brighter than I will ever be. Don't hesitate to bring me to my knees.       Потому что всё, чего Сугуру жаждет, о чём может думать теперь, — так это о том, чтобы опуститься на колени перед Сатору на глазах у всех. Услышать его в дуэте. Вобрать каждый бит, провести через себя все ноты до единой.       Это — Just taking props from 90's boy band fashions, all crop tops and testosterone passion.       Зажать каждый таб в кромешной темноте и пересохшими от волнения губами вызнать, какой, какой, какой звук Сатору понравится больше: хриплая похвала или надрыв лопнувшей от напряжения струны.       Это — Full to the brim, pull me up to your mouth, let it spill, let it spill.       Восторг девушек в первых рядах — его Сугуру полностью разделяет. Да, Сатору, излей свой бесспорный талант в сетку микрофона, к которому ты так интимно вжимаешься обкусанными губами. Вырази невыразимое и, пожалуйста, продолжай смотреть на меня. Продолжай играть. Что бы ни случилось, продолжай играть.       И Сатору, конечно, играет. Слышать его сердцем — туда, куда отдаёт звук из динамиков. Слышать его на кончиках пальцев. Мы все здесь только ради твоих хотелок. Ради полноты твоего звука. Мы здесь, потому что верим в твою идею. Потому что чувствуем твои тексты.       Это — We can make it so good, we can make it so divine.       Именно когда он, ошалевший от адреналина и восторга зала, циклится на одной строчке — всё невнятнее, всё более сбито — и торопливо рассекает собственное сердце для второй песни из шести. Когда из-за опущенной головы Сугуру его волосы скрывают обзор на всё, кроме него. На всё, кроме его золотого мальчика, бросающего ответный взгляд тайком.       Сугуру смотрит тоже — смелее, чем мог когда-либо.       Потому что Сатору прекраснее всего, оказывается, такой — обласканный софитами и избалованный до краёв вниманием публики. С бисером пота на лбу — того, что проступает лишь в самых чувственных и значимых моментах. Например, на сцене.       Это — Honey, you're Atlas in his sleeping, and when you move, I'm moved.       Он опускается на колени. Он — Сатору — опускается на колени, глядит на Сугуру снизу вверх, пока тот не присоединится к нему, продолжая играть. Он никогда не перестанет играть для него.       И пожалуй, самое интимное, что могло случиться, — это игра. Гитара, аккорды, бас, табы, зрительный контакт. Звуки прижигаются электрическим разрядом и глушатся биением сердца, повторяющим ритм барабанов.       А барабан револьвера продолжает крутиться, пока не истратит все холостые. Пока Сатору, отдалившись от микрофона, не засмеётся мягко и счастливо в конце песни. Так, что будет слышно только Сугуру.       Это — Jigsaw falling into place, когда вместо проигрышей на третьей песне Сатору продолжает петь. Заполняет пробелы с первой полноценной репетиции, где уверенно ответил «нет» на вопрос. На вопрос, основана ли песня на реальных событиях.       И смотрит Сугуру в самое сердце:       — Смущаю и волную? Скажи, что это значит. Скажи, на что ты мне намекаешь.       Не даёт отдышаться.       — Я хочу тебе что-то важное сказать, но сильнее хочу слушать, как ты играешь.       Сугуру смотрит на него широко распахнутыми глазами. Стыдно и глупо теряется в мелодии, пропускает часть своей партии, но чётко понимает. Наконец-то.       С полной уверенностью убирает из math rock уравнения погрешность на опечатку, проблемы со связью, алкоголь на вечеринке первокурсников.       И в конце песни, после невероятного риффа, слышит:       — Это, кстати, основано на реальных событиях. — Он смотрел Сугуру не в глаза, а глубже.       И всё встаёт на свои места.       Это — The feeling comes so fast, and I cannot control it. I'm on fire, but I'm trying not to show it.       