† Into the Fire †

Мне очень жаль, но ты проиграл.

      Ты бежишь прочь, пытаясь спрятаться за стволами вековых деревьев, но всё это ничтожные попытки спастись. Всё напрасно, потому что лес — это я. Куда бы ты не направился — я найду тебя. Тебе не спастись. Это конец.       Завидев меня, ты кричишь в предсмертной агонии. Твой страх так сладок, он манит меня. Я голоден, а твоё бешено стучащее сердце ещё больше пробуждает во мне зверя. Плачевно то, что твои жалкие попытки вновь приводят тебя в мои кровавые лапы. Твоё лицо искажено гримасой ужаса, ты вопишь, хочешь вырваться из моих оков. Твои вопли для меня, словно музыка, которая приносит мне одно наслаждение. Я живу ею, дышу. Это моё бесконечное проклятье!       Ты падаешь, отползая от меня прочь, и понимаешь, что это окончание твоей никчёмной жизни. Очередная попытка убежать наполняет меня бешенством, эти «кошки-мышки» уже порядком надоели мне. Я приказываю своим отросткам поймать тебя, один из которых хватает тебя за ногу, словно чёрная гадюка, что цепляется в свою жертву для смертельного укуса.       Ты хватаешься за ветки; пальцами впиваешься в землю, ломая ногти и оставляя длинные следы, когда вектор притягивает тебя ко мне. Страх. Страхом заполнено всё пространство вокруг нас. В воздух поднимаю твою тушу, извиваешься, словно насаженный на крючок червяк. Моё немое лицо, сменяющееся на клыкастую пасть, ещё больше доводит тебя до безумия, лишая последних остатков разума. Ещё несколько секунд любуюсь твоим бешеным ужасом и приступаю к тому, для чего был рождён.       Куски тела падают на землю, издавая легкое хлюпанье; резко выдернутые конечности дергаются в конвульсиях, опрыскивая меня и землю кровью… Кровь. Ограмная лужа вокруг меня и растерзаной добычи. Пьянящий напиток, подобный дорогому вину, которое в состоянии оценить только самый настоящий ценитель. Это божественно! Слегка смяв и размельчив жалкую плоть, я проглатываю её целиком, а после рычу от ярости, когда понимаю, что оно не такое сладкое, как я того ожидал.       Со злости хватаю голову жертвы, глаза и рот которого всем своим видом говорили о мучениях, доставленных в последнюю минуту жизни, и сплющиваю её, из-за чего наземь падают, подобно тряпкам, куски мозга. Я взбешен!       Рву остатки тела на мельчайшие кусочки, сжирая их без остатка. Не то! Его страх был бесподобен, но это всё равно не то! Не то, не то, НЕ ТО! С каждым разом я обманываюсь, мои надежды рушатся. Надежда вновь почувствовать хоть что-то, помимо голода и ярости, которые не в состоянии утолить ни один из смертных, оборачивается очередным разочарованием. Спустя время на земле лишь кровавое пятно и остатки кишечника вперемешку с мозгами. Ничтожество! Мне требуется время, чтобы привести себя в сознание. Когда моя трапеза окончена, скрываемый холодной тьмой ночи, я ухожу прочь, вглубь леса.       Брожу, любуясь звёздным небом, анализируя под вой волков то, в чём я мог просчитаться. С каждым разом моя "игра" приносила всё меньше радости и больше досады. Жалкие людишки. Мусор! Где прежнее удовольствие, которое я испытывал раньше от охоты? Где-то будоражащее волнение от убийства? Загоняя жертву в капкан, я больше не чувствую прежнего возбуждения, потому что всё это не то! Всё однотипно, одинаково. Нет совершенно никакого разнообразия. Но, тем не менее, жажда человечины — цель моего существования. От этого никуда не деться. Естественный природный инстинкт, благодаря которому охотишься.       Две сотни лет прошло, а я всё также брожу наедине со своими мыслями, пока в назначенный час небосвод не окрашивается в бледно-розовый цвет; заря освещает небо лёгкими красками золотистого и сиреневого оттенков. На западе, где всё ещё видны остатки ночи, совсем блекло светят звёзды, птицы начинают запевать свои трели, а перед глазами сгущается молочный туман, который впоследствии превратится в росу. После чего наступает день. Еще один день — долгий и утомительный. Солнце постепенно согревает своей любовью всю здешнюю природу, к сожалению, этой любви я лишён, словно бы неугодный сын. Оно потеряно для меня, в ней смысла нет, ведь мой удел лишь холод, к которому я привык за столь долгое время.       Неожиданно чувствую запах запекшейся крови. Он мне не нравится. Лучше всего пахнет именно свежая кровь. Смотрю на свои руки, а затем сжимаю их в кулаки. Мне надо отмыться от этой грязи!       Спустя короткий промежуток времени я прихожу к любимому озеру. Никем и ничем не потревоженная идеально гладкая поверхность. Чувствую, какое оно холодное, находясь всего в нескольких метрах от зеркальной глади. Подойдя ближе, приседаю и опускаю свои лапы, похожие больше на ветки деревьев, в ледяную воду. С минуту наслаждаюсь покалыванием в руках, а затем споласкиваю лицо, смываю пятна крови с одежды. В воде вижу своё отражение: безликий монстр с белоснежной кожей, словно нетронутый холст; еле-еле различимые надбровные дуги, от которых падает лёгкая тень. Прикасаюсь к щеке, проводя по ней длинными пальцами. Высокий и тощий, в костюме с красным галстуком. Отражение исчезает в мути, когда я от злости плещу водой.       Ощущаю человеческое тепло совсем рядом. Близкоблизко. Совсем близко. Эта мысль бьётся в моём сознании. Резко ретируюсь и прячусь за деревом. Проходят минуты, и около озера появляется фигура.       Я вижу, вижу… Такое маленькое и беззащитное, такое ранимое и сладкое сердечко. Чувствую его жалостное биение. Хочу его. Хочухочухочу. Я уже давно не пробовал вкуса детской плоти, такой мягкой и нежной. Она должна быть моей, после столь ужасной ночной охоты. Она должна принадлежать мне. Бесшумно подкрадываюсь к ребёнку. Как сладко… — протяни руку и схвати!       Когда я нагибаюсь, почти коснувшись кудрявых локонов, ребёнок поворачивается ко мне. Заплаканное личико. Маленькая ручка убирает слезинки, когда вторая сжимает край курточки. Что это? Душа в печали, в отчаянии, но нет страха… Почему нет страха?! Ты должна бояться меня! Быть в ужасе! Вместо этого она смотрит на меня. Её большие серые глаза цвета неба полны боли и тоски.       — Помоги-ите мне… — пищит ребёнок, подходя ко мне ближе. — Я потеляла-ась!       Всхлип, и новая волна слёз. Стою и смотрю. Во мне нет жалости, нет сочувствия, но почему я продолжаю глядеть на этот рыдающий мусор? Вздор! Надо немедлено разорвать это маленькое тельце, вгрызться в лицо! Но вместо этого неуклюже приседаю перед ней, упираясь коленом в землю. Девчушка удивленно смотрит на меня. Хочу выколоть её эти мