Под стать

Несса толкают в спину, он чудом удерживает равновесие и сдавленно улыбается: Кайзер стаскивает с него форменные шорты и чëрные гетры, не церемонясь и не боясь причинить боль. Он никогда не злится, не плачет, сносит всё с улыбкой и этим восхитительным благоговением в глазах. Михаэль разворачивает его лицом к стене, на пробу проводит по линии позвоночника и неоправданно долго разглядывает пышные кудри. У Алексиса красивые волосы с этим дурацко-девчачьим розовым оттенком—хоть завязывай на нём бантики. Он хлопает ресничками, прогибается так, как нравится Кайзеру: они давно синхронизировались. Им не нужны слова, не нужны никакие звуки и жесты. понятливый Несс сам соображает, вовремя подаёт ему очки или форму, в нужный момент всегда подскакивает к нему с бутылкой воды. Несс затыкается, когда Кайзер не в настроении, но с радостью использует моменты его откровений: впитывает в себя каждое слово. Его кожа на пару тонов темнее кожи кайзера, и потому светлые ладони на ней смотрятся правильно, хорошо: их контраст очевиден. Михаэль давит на его затылок, напоминая ему не оборачиваться: он не хочет смотреть ему в глаза. Не сейчас, после этого провального матча. Из-за ебучего Алексиса он едва не закончился вничью—даже при невероятных возможностях Михаэля забить с того огромного расстояния было просто нереально, и меткий пас Несса легко мог бы спасти положение, а он—совсем, блять, обнаглевший—умудрился упустить мяч. Естественно, их ставка не упала. естественно, Кайзер спас положение на последних минутах—разумеется, они не проиграли. Но Кайзер снова был вынужден играть в одиночку и рисковать своей карьерой. Несс извинялся перед ним, шептал что-то ему в уши, но это ни капельки не помогло. Извинения—хуйня и пустая болтовня, ничем не подкреплëнная и никому не нужная. Алексиса, видимо, не научили этому. Родители избаловали его своим игнорированием. —Ты ещё злишься на меня?—осторожно интересуется Несс. Кайзер ему не отвечает: нужно, чтобы он понял свою ошибку сам. Если всё разжëвывать и приносить ему на блюдечке с голубой каëмочкой, он совсем разучится думать и станет ужасно бесполезным. На ошибках нужно учиться. ошибки нельзя прощать. Он не слишком щедр на прикосновения, потому что их ещё надо заслужить. Руки ложатся на его талию и стискивают её до того, что он ойкает и прикрывает болтливый рот, разводя ноги чуть шире. У него дрожат колени, он начинает заметно нервничать, но Кайзер пока не слышит от него ни одного внятного вывода, и потому не щадит его и обращается с ним предельно небрежно, рискуя лишить его возможности тренироваться на несколько дней. Его тренировки бесполезны, если он, блять, не может выполнить свою главную задачу: отдать пас в нужную секунду и восхищённо смотреть на то, как Кайзер повелевает ебучим футбольным полем. Наскоро смазанные пальцы входят в Несса сравнительно легко: они уже трахались с утра—к слову, наверное, зря. Рвать его слишком опасно. У него ещё есть шанс заслужить прощение: просто признаться, что он оказался никчëмным; пообещать, что он исправится; Кайзер ведь не монстр какой-нибудь. Он может проявлять к нему и сочувствие, и жалость. Он очень разгорячëнный после матча: по бëдрам стекают капельки пота, он всё ещё тяжело дышит и чуть слышно постанывает, когда Кайзер пару раз разводит в нём пальцы—только чтобы убедиться, что он может принять его в себя. Удовольствие Несса сейчас ни к чему: чего доброго, решит, что это какой-нибудь эксперимент, а не натуральное наказание и призыв к раскаянию. Кайзер в одно движение приспускает шорты вместе с бельëм и приставляет свой член к его ягодицам, чтобы он не дëргался от неожиданности. Несс тот ещё тормоз. Михаэль входит резко, одним движением, чтобы не дать привыкнуть, и ужесточает хватку на талии, нащупывая рëбра указательным и средним пальцами. Судя по движениям челюсти, Несс кусает губы. Кусает губы и молчит, блять, молчит—тупой, как ебучая пробка. У него есть ещё, пожалуй, пара минут: Кайзер не уверен, что после них он сможет сдерживать себя; Кайзер не уверен, что может прямо сейчас. Несс кряхтит, наверное, от боли, но подмахивает бëдрами. Услужливый щенок. Преданный, блять, но бесполезный до совершенно противного, и оттого жалкий и ненужный. Дурацкие шлепки тел только раздражают, Михаэль до неадекватного ускоряет темп, но Несс проглатывает и это: тихонько охает и крепче упирается в стену, боясь упасть. Ему тяжело, он бегал полтора часа, он не держит такой нагрузки вслед за долгим матчем. Лодырь. Лодырь и бездельник, впустую тратящий время. Если не может угнаться за ним—значит бездельник. Значит, ему не так дорога эта чëртова мечта о магии и прочей хуйне. Значит, ему не так дорог Кайзер. Он сжимается, бедняжка, и всё ещё не понимает, за что его ругают. Не способен ни на что сам, блять—видать, вырос где-то в тепле и уюте, хоть и без любви. За пределами этого общежития у Несса есть, наверное, дом, в который, правда, ему не разрешат войти. Не имеет значения. Этот тепличный ребёнок оказался невероятной пустышкой—пусть пиздует на все четыре стороны или совершенствует свою игру. Он почему-то кончает—то ли от тепла тела, то ли от какого-то примитивного, первородного удовольствия—но не отпускает Алексиса. Тот пару раз пытается вырваться, но потом успокаивается: наконец побеждает одышку и поворачивается на него. Улыбается. Он улыбается—всё же решил, что всё это было незначительным. Пустой и глупый Несс.