Потому что впереди — ещё три песни. Пятнадцать минут, рождённые вселенной, посвящены прожиганию образа Сатору в радужки, чтобы видеть его в боли и счастье, в подсобке и на сцене. Чтобы видеть его даже ослепшим.       Сугуру надеется, что ему это позволено.       Это — Don't tell, but I wish you were mine. I wish you were, wish you were. Это — суматошный темп, заходящееся сердце, спрессованное качество звука, который долетал до него.       Туннельное зрение.       Разбитые, совершенно разъёбанные зрачки самого красивого лида на земле.       Который продолжает смотреть на Сугуру вопреки волнению и буре в толпе слушателей.       А потом…       А потом они кончаются. Время истекает. Суматошно забирает назад секунды, сворачивает внутренности в тугой клубок, пока группа откланивается и спускается со сцены. После чего Сугуру валится с ног и чуть не влетает в спину Инумаки.       Мегуми, выглядящий собраннее всех — кроме взмокшей чёлки и дрожащих кистей, — лаконично спрашивает:       — Это пиздец. Ты что наделал?       И Сатору смеётся. И Сатору тащит их всех в бар праздновать громкий успех, если о его громкости можно судить по децибелам аплодисментов и испуганным лицам ребят, которые выступают после постмодерна. В ответ на это сердце немного прихватывает смешливой виной, немного — гордостью.       Мегуми ещё в ауте, когда стекает по стене бара «Хошикузу». Всё пытается отдышаться и сейчас до боли напоминает брата, если не брать в счёт, что Мегуми переполняет восторг, а Сатору такое состояние проживает во время панических атак.       Они выбрали диван у стены, где чуть меньше света, чтобы обсудить всё секретное, всё сокровенное — первое выступление. Оно случилось совсем недавно.       Пока не произнесено ни одного слова и не сделан заказ, играет винил — j-rock 70-х годов, отдалённо знакомое по танцам с мамой на кухне. Сатору тихо разговаривает с барменом, указывая на что-то в меню, потом лучезарно его благодарит, всё ещё сияя. Не как электрическая лампа, а скорее флюоресцентная звёздочка на потолке спальни.       — Вы что натворили? — Утахимэ догоняет их только сейчас и придвигает кресло, чтобы устроиться напротив.       — Ты видела?       — Видела, поэтому и спрашиваю, — смеётся. — Разъёб.       Сугуру не заметил ни одного знакомого лица в толпе, но отдалённо вспоминает, что это именно она их подловила у пристройки и провела к выходу на сцену. Вспоминает тёплую ладонь на спине, служащую импульсом, которому он подчинился и вышел следом за Сатору.       Инумаки хмыкает на её реплику, а Мегуми расстёгивает несколько пуговиц чёрной рубашки с коротким рукавом — слишком строгой для сегодняшней жары.       — Не хочу озвучивать очевидное, но как будто все были в восторге.       Утахимэ кивает и, когда Сатору опускается на диван рядом с Сугуру, открывает на покоцанном телефоне статистику их канала по просмотрам.       Она активно накидывает дальнейшие планы по развитию, но её слушают только Мегуми с Инумаки:       — …Завтра будут отметки, к этому моменту надо сделать новый пост…       У Сатору — огромные зрачки, мелкий тремор и широкая улыбка.       — Ты видел?       — Я всё видел, — заверяет его Сугуру после благодарности за принесённые напитки: безалкогольное пиво для Мегуми и четыре коктейля. Они чокаются. — Выглядело как успех.       — …Например, одну из фоток с сегодняшнего выступления. Или собрать подборку записей с репетиций…       — У нас получилось. Никто не умер, техника не сгорела, голос не подвёл, колени не подломились…       Сатору перечисляет всё, что могло произойти, так, будто искренне верил в неудачу, будто они всё ещё в той подсобке, но Сугуру вдруг сумел прочитать его мысли.       От этого сердце сжимается незнакомой ласковой горечью, которая бьёт пониманием — всё. Любой концерт теперь будет проходить так: Сугуру пасёт лида и за пару дней до большой даты регулярно проверяет, насколько Сатору в здравом уме, а насколько — при смерти; не шатаются ли ненароком перила балкона под ногами. Клянётся беречь его в миноре и мажоре, пока Сатору не сможет побороть страх сцены, пока барьер у сцены не разлучит их.       На язык бьёт алкоголь с газировкой и, кажется, фруктовым сиропом.       Если говорить честно, то Сугуру никогда не был счастливее, чем сейчас, когда сидел в полупустом баре среди трёх разных диалогов и считал музыку. Шуршание проигрывателя и тишина, потом — новая пластинка. Раздаётся шершавый смех, стакан холодит ладонь, а темнота за окном кажется лишь гуще на фоне тусклого жёлтого света внутри.       Тусклого — внутри бара. Яркого и только растущего — внутри Сугуру. Свет раздвигает его рёбра.       И воздух покидает лёгкие обрывочно, потому что мысленно он ещё там, на сцене, и не сразу замечает пачку сигарет в руке Сатору.       — Выйдем?       Они выходят, конечно.       Как только закрытая дверь их отделяет от музыки внутри, Сугуру чувствует: душно.       Это значит, что он не докурит, как в особую жару. А ещё — что давление на черепную коробку на сцене было вполне реальным.       Сатору не притрагивался к сигаретам последние два дня, чтобы голос был в лучшем состоянии из возможных. Скорее всего, по той же причине он стал более раздражительным и чувствительным.       Но как только Сатору затягивается, его плечи чуть расслабляются, а спина находит опору в стене бара — может, там же, где пытался выдохнуть Мегуми.       — Я немного опьянел и сразу захотел побыть с тобой. Чтобы побыть немного опьяневшими наедине.       Он поворачивается с мягкой улыбкой, будто имеет все права на такие щекотливые заявления, будто имеет право тянуться к Сугуру.       А он, конечно, имеет.       Теперь Сатору положил руку на шею Сугуру и отстранённо поглаживает большим пальцем её основание — то местечко, где остро проклёвывается позвонок из-за сутулой попытки поджигать сигарету на ветру.       Сугуру уже совсем приручён этими жестами. Он уже покладист и одомашнен. После такого или остаются дома навечно, или вечно скитаются по миру в его поисках. И он думает: «Пожалуйста, просто делай так всегда».       Действие будто зеркалит положение рук самого Сугуру несколько часов назад — там, в подсобке, за сотню световых лет до настоящего момента. Знает, что даже сквозь мозоли, обусловленные профессией, можно почувствовать все шрамы, которыми он проживал когда-то собственные страхи.       Если надавить туда, то видением придёт заклеивание пальцев пластырями — вроде для того, чтобы мозоли не мешали играть в самом начале. На деле для того, чтобы не раздирать нежную кожу в кровь.       Кто бы знал, что чуть позже Сугуру станет гораздо реже собирать волосы. Кто бы знал, что до чувствительных воспоминаний всё равно доберутся чьи-то талантливые пальцы.       — Ты же мне нравишься как-никак.       Сугуру наконец поджигает сигарету. Делает всё, чтобы не закашляться. После чего выпрашивает честность, выпрашивает право убрать погрешности и сомнения из всего произошедшего между ними:       — Как-как? Палюсь?       Сатору замирает и прыскает смехом, будто это абсолютно рядовая ситуация, а Сугуру — дурак.       — Нравишься. И не делай вид, что это для тебя новость.       Он не делает вид и не играет чужих ролей, а только зеркалит смех — тяжёлая вибрация в груди. Облегчение переливается через край.       И это уже — Я хочу тебе что-то важное сказать, но сильнее хочу слушать, как ты играешь.       По итогу вышло, что Сугуру уже не играет, а Сатору сказал ему что-то важное — всё как в песне. Потому что искусство имитирует жизнь.       Имитирует шершавость чужих мозолей на щеке древесной корой, а самый простой, самый красивый смех — всеми композициями, что хочется ему посвятить.       — Это значит, что теперь мне можно…       — Можно, — нетерпеливо перебивает Сатору на расстоянии пары десятков сантиметров. — Всё можно, — обещает он в толщине нескольких струн от него.       