странные птицы

Насколько же это абсурдно. Её влюблённость в Драко Малфоя. Из-за совмещения седьмого и восьмого курсов на занятиях Зельеварения работать надо в группах по четыре человека. Они — уже состоявшееся трио, а он — изгой. Ну и профессор Слизнорт нервно машет в сторону троих друзей, когда становится ясно, что никто, кроме них, не может взять к себе Драко. Рон закатывает глаза; Гарри и Гермиона приглашающе кивают, и Малфой отвечает им таким же кивком.  Первые несколько уроков они лишь перекидываются фразами вроде «я закончил нарезать», «сколько раз перемешать?», «у нас кончились пиявки, я возьму парочку». Но на пятом занятии Малфой не выдерживает. Он резко, почти с грохотом, опускает нож на столешницу.  — Довольно, я так больше не могу. Гермиона ожидает истерики из-за того, что его заставляют работать с ними, но ярость Малфоя обрушивается ​​на руки Гарри. — Поттер, ты наводишь на эти корни хтонический ужас! Какая гнусность! Дай сюда, у меня сил больше нет смотреть на извращения подобного масштаба! Рон и Гермиона с замиранием сердца следят за тем, как Гарри покорно двигает по столу разделочную доску, а Малфой ловко рубит корни. Эти педантичность и концентрация, выражающиеся в насупленных бровях, сжатых губах и осторожных, и быстрых движениях пальцев.  — Признаться, это даже первокурсники умеют. Не ты ли был вундеркиндом в Зельях на шестом курсе? — Было дело, — отвечает Гарри, пожимая плечами. — Но только потому, что я жульничал. Невозмутимое признание всколыхнуло только что утихшую ярость Малфоя.  — Я... да ты… — Малфой зашипел и повернулся к Гермионе. — Я так и знал, что он не способен уделать тебя своими силами. Гермиона моргает. В голову не приходит ни единого разумного ответа.  До сегодняшнего дня он не делал ей ни единого комплимента. Она могла поклясться в этом. Если, конечно, не учитывать день Святочного бала и отсутствие в тот день оскорблений. Впрочем, она и не учитывает. А вот это уже что-то новенькое. Вероятно, ощутив тяжесть трех удивленных взглядов, Малфой краснеет и, не говоря ни слова, возвращается к нарезанию корней. Много что в Малфое претерпело изменения. Он незаметно перемещается по коридорам и проскальзывает на занятия в последнюю секунду. Он сидит в дальнем углу слизеринского стола, а компанию ему составляет лишь Теодор Нотт. Он всем своим видом показывает обществу желание остаться без едких комментариев и осуждающих взглядов. — Ты часто заглядываешься на Малфоя, — замечает Рон как-то раз за завтраком.  — И что? — отвечает она. — Ты пялишься на Дафну Гринграсс. Рон бормочет что-то невнятное и краснеет до кончиков ушей. Она знает, что замечание о Малфое вызвано вовсе не ревностью (ведь один поцелуй в самый разгар войны не является счастливым развитием отношений), но всё равно ненавидит Роновский оборонный рубеж. Она может смотреть или не смотреть на Малфоя столько, сколько ей хочется. И в голове Гермионы внезапно появляется осознание того, что ей всё же приятно на него смотреть. Конечно же, именно Гарри разбивает лед. Вместо того, чтобы задыхаться от тяжести молчания в ожидании закипания зелья, он заводит разговор с Роном. Стоило один раз упомянуть слово «‎квиддич», как Малфой, — что Гермиона не может не заметить, — переключается с учебников на разговор парней. Он закусывает нижнюю губу. Драко делает это всякий раз, как хочет высказаться, но, наученный горьким опытом, держит язык за зубами. Она знает, что как только слизеринец разожмёт зубы, можно будет увидеть красноту: губа станет почти красной, намного розовее обычного из-за природной бледности. Как и она, Малфой сутулится при чтении, но стоит спортивным разговорам Гарри и Рона долететь до его ушей, как спина парня выпрямляется. Его глаза больше не бегают по строчкам, и Гермиона видит, как они загораются энтузиазмом. Видит только потому, что в последнее время она всё чаще стала его замечать. Теперь Малфой — лишь очередной сокурсник, интересующийся квиддичем, и данный факт кажется ей намного более удобоваримым, чем то, каким человеком он был раньше. Война изменила в нём всё: осанку, голос, сущность, но этой черте он позволяет всё же просочиться обратно в его личность. — Малфой, — неожиданно окликает Гарри. — Какая твоя любимая команда? Пусть он и вздрагивает, услышав свою фамилию, но, не задумываясь, отвечает: — Сеннены. Перед тем, как Рон нахмурился, наступила секундная тишина. Гермиона предположила, что Гарри, скорее всего, наступил ему на ногу. — Они всегда отбирают лучших Охотников, — ворчит Рон. — Они обычно попадают в национальную сборную.  — Жаль, что это не помогло Англии выиграть кубок за сколько? Два десятилетия? — Два с половиной, — бурчит Рон. Гарри незаметно усмехается Гермионе, и она не знает, как на него реагировать. Она продолжает изучать Малфоя, несмотря на то, что по окончании урока он снова закрывается в себе. Малфой никогда не заводит разговоры, он лишь невнятно отвечает на вопросы Гарри о его мнении или на вопросы Гермионы, касающиеся проекта. Рон способствует поддержанию вежливости, не проявляя открытой враждебности. Задание кажется дурацким, но Гермиона всё же хочет выполнить его как следует, и её друзья проявляют невероятную зрелость, соглашаясь провести исследования вне учебных занятий. Акция длится недолго, ведь, хотя они и подшучивают над Гермионой, пристраиваясь рядом и читая книги, их внимание неизбежно рассеивается примерно через тридцать минут.  Сегодня они продержались меньше десяти минут. Из окон библиотеки их манит самый великолепный из осенних дней. Они глядят в сторону улицы каждые несколько секунд, отчаянно желая увидеть новую команду Джинни на её первой тренировке в качестве капитана Гриффиндора.  — Ой, ну идите уже, — говорит девушка Гарри и Рону, которые никак не могут угомониться. По-мальчишески улыбнувшись, они, не теряя времени, скидывают вещи в рюкзаки и выбегают из библиотеки. — Если хочешь, тоже иди, — обращается к Малфою Гермиона.  Услышав слова «‎я лучше останусь»‎ в ответ на предложение уйти, она старается проигнорировать приятное волнение, разлившееся по венам от его решения. Она не думала, что он присоединится к ним троим, и рассчитывала на отказ, когда пригласила его на библиотечные собрания их группы. Вместо этого он кивнул, спросил о времени и появлялся на каждой встрече. Ему потребовалось три попытки в виде трёх разных встреч, в конце которых они оказывались вдвоём, чтобы затронуть тему, никак не связанную с домашним заданием. — Я был в отчаянном положении. Она поднимает глаза и сталкивается с его пристальным взглядом. — В Выручай-комнате, — уточняет он. — Во время битвы. — Я знаю. — И... в поместье я... — Нет, — тут же прерывает его Гермиона. — Ты не обязан поднимать события той ночи. Она не резка и не груба, но уверена, что травма, полученная в ту ночь, касается лишь её. Он остался лишь бледным пятном в том воспоминании. К чести Малфоя, он не отводит взгляд и не выглядит оскорбленным её отказом обсуждать это. — Я могу понять отчаявшегося человека, — продолжает Гермиона. — Но у меня нет никаких оправданий для человека, которым ты был в течение многих лет до того периода. Гермиона вновь усаживается за стол и просматривает свои записи, связанные с их последним зельем. Она уже собирается заговорить о чём-то более нейтральном, но внезапно Малфой пару раз кашляет. — На сегодняшней Трансфигурации мы проходили ковкие металлы. Что ты думаешь об этой теме? Его голос звучит мягко, с искренним и вежливым любопытством. — Я думаю, концепция сложнее, чем кажется. — Многие считают, Трансфигурация неодушевлённых материалов очень проста. — Верно, но из-за того, что не нужно учитывать структуру скелета, процесс легче не становится. — Совместимость всех элементов тоже играет значительную роль.  Она неуверенно улыбается, но он не отвечает на улыбку и лишь опускает подбородок, соглашаясь с её словами. Гермиона правильно понимает этот переход: он является откровением, что могло бы случиться с Малфоем, будь с ним рядом везение или будь с ним поддержка, а может — и то, и другое. Несколько разговоров спустя она осознаёт, кем они могли бы стать друг другу. Он годами общался с людьми, которые совершенно не подходили для интеллектуальных разговоров — с Крэббом и Гойлом. А у неё всегда были Гарри и Рон, готовые обсудить всё, что угодно, кроме учёбы. Они сидят рядом, даже когда Гарри с Роном не учатся с ними. Им так легче готовиться: оба сидят на краешках кресел, склонившись над общим текстом. Иногда их руки случайно касаются друг друга. Уверенности Гермионе всегда было не занимать, особенно в делах, касающихся учебного процесса, и теперь, когда она заполучила себе добровольную аудиторию, эта страсть и эта самоуверенность лишь усилились. Энтузиазм проявляется в Гермионе очень своеобразным образом. Она становится тактильной. — А знал ли ты, — она наклонилась и положила руку ему на колено, — что если изучить оригинальный рецепт Умиротворяющего бальзама, можно заметить, что его ингредиенты по отдельности вызывают агрессию. Это поразительно, не так ли? Иногда происходит так, — она делает жест рукой и вновь опускает её на его колено, — что между противоположными вещами лежит очень тонкая грань. Она слегка сжимает пальцами его ногу и лишь после этого отпускает. Он напрягается, краснеет и бормочет какой-то вопрос про Травологию.   И сердце Гермионы пропускает удар.

***

Драко обвиняет Поттера, потому что обвинение Гарри во всех грехах и проблемах уже давно стало привычкой, от которой он отказываться не собирался. Поттер со своими попытками разрядить обстановку разговорами о квиддиче… Драко вполне устраивало тотально игнорировать троицу ради окончания этого проекта, но Поттер, видимо, считал иначе и не мог удержаться от спасения ситуации. Но она к нему со временем привыкает, и Малфой внезапно чувствует, что летит с горы со скоростью света вниз. Даже долбаный Уизли его терпит. Драко, ожидавший презрения, мучений или и того, и другого, заметил, что его восьмой год в Хогвартсе оказался почти безмятежным. Кажется, жители замка решили переквалифицироваться из солдатов обратно в безответственных подростков. Поттер предпочитает обжиматься по углам с Джинни при любом удобном случае, а Уизли предпочитает ничегонеделание. Сразу после окончания учёбы они отправятся на курсы авроров, и Драко не мог их осуждать за лентяйство. Если бы он был на месте героя войны, совершившим множество благородных поступков, то вёл бы себя точно так же. Грейнджер тоже это не осуждает. Она перестала придираться к друзьям, чем занималась все предыдущие годы. Ведь у Гермионы есть напарник по учёбе, находящийся с ней на одном интеллектуальном уровне. Или, по крайней мере, близкий к её уровню. Их крохотная… дружба, как он полагает, началась с неудачнейшей попытки оправдать его былую отвратительную сущность. Дружба эта развивается благодаря необходимому общению, совпадению мировоззрения и его желанию показывать ей собственную душевную взбудораженность, а не показное презрение к собственному образованию. И, чёрт бы её побрал, если она не клюнет на его новоявленную сущность с изяществом, а затем даже с пылом. Её принятие его сущности достаточно привлекательно (как и вся она, если Малфой честен), но с ума его сводят именно прикосновения. Грейнджер знает школьную библиотеку как свои пять пальцев, поэтому частенько всплескивает руками со словами «‎я знаю, какая книга нам понадобится» и спешит отправиться на поиски, но не раньше, чем лишает его способности разумно мыслить. Её рука скользит по его руке и ложится на плечо; Гермиона опирается на него, чтобы помочь себе встать. Слизеринец частенько видел, как она проделывает подобное с Поттером и Уизли. Мимоходом прикасается к ним. Они никак не реагируют, да и с чего бы вдруг? Это их совершенно обычные, платонические отношения.  Для Драко это всё угрожает разрушить его намерение быть одиноким, учиться, закончить школу, закрыться в Малфой-мэноре и, наконец понять, каково, Мерлин всё подери, быть взрослым человеком. Но теперь план в какой-то степени разрушился, ведь он действительно наслаждается текущим обществом во время конспектирования необходимого для предстоящего экзамена по Астрономии. Их писанину и симфонию скрипящих перьев прерывает лишь неудачно выбранная поза. Их ладони задевают друг друга. Левша и правша. Ещё одна сторона их отношений. И это вовсе не привычное ему противопоставление. Если он отодвинется слишком быстро, то она допустит самые худшие его мысли. Он медленно отодвигает руку, предпочитая сохранять только зрительный контакт. — Нам стоит поменяться местами,  — предлагает он.  Когда они снова садятся, он сохраняет прежнюю близость. Не только для успокоения Грейнджер, прожившей несколько монументальных философских сдвигов, но и потому, что сам чертовски жаждет это.

***

Первый матч этого учебного года должен был вызвать у Драко волнение, ну или, как минимум, ностальгию. Но ностальгия оказывается безнадёжно испорчена: вернувшиеся старшекурсники не могут играть за команды своих факультетов. Очищение поля от травмирующих воспоминаний вызывает моральный подъём факультета, достигшего пика беспечности. Студенты-парни раскрашивают себе лица, а самые смелые из них — и грудь, за что, собственно, и получают выговор от МакГонагалл. Почти все девочки вплели в хвосты и косички ленточки. Драко уверен, что все вокруг выглядят нелепо, и предпочитает шумному стадиону пустую библиотеку, лишь бы не наблюдать подобное безобразие. Грейнджер предлагает присоединиться к нему, и это вызывает в его груди до раздражения близкий к радости трепет ещё до того, как он обращает внимание на её волосы. — Зачем ты это надела? — вместо приветствия спрашивает он. Она ощетинивается. — Многие девушки вплели такие ленты. Несмотря на то, что я не собираюсь смотреть матч, мне показалось, что это классная идея. Драко смотрит на алую ленту, туго обмотанную вокруг её густых и буйных волос, собранных в пучок на затылке. Эта дурацкая штуковина выглядит так, будто задушит к чёрту её волосы. — Ты не из тех девушек, которым идут ленты. Она оскорблённо делает пару шагов назад. Потому что они не делают ничего подобного. Они учатся, спорят, иногда она прикасается к нему, и он пытается тушить в себе любой огонёк надежды. На личные темы они пока ещё не говорят. Он не вправе судить её наряд. — И как мне это понимать? — Соответствие обществу — это не твоё. У тебя не должно возникать желания быть похожей на окружающих. — В соответствии обществу нет ничего плохого. — Вообще, я считаю, ты поймешь, что я данную концепцию не особо жалую. Драко встает, оставляя желанное тепло их прижатых друг к другу бедер. Внутренняя театральность приводит его к одной из книжных полок, около которой он может спокойно дуться и изнывать от одиночества. Он не знает, в какой секции находится, но облокачивается об один из стеллажей, дожидаясь её ухода. Грейнджер, конечно же, не уходит. Она следует за ним, встаёт напротив и усмехается. — Не нужно так драматизировать. Есть в твоих словах смысл, к тому же, у меня уже разболелась голова. Она уступает ему, потянув за ленту, чтобы снять. Её попытки расплести причёску выглядят болезненно, и Драко совершенно не нравится смотреть на то, как она корчится от боли. Это напоминает ему про пронзительно выкрикиваемые проклятия, болезненные вопли, разочарованные лица родителей и леденящий душу страх. — Так, ну всё хватит. Не шевелись, — нетерпеливо говорит он. Драко подходит ближе и тянется к спутавшимся волосам. Она с шипением вздрагивает от его первой попытки распутать пряди, а затем упирается руками ему в грудь. От этого прикосновения время как будто замирает, и он более аккуратно действует в рамках доверенной ему задачи. Малфой сосредотачивается на распутывании узла без ухудшения ситуации, и вскоре ему это удаётся. Как только её локоны рассыпаются по спине и плечам, Драко опускает руки. Грейнджер продолжает упираться руками ему в грудь. Удивительно, но он всё ещё дышит, пусть на этот обычный, казалось бы, процесс и уходит огромное количество сил. Он чувствует себя просто прекрасно, даже учитывая свои попытки не помереть прямо у её ног. И эти невероятные ощущения лишь усиливаются, когда она сдвигает пальцы