***

Алексис совсем обмякает, чувствуя ослабление чужой хватки, облегчëнно балансирует на ногах, держась за стену—и почти вскрикивает, когда Кайзер заламывает его мягкую на ощупь руку и безжалостно валит его на пол, позволяя удариться головой о паркет. —Что, мозги совсем превратились в кашу? Не замечаешь своих ошибок? Игнорируешь собственную халатность? Несс ещё пытается подняться, чтобы посмотреть ему в глаза и предотвратить всё, что произойдёт дальше, но не успевает: Кайзер садится ему на грудь, и он обречëнно прикрывает глаза. Осознаёт, что провинился—остаëтся показать, насколько. Рука на каком-то автоматическом—генетическом, наверное—уровне ложится на горячую шею, к ней тотчас же добавляется вторая. Большие пальцы сами ложатся на нужное место, верхние рëбра ладоней упираются в ровненький подбородок. Ему здорово кружит голову: перед глазами уже странная пелена. Несс совсем не сопротивляется, хотя Михаэль продолжает душить его, бëдрами дополнительно сдавливая грудную клетку. Он только хлопает своими огромными и блестящими глазами и по-прежнему смотрит на него отвратным щенячьим взглядом. —Ты, блять, не можешь нормально спасовать?—рычит Кайзер, на секунду удивляясь звучанию собственного голоса. —Не можешь принести хоть какую-нибудь пользу? Зачем тебя держат в клубе, Несс, ты знаешь? Алексис задушенно хрипит, в ужасе глядя на него: он не ожидал резкой перемены настроения, не был готов защищаться—как будто он стал бы. ему не хватило бы сил, он ни за что не стал бы рисковать своим хрустальным благополучием. Жизнь с рукой Кайзера на шее и с синяками в области лопаток много лучше, чем жизнь в одиночестве; они оба об этом знают и потому существуют. —Тебя держат здесь ради меня,—напоминает.—Чтобы я забивал голы, а ты хлопал в ладоши и отходил в свой лузерскую тень, ты слышишь меня?! Несс не может даже кивнуть. он ещё пару раз бездумно моргает, и его глаза закатываются к потолку. Кожа—гладкая и без изъянов, Кайзер не терпит несовершенства—приобретает дурацкий синеватый оттенок. Он где-то находит силы на глухой всхлип, а потом окончательно смиренно замирает, покорно ожидая своей участи. Не молит о пощаде, уже не извиняется и не просит прекратить. Как мешок, набитый соломой. Соломой горящей, не сухой: Кайзер очень отчëтливо ощущает, что Несс жив. Он слышит стук сердца, и очень не хочет его замечать. Эти его хрипы, этот по-прежнему детский взгляд и жалкое отчаяние в глазах—он бы наверняка отдал всё, чтобы только больше никогда этого не слышать и не видеть. отдал бы вместе с именем и несчастными лоскутками светлых волос. Нахмуренные брови приходится насильно разгладить: в ментальном зеркале отчётливо видна мерзкая и размытая физиономия отца. Только у него никогда не дрожали руки.