Вот уже пора узнавать Сатору по-новому. Не то, как он вздрагивает от прикосновений, нагло ластится, ехидничает и смущается, а как заходит дальше интро, цепляется руками и кольцами за футболку, и так едва влажную с концерта.       Легко отмечаются реакции: хищно расширяются зрачки, резко напрягается корпус, как у кошки перед броском.       Он легко, почти ласково подталкивает к стене и сразу вмазывается в губы Сугуру.       За своими реакциями едва ли выходит уследить: да, приятно, да, ждал, да, надеялся. Да, гладить против шерсти так же сладко, как играть кульминации песен.       Сердцу мало кислорода, сердцу мало кислорода. Опять дрожат ресницы.       Маленькие волны с неправильным статическим электричеством скатываются по позвоночнику: микро-электро-приступ, который одолевает с толчками языка.       Пора узнавать Сатору по-новому: а как ему нравится?       Руки деть некуда — он бросает наполовину выкуренную сигарету, лишь бы обнять крепче, вжаться бёдрами, услышать наконец-то не испуганный минор перед побегом из тёмной комнаты, а наполненный до краёв «ах».       Без «извини» после него, а так, как и должно звучать. Зачем вообще нужны слова, кроме как для выражения «всё можно»?       — Я счастлив.       Ну разве что для этого.       Сатору хрипло смеётся, будто проспал целую вечность и его разбудили поцелуем. Теперь точно — спящая красавица.       Рёбра сжимаются как при сердечном приступе или невралгии.       — А что дальше? — Нельзя не спросить, нельзя не узнать, не поддеть.       Сатору сверкает глазами, крепко затягивается своей забытой сигаретой и обещает:       — Дальше — больше.       И Сугуру так отвратительно счастлив именно этому исходу событий в ночь после концерта, что его устроит этот расклад и в музыкальном, и в романтическом плане.       Но что-то подсказывает, что речь идёт про всё сразу. Может, то, как они возвращаются, держась за руки? Или то, как Инумаки радуется вслух:       — Ну наконец-то.       Утахимэ совершенно беспардонно пялится на них, а потом вздыхает. Тоже с интонацией «ну наконец-то».       Что-то есть в том, что о любви на двоих знают наверняка все. Что-то есть объединяющее в том, как их вросшесть друг в друга заметна всем. В том, как это беспрекословно принимается.       Что-то есть внутри, откликнувшееся раньше тревогой: а вдруг всё не так? Что-то вроде «палишься», вроде «не основано на реальных событиях», вроде «не мой типаж».       Но всё это бьётся тузом в рукаве, полным отсутствием блефа и глупой верой. Правда же, что если зовёшь, а к тебе приходят — это что-то да значит. Если зовёшь ласково, а с тобой остаются рядом.       К их возвращению все успели сделать заказ по второму кругу, и Мегуми что-то увлечённо рассказывает про нюансы своей барабанной установки.       Сугуру совершенно выпадает из реальности, поглаживая большим пальцем костяшку Сатору и крадя взгляды боковым зрением.       А бар закрывается ровно в полночь, и он не уверен, о чём вообще шла речь за столом. Помнит кожу, цветочный запах туалетной воды Сатору, холод коктейля.       По гортани поднимаются тоненькие пузыри, будто Сугуру до краёв наполнен клубничной газировкой. Чувствуется это приторно, просто отвратительно.       Клубничная газировка в человеке без типажа, без веры и правды, — так что же изменилось?       Первым на улицу вываливается Мегуми — тот, кажется, веселее всех, кто пил. Прямо за ним — Утахиме, держащая под руку Инумаки, которого тихонько заносит вправо.       И пока Сугуру крадёт ещё один поцелуй за спинами их группы, он слышит:       — Фу-у-у!       И сразу после этого он слышит такое роковое, такое родное. Слышит:       — Сугуру, хватит сосаться с моим братом.       С одной интонацией, которую приписывал сообщениям Сатору.