ближе друг к другу и к центру его груди, а потом обратно. Они поднимаются к его плечам, спускаются к бицепсам и возвращаются обратно к плечам. Грейнджер перестаёт исследовать его тело, останавливаясь на плечах. Из-за её ободряющего взгляда Драко не остаётся ничего кроме того, чтобы держаться за крупицы самообладания, стоя на краю бездны желания. Она прямо перед ним, у неё твёрдый характер, она такая настоящая и открытая. Ускользает из его недостойных рук. В праве ли он залечить раны? Он даже не представляет, когда его душераздирающие эмоции захлестнут его с головой, достигнув апогея, и он сможет наконец жить дальше. Он — бьющийся в конвульсиях фестрал с раненым крылом, отчаянно пытающийся прилететь к ней, лишь к ней. Пусть он и поддаётся своим чувствам, но её прикосновениям может и должен сопротивляться. В действительности желая коснуться совсем иного, Драко сжимает и теребит лишь ленту в своих руках. — Прости меня, — шепчет он, надеясь, что она понимает всеобъемлющий смысл этих двух слов. Они охватывали весь период их взаимоотношений, с одиннадцати лет и до сегодняшнего дня — дня, в который он в очередной раз не оправдал ожиданий. Он делает пару шагов назад, на ходу засовывая ленту в карман. Они возвращаются к своим обычным учебным взаимодействиям, и Драко надеется, что она забудет о его малодушии, пока он не найдёт другой повод показать ей эту часть его характера.  Когда Гермиона отошла к шкафу с зельями, Уизли, — самая неожиданная кандидатура для серьёзного разговора, — велел Драко разобраться со всем своим дерьмом. — Из-за твоих скелетов в шкафу она грустит, — заявляет он, как обычно, нагло и без капли хороших манер.  — Я не планировал делать ей больно, — оправдывается Драко. — Неопределённость держит её в постоянном напряжении. Разберись с тем, что происходит у тебя в голове, — он кривит лицо  и неохотно добавляет: — Она уже разобралась. Вот только Драко ничего не может ей предложить, не в данный момент. Вместо этого он шутит; лёгкими проблесками раскрывает ей свою личность, чтобы она могла составить правильное мнение о нём и принять более взвешенное решение. Он начинает с рассказа о своей матери, более исправимом родителе. Её выпустят из Азкабана ещё до того, как они закончат школу. Грейнджер внимательно слушает и даже предлагает отправить Нарциссе пару книг. Наконец, Драко заводит разговор о Люциусе, и эта тема оказывается безопаснее ожидаемого. Вероятно, потому, что отцу предстоит провести вне дома целое десятилетие, и идея воссоединения отношений между отцом и сыном пока является малоосуществимой. Грейнджер не предлагает ему ничего кроме сочувственного внимания к рассказу про отца, и уже делает гораздо больше, чем Драко смел бы просить. Родители в тюрьме отбывают наказание, а значит, Рождество он проведёт в одиночестве и пустоте поместья. В качестве компании у него будут домовые эльфы, воспринимающие служение как совершенную работу, а значит, если Драко не вызовет одного из домовиков для выполнения какого-либо задания, то не увидит ни единой живой души. Ну а Поттер пытается быть весёлым и охватывающим всё своё окружение. Он устраивает грандиозно буйную вечеринку в доме на площади Гриммо и приглашает каждого человека, с которым хоть раз в жизни пересекался. Даже Драко. Драко знает, что не примет приглашение. Чувство вины — неудобное дело, и, судя по всему, именно в этой сфере парень сделает карьеру.