***

А у его сыночка, увы, дрожат. Кайзер убирает руки с его горла слишком поздно: Несс не находит в себе сил даже вдохнуть полной грудью. Он сдавленно стонет, ещё не сообразив, что произошло. Михаэль медленно приходит в себя и через силу опускает глаза на Алексиса: у него уже проявляются синяки, кожа опасно желтеет, и на шее ясно различимы следы чужих ладоней. Тренер явно не будет в восторге. Ну и поделом ему, блять. Сам виноват в том, что не способен просто-напросто сдерживать свой гнев. Ему очень хочется верить, что он бы остановился, если бы Несс потерял сознание, но у него не выходит: он чувствует, что мог бы довести его до самой смерти. За непонятливость. За бесполезность. За то, что он сам был недостаточно хорош: если бы Кайзер мог забить сам, этого всего бы не произошло. Он расслабился, стал слишком сильно полагаться на другого человека. Чуть отойдя от шока, Несс, оправдывая ожидания, начинает плакать. Громкость нарастает с каждой секундой, он ещё задыхается, ему тяжело глотать воздух, Лицо почему-то не начинает белеть: Кайзер очень сильный. Кайзер, наверное, прекратил бы намного позже, если бы Несс сопротивлялся, визжал и упрекал его. Но он же тихий, Несс, тихий и любящий. У Несса до сих пор эта открытая нараспашку душа, следы от молока—чëрт бы его побрал—в уголках губ, мягкие щëчки и детство невинное, но разбитое. Несс не видел насилия, потому что жил в своей волшебной сказке. Ему в ней лучше. Его нельзя вытаскивать в реальность. В реальности мечтательному Нессу тяжело и очень больно: Кайзер вдруг осознаëт, что он всё ещё давит на его грудную клетку и поспешно слезает, едва не падая на пол рядом с ним. Он силой поднимает алексиса в вертикальное положение и с трудом оттаскивает его к мягкой кровати. У него грязная футболка, мокрые ладошки и очень серьёзные проблемы с дыханием: он издаёт странные гулкие звуки. Алексис в надëжных руках: Кайзер знает, что нужно делать, знает лучше, чем кто угодно. Алексис не умрëт, не задохнëтся, даже не потеряет сознание, если Михаэль справится со своим внезапным тремором и окажет необходимую помощь. Несс тяжëленький, натренированный и плюшевый, мягкий. Его можно щипать, покусывать и тискать сколько влезет. А бросать на пол нельзя—иначе кости, спрятанные глубоко под синтепоном, разломаются и полезут наружу, превратив его во что-то жуткое. Кайзер со всей возможной аккуратностью укладывает голову Несса на взбитую подушку и закутывает в одеяло, тщательно разглядывая истерзанную шею. Тепло благотворно влияет на его состояние, ему становится чуть легче: мышцы немного расслабляются, и Михаэль, едва сохраняя способность управлять своими руками, наклоняется, чтобы размять его плечи. Он знает, одеяло поможет, ему станет лучше. Он придёт в себя, перестанет реветь, и они смогут поговорить. —Ты как? У Несса пока не выходит ответить, из горла вырываются только страшные, неестественные и несвойственные звуки. Кайзер смотрит на него как-то потрясëнно: он душил его в бессознательном состоянии, и потому совсем не понимает, как смог довести его до такого. Через несколько дней матч, через несколько часов им надо лечь спать—вместе, естественно, на втихаря сдвинутых кроватях. Оставить его одного страшно, неправильно. Он в меру громко и предельно отчëтливо сообщает Нессу, что вернётся, что он не бросает его, что он не злится на него, велит ему не шевелиться и быстро выходит. Ему знакомо это чувство: он тоже кутался в одеяло, пытался согреться и самостоятельно растереть себе грудь, живот—всё, на что хватало сил. Пытался бить себе куда-то под дых, но тщетно—ему не хватало опыта и сноровки. и везения. Ему не хватало. А ему хватит.

***

Горячий чай приходится заливать насильно, Несс не хочет его проглатывать и давится, его наверняка тошнит, ему кажется, что это бессмысленно. Кислородное голодание сказывается на его умственных способностях. Кайзер несильно стискивает его пряди, чтобы удерживать голову на одном месте. Отказывается от горячего питья, блять. Совсем не понимает своего минутного счастья. Ему бы пришлось греть воду в спизженной откуда-то микроволновке и надеяться, что отец не проснётся и не застанет его с пустым кипятком в кружке. И не разъебëт кружку об его голову. Ему бы пришлось справляться со всем самостоятельно. Нессу не придётся так страдать. —Извини,—вдруг выдавливает Алексис, допивая последнюю каплю. —Извини, я...Это почти предательство, ты доверился мне, а я... —Вот ведь... Мне что, блять, убеждать тебя бросить меня? Я не буду. Он не настолько добродетельный, чтобы добровольно лишиться единственного близкого человека, но удерживать Несса силой он не станет—иначе он просто-напросто станет таким же, как отец, а Алексис потухнет и потеряет свою ценность, свою индивидуальность. Пустой оболочкой он ему не нужен: он ценен из-за своей неприметной для других личности. И этого природного очарования. Извиняется. Больной на голову. Ему под стать. —Бросить?...—поражëнно спрашивает Несс. —Я чуть не убил тебя,—сообщает Михаэль. Он ведёт себя ровно настолько спокойно, насколько это вообще возможно после подобного, он не плачет и не душит самого себя, потому сейчас что он нужен Нессу.—Я не собираюсь оправдываться, Несс, я мог бы убить тебя. Если ты сейчас донесëшь на меня, ты будешь прав. Я нехороший человек, ты об этом, блять, прекрасно знаешь. —Знаю. И о причинах.... И о причинах знаю. И...—он сбивается и кашляет. Так сильно, что на секунду Кайзеру кажется, будто он отбил ему что-то внутри.—Горло болит. И о твоём отце знаю. —У меня своя голова на плечах. Блять, я не буду учить тебя жизни. Поступки моего отца не оправдывают того факта, что я тебя едва не придушил, —повторяет. —Зато твоя любовь ко мне оправдывает, —улыбается Алексис. —Просто... Я потренируюсь ещё, а ты попробуешь сдерживать свой гнев, хорошо? Я больше не подведу. Это он больше его не подведёт. Это он только что валялся на полу, это у него громадные синяки, напоминающие Кайзеру о худших временах, и это он, блять, затирает что-то про свою вину. Да, Михаэль этого и добивался. Правда, это было до того, как он его чуть не прикончил. То ли Несс что-то недоговаривал про своё детство, то ли Кайзеру не хватило жизненного опыта, чтобы понять, насколько он проблемный. Очень удобный, но очень проблемный: если бы он сейчас сходил и пожаловался, все эти душевные терзания кончились бы вместе с его карьерой. А он, Несс, сидит в одеяле и всё ещё приходит в себя. Не кричит и не ругается. —Я не могу сказать тебе того же, Несс, ты об этом знаешь. Повторюсь: я не буду убеждать тебя бросить меня. —И не надо. Не получится. —Вот дурень,—искренне недовольно шипит Кайзер. Ему всё уже объяснили, всё рассказали. Михаэль не найдёт в себе сил бросить его, Алексис должен принять это решение сам, но он, конечно, совсем не хочет. Несс глазками указывает на пустующее место рядом с собой, и Кайзер, чертыхаясь, забирается к нему в кровать, обречëнно обнимая его со спины. Алексис хихикает и, явно игнорируя боль, с удовольствием откидывается назад, прямо ему в руки. Он остаётся очень нежным, он всё прощает. Он у него глупенький, но очень хороший. Со всеми косяками. И пропущенными мячами. Он не хочет больше разговаривать, хотя им стоило бы многое обсудить. Он не кидается обвинениями, не спрашивает, чем заслужил такое отношение, не просит пообещать больше так не делать. Несс молчит—и это самое главное. Несс ему дорог—дорог так, как никто другой. У него никогда и никого не было. Только мяч да этот мальчишка без самоценности и здоровой психики. Отличный опыт, правда. Просто суперский. Несс заменил ему всех, кого только можно, всех, в ком он нуждался. Несс не злится и не плачет. Несс всё ещё молчит—потому что он на его стороне.