Детали

— Как насчёт эксперимента? Игриво спрашивает Двойник. Вновь на ней, вновь прижимаясь пахом к ягодицам, вновь шепча на ухо. Нэнси, бесконечно прокручивающая в голове моменты прошлых связей, напрягается, и все её старания летят в тартарары. Её ответ — не имеет значения. Все вопросы двойника чаще всего риторические. — Мы так давно ничего не практиковали. Смотри, как я могу. Нэнси невольно смеётся, старательно отодвигая пугающие, ненужные сейчас мысли. Двойник дышит на ухо горячим дыханием… тычется мокрым собачьим носом. — Нет! Господи, нет! Понимает быстро, пугающе быстро. Дёргается, стараясь отодвинуться. У неё получается: собачьи лапы пока что не вернулись в истинную форму, и довольно легко выпустили из хватки. Двойник рычит, гавкает громким лаем добермана или схожей по комплекции собаки. Нэнси знакома с низким лаем немецких овчарок и с пугающим — алабая и соразмерных ему. Поворачивает голову, с удивлением отметив неспособность двойника говорить в этой форме. На неё угрожающе смотрит доберман, и его чёрная шерсть лоснится в свете лампочки. Пёс нагибается, готовясь к прыжку, и Нэнси замирает. Когда пёс прыгает, она успевает перекатиться на кровати и больно удариться, упав на пол. Локти ноют, подбородок и левая плечевая кость. Нэнси пытается подняться. Двойник валит её в процессе и хватает за волосы у задней части шеи, всё также угрожающе рыча. Нэнси не двигается, прижавшись щекой к холоду пола. Собачьи лапы — по обе стороны от её рёбер и бёдер и едва не царапают кожу. Двойник всё также рычит, только из угрозы рычание становится ворчанием, и Нэнси позволяет себе немного выдохнуть. Пока лапы и тело, нависающее над ней, не изменяются в размерах, став заметно больше.