***

Каникулы подкрадываются к Гермионе незаметно, потому что она бросила все силы на наслаждение учёбой и попытки принять решение о том, как поступить с постоянно растущим эмоциональным влечением к человеку, не способному примириться с собственной эмоциональной уязвимостью. Несмотря на то, что она множество раз говорила о том, как они оба лишились родителей, утверждение это было не в полной мере корректным. Да, родители Гермионы находятся в другом мире и не знают о её существовании, но на каникулах у неё всё же есть и дом, и семья. Дом — это площадь Гриммо, а семья — Гарри, давно ставший ей братом. Само Рождество они проведут в Норе в попытках празднования, несмотря на отсутствие Фреда и многих других близких людей. Но канун Рождества планирует стать необузданно весёлой и совершенно безответственной пьянкой, если, конечно, Гарри что-то в подобном духе обозначит. Гермиона видит напряжение Малфоя во время попыток Поттера завязать об этом разговор. Она не собирается уговаривать Малфоя присоединиться к вечеринке, ведь давление на столь капризную птицу, готовую улететь при любом дуновении ветра, закончится очередным разочарованием. Он желанный гость на её орбите, и она смущённо даёт понять это руками, говорящими «да», взглядами, говорящими «пожалуйста». Драко принимает каждое прикосновение, но не смеет вернуть ни одно, руки его всегда послушно отступают, словно солдаты. Последним её маневром становится рождественский подарок, врученный в последний день учебы, с попытками удержать связанную с нервами тошноту, пока он снимает обертку с любимой книги. — Книга маггловская, так что ты вряд ли о ней когда-нибудь слышал. — Не слышал, — отвечает он, с интересом глядя на страницы. — Она одна из моих любимых, особенно в зиму. Гермиона протягивает руку и с благоговением проводит пальцами по обложке. — Мой папа… читал её нам с мамой на каждое Рождество. Говорил разными голосами и всё в таком духе. — Спасибо. Его благодарность и сопровождающий её взгляд глупливо наполняют энергией, но ничего не дают. Он хорош, слишком хорош, отказывает себе во всем в последние дни. Они сидят бок о бок в поезде, тела прижаты друг к другу бедрами, и ляжками, и коленями, и он молчит. Всем известно о его молчании, как знают и о других, прежде буйных личностях, вроде Парвати Патил или Деннис Криви, которые теперь говорят лишь тогда, когда к ним обращаются. На Рождество он останется один в этом пугающем поместье. От этой мысли ей хочется схватить его за руку и умолять туда не возвращаться, предложить одну из свободных комнат на площади Гриммо. Гермиона в достаточной мере его понимает, чтобы знать, что место, в которое он возвращается, является для него одновременно и личной тюрьмой, и мавзолеем. Все, кроме них двоих, с весельем почти что выпрыгивают из купе, когда поезд прибывает на Кингз-Кросс. Джинни взволнованно тянет Гарри за руку, а Рон неловко и смущенно прощается с Дафной. Драко возится с ремешком на своем сундуке и не желает встречаться с ней взглядом. — Ты её прочитаешь? Книгу, что тебе подарила? — Конечно, Грейнджер. — И я увижу тебя? На вечеринке у Гарри? — Возможно. Она хочет предложить все возможные способы, которыми они могли бы оставаться на связи. Гермиона открывает рот, чтобы сказать, что напишет, что камин всегда будет открыт, что у них обоих есть лицензии на аппарацию, когда в голове всплывает совет Джинни: «Наберись терпения и продолжай быть рядом с ним. В конце концов, Малфой одумается». Но Гермиона не хочет набираться терпения. Ей хочется крикнуть в его несправедливо привлекательное лицо, что ничего хорошего из затянувшегося самобичевания не выйдет. Вместо этого бормочет: — Счастливого Рождества, Драко, — и уходит, чтобы догнать Гарри. Малфой никогда раньше не испытывал такой душевной боли. Конечно, иллюзии его уже разбивались вдребезги, мечты рушились. Но такого ножа в груди он ещё не ощущал. Он не собирается появляться на вечеринке Поттера, но посылает к ним несколько бочонков глинтвейна, приготовленного эльфами поместья. Полумера, компенсирующая собственное отсутствие, и вежливый жест в духе маминых уроков по этикету. Родители Драко всегда позволяли ему небольшой бокал на Рождество. Волнующее ощущение взрослой жизни, в целом предпочтительнее навязываемых ему ужасных аспектов взросления. Таких, как сейчас: игра в главу семьи кажущегося одержимым призраками поместья. Карикатурно яркие воспоминания отдаются эхом отовсюду, рикошетят от гобеленов, портретов и грязного пола гостиной. Драко почти никогда не выходит из своей комнаты и обедает в малой столовой. В другой он больше никогда есть не будет. Все тянущиеся дни по его жилам течёт жгучее безделье. Он мог бы остаться в Хогвартсе, но непреодолимое желание вернуть себе семейный очаг на время каникул, заставить мир вернуться в его жизнь, приковывают цепью в Малфой-мэноре. Хотя рука так и чешется достать перо с пергаментом, тело гудит от желания оказаться в компании Грейнджер. В конце концов Драко открывает её книгу с отчаянным желанием найти хоть какую-то связь со своим удивительно счастливым времяпрепровождением в Хогвартсе. Её подарок оказывается менее приятным, чем он ожидал. Он сидит за чтением всё утро кануна Рождества и с каждым часом становится всё угрюмее. Если в последнее время в его поместье и обитали призраки, то они казались совершенно незначительными по сравнению с его ощущениями на середине прочтения. Она подарила ему чертову страшилку. Более того, всучила ему прямо в лицо урок о морали. Типичная Грейнджер, никакой утончённости. Он дочитывает книгу задолго до ужина и, к собственному сожалению, кладёт на определённую страницу сентиметальную закладку. Слова не выходят из его головы. Она тоже. Драко хочет послать ей кричалку, но понимает, что тут же пожалеет об этом. Кроме того, ему хочется услышать объяснение прямо из её уст. С порохом он отправляется на площадь Гриммо, неся с собой и книгу, и решимость разозлиться: на её настойчивость в принятии вещей, которых он не имеет права заслуживать, на её назойливость в том, что ему позволено прикасаться к ней где-либо за пределами личных фантазий. Драко следует за звуками, доносящимися со стороны буйных молодых людей, в гостиную на втором этаже. Она сидит в кресле в дальнем углу с бокалом его семейного глинтвейна в руке. В животе у него что-то заклокотало, когда он понял, что в этот момент знает, какова Грейнджер на вкус. Она крепче сжимает бокал, когда замечает его на пороге. В этот момент из ниоткуда появляется разрушающий чудесный момент Поттер, сует ему в руку бокал и кричит: — Ты решился! Пара человек радостно приветствует его, но Драко смотрит только на неё. Она подходит к нему с искорками в глазах и неуверенной улыбкой на лице. — Привет. Ты пришёл. — Пришёл, — отвечает он, и её улыбка гаснет. — Мы можем поговорить в менее… — он обводит жестом комнату, наполненную смехом, музыкой и слишком большим количеством пар, целующихся под омелой. Грейнджер ведёт его в свою спальню. В ней собраны все частички её жизни, ранее известные ему только по её словам. Фотографии родителей, потерявших память, значки Г.А.В.Н.Э., ужасно вязанные шапки, гриффиндорская атрибутика, книги, книги и ещё раз книги. Она допивает остатки напитка и убирает пустой бокал, прежде чем сесть на кровать и выжидающе на него посмотреть. Драко потягивает глинтвейн, черпая в знакомом напитке силы. Он не может сидеть на этой кровати, не может занимать с ней столь интимное пространство, пока не разберётся с кашей, которую она в нём заварила. Поставив бокал на прикроватный столик, Драко проходит несколько шагов в попытке обрести самообладание и разум, сохраняя при этом оправданный гнев. Она ожидает его слова, терпеливо изучая лицо, и ярость его вдруг уходит куда-то внутрь, когда он понимает, что постоянно требует от неё терпения. Он останавливается перед ней и достает из пиджака книгу. — Зачем ты мне это дала? — отрывисто спрашивает, очаровательно морща нос. — Ты про книгу? — Да, эту чертову книгу о несчастном богатом засранце, который осознает ошибочность своего пути как раз к Рождеству. Я понимаю, вполне подходит по тематике, но тяжелая как камень. Я имею в виду, Мерлин, да я вижу параллели между мной и Скруджем, и это еще до того, как мы перейдём к остальным лицам. Уизли — это Крэтчиты, они похожи точь-в-точь, отлично. А Поттер, должно быть, племянник? Или, может быть, Феззивиг? Неважно, любой беззаботный идиот подойдёт на его роль. А призраки… Грейнджер прерывает его раздражённым смехом. — Драко, я подарила тебе книгу не для того, чтобы ты пережил экзистенциальный кризис, а потом сделал по нему доклад. Я подарила тебе эту книгу, чтобы ты помнил обо мне, пока мы в разлуке. — Напоминание о