***

Нэнси не может думать ни о чём другом, кроме тела над собой. Большого и мощного, с широкими лапами и с мордой короче, чем у добермана. Чьё пыхтение звучит почти над ухом и посылает мурашки страха по всему телу. Нэнси подсознательно ждёт смерти. Ждёт боли при укусе сильных челюстей и разрывании плоти острыми клыками. Замирает. На секунду. Две. Три. Но чувствует только колкую шерсть голой кожей, прямые лапы — бёдрами и собачий таз — ягодицами. — Пожалуйста. Пожалуйста! Двойник угрожающе рычит, и Нэнси замолкает, не понимая, почему в обличии собаки он не может говорить. Неужели форма даёт ограничения? У собак нет голосовых связок… из-за этого? И значит ли это, что ограничения существуют и в виде формы? Большая собака — тяжелая и менее манёвренная, чем тот же доберман. Спортивный человек более вынослив, чем тот, кто ведёт сидячий образ жизни? Нэнси усмехается, кусая губу. Господи. О чём она только думает, когда вот-вот её отымеет пёс?.. Который уже двигает тазом, прижимаясь к ягодицам паховой областью, раз, другой, после чего замирает и отстраняется. Нэнси позволяет себе мысль о том, что всё позади, что можно развернуться и отползти самой, но это не так. Алабай, большой и грязно-белый, практически бежевый, с осмысленными глазами двойника старательно принюхивается к ней… тычется носом и касается шершавым языком. Нэнси вскрикивает и спешит отстраниться, но алабай рычит, обнажая ровный ряд острых зубов и красные десны. Глухо и низко, интуитивно пугая до ступора. Нэнси кажется, что он больше её в несколько раз. Лапы уж точно шире её рук в полтора раза. Она разворачивается, чтобы не видеть всего этого, но перед глазами вновь и вновь густая шерсть пса и её собственное унижение, мерзкое, отвратительное, отвратительное, отвратительное. Двойник тыкается в её промежность влажным носом, проникает языком и дышит горячим дыханием. Нэнси старается не шевелиться, определяя по спешности и резкости движений, что двойник чем-то раздражен, и злить его ещё больше… Она хочет жить, даже несмотря на испытанное и испытываемое унижение. Или, пожалуй, она просто не хочет умирать. Не хочет нестерпимой боли. Проходит минута. Или несколько, прежде чем двойник давит лапами на её бедра и спину, заставляя для чего-то лечь на пол и раздвинуть ноги. Пара секунд, после которых по обе стороны от её ребер замирают, едва касаясь, лапы, а в промежность тыкается непривычной формы головка члена, не с первого раза проникая внутрь. Нэнси прикусывает фалангу пальца, чувствуя брызнувшие из глаз горячие слёзы, солёные, раздражающие слизистую. Унизительно. Мерзко. Больно и неправильно. От того, что её имеет собака, из-за того, что Нэнси, черт возьми, не может дать отпор, потому что боится двойника и его когтей, согласная послушно терпеть рваный темп, горячую плоть, обжигающее собачье дыхание на обнаженных лопатках. Из-за всего этого и ничего конкретного. Удовольствия издевательство не приносит, хоть Нэнси и чувствует, что смазки выступило достаточно для безболезненного проникновения. Утыкается лбом в пол и решает просунуть руку под себя, коснуться клитора и, быть может, приблизить окончание экзекуции. Собачий член горячее человеческого на несколько градусов. Нэнси пытается избежать касаний, но всё равно задевает ствол самыми кончиками пальцев. Двойник старательно пыхтит над ней, даже по-собачьи высовывает язык, касаясь сухим кончиком позвоночника. Нэнси жмурится, усиленно доводя себя до пика нервными движениями. Ей не известно, сколько по времени это длится, но дольше одного оргазма точно. В ответ на прошедшуюся по её телу волну слабого удовольствия и пульсацию мышц, двойник лишь громко и низко гавкает, проходясь языком по её лопатке. Пока Нэнси лишь устало постанывает от активного темпа, лишь кладет лоб на сложенные вместе руки и ждёт, ждёт, ждёт. Наконец, двойник ускоряется, вбивается резко и грубо, обхватывает клыками пряди волос и прижимается ближе. Останавливается, приглушенно рыча, вызывая мурашки по коже, но не изливается, замирая и не двигаясь. Нэнси прислушивается к ощущениям, напрягается, не понимая причин. Чувствует странное уплотнение у входа во влагалище, боль, порезами распространившуюся по телу. Рефлекторно дёргается и едва ли не впадает в панику, понимая, что не может вытащить это из себя. Оглядывается, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, прекрасно зная, что не получится, но всё равно не оставляя попыток. Двойник над ней наклоняет собачье тело ниже, почти прижимая к полу. — Знаю: больно. Знаю! Мне тоже! Я не могу вытащить эту штуку! Нэнси не хочет знать, в какого мутанта он превратился, чтобы сказать это. Она не хочет думать об этом, как и о том, что член внутри неё пульсирует, как и уплотнение, распространяющее боль по всему телу. Не хочет, но приходится, потому что мысли мечутся в панике, с единственном «вытащите» на повестке дня. — Господи! Ты можешь… можешь… сделать человеческим? Прямо сейчас? Пожалуйста! — Тише-тише. Сейчас попробую. Нахрен такие эксперименты! Нэнси замирает, прислушиваясь к ощущениям. Колкая шерсть плавно перетекает в гладкую ткань брюк и хлопковой рубашки, лапы по обе стороны от ребер теряют в массивности, а член внутри неё… — Алиллуйя! Восклицает двойник и целует её в плечо. Выходит, и тяжело валится рядом, телом и внешностью — Фрэнсис. — Иди ко мне. Говорит он и самостоятельно притягивает Нэнси к себе, касаясь губами растрёпанной макушки.