тебе, — усмехается он. — Как будто нужно. Она меняется в лице, поскольку принимает самоуничижение за жестокость. Драко качает головой и сдаётся, опускаясь на матрас рядом с ней, демонстрируя свою силу воли. — У меня уже есть вот это, — Драко снимает закладку, на которой болтается алая лента, — тоже необязательное. Твоё отсутствие с лихвой справилось с задачей. Грейнджер берёт свою ленту, нервно растягивая и скручивая её. — Книга не должна была преподать тебе урок, — говорит она. — Я просто… поделилась с тобой частью себя. Раз уж мы не… ты не позволяешь мне… Она отпускает ленту, её пальцы обвиваются вокруг его запястья. — Дело не в тебе, — мягко поправляет Драко, — я не позволяю себе. — Почему? Его глаза опускаются на страницы, лежащие у него на коленях, и он произносит пару строк, которую уже почти выучил наизусть: — «Я ношу цепь, которую сам сковал себе при жизни, — ответил призрак. — Я ковал её звено за звеном и ярд за ярдом. Я опоясался ею по доброй воле и по доброй воле её ношу». Драко ожидает милых, жалостливых глаз. Вместо этого она закатывает их. — Закончил себя жалеть? Грейнджер выхватывает у него книгу и перелистывает на другую страницу. — «По какому праву вы так мрачно настроены? Какие у вас основания быть угрюмым? Или вам кажется, что вы ещё недостаточно богаты?». Она ухмыляется, так нахально и дразняще, что единственным достойным возмездием будет стереть это выражение с её лица. Драко обхватывает ладонями её подбородок и целует. Он всё же ошибся в оценке её вкуса. Привкус глинтвейна имеется, но этот первый поцелуй переносит его в прошлое Рождество, в роскошные, декадентские десерты, которые должны глинтвейн сопровождать. Что-то, что стоит ожидания перед вкушением. Нарастающая страстность поцелуя возвращает его в настоящее, к щепотке тёплых специй на её языке. Она — воплощенное тело, которое манит сгореть в приятном жаре корицы и гвоздики. Рождественский подарок — это дыхание, потерянное в их ищущих друг друга ртах, в блуждающих руках, больше не подчиняющихся самоограничениям, в руках, теперь сжимающих и ласкающих друг друга. Он слишком мало выпил, чересчур мало бренди и красного вина, чтобы ощущать себя настолько ошеломленным. Голова кружится от её мягких губ, голова кружится от её ногтей, проходящихся по его затылку, а затем он сдается гравитации, когда решительные руки Гермионы толкают его назад. Она стягивает через голову свой джемпер, затем расстегивает пуговицы на его рубашке, и в этот миг у него остается достаточная ясность ума, чтобы пробормотать: — Я никогда… И ей хватает понимания, чтобы ответить: — Всё в порядке, — и продолжить целовать его, пока они раздевают друг друга. Устроившись на его бедрах, она просит разрешение на большее, опуская взгляд на его член. — Покажешь мне, как тебе больше нравится? Несколько мучительных мгновений она, словно прилежная ученица, смотрит, как он проезжается рукой по члену. После накрывает его ладонь своей, вторя движениям. И затем берёт всё в свои руки, как делала это со всем остальным в его жизни. — Пожалуйста, прикоснись ко мне? Он скользит пальцами по внутренней стороне её бёдер и проникает пальцами внутрь по указанию. Она тут такая же тёплая и влажная, как и во рту. Драко жаждет попробовать и эту её часть на вкус. В другой раз, думает он, ведь этот раз станет далеко не единственным. Вместе они познают сладость первых касаний, новых удовольствий и сопровождающих их звуков. Он кончает первым, не смущаясь этого, поскольку оргазм позволяет ему сосредоточиться на всём, что делает Грейнджер: сжимает его пальцы, покачивает бедрами, выпускает его имя с приоткрытых губ. Они не возвращаются на вечеринку, и никто их не прерывает. Покой. Драко не ощущал покоя ни в мае, в конце Битвы, ни когда вернулся в пустой дом, ни в отстроенный Хогвартс. Покой настиг его лишь сейчас: на мягком матрасе, когда успокаивающие губы периодически прижимаются к его плечу или шее. Удовлетворение искрами разлетается повсюду от того, как уверенно он держит прижимающуюся к нему маленькую фигуру. Принятие уничтожает напряжение, возникающее между достойным и недостойным, и Драко решает, что скрывать блаженство просто глупо. Когда он просыпается утром, Грейнджер встречает его нежным поцелуем с привкусом грядущего Рождества. Драко чувствует, что будущее совсем рядом и что новые традиции закладываются вместе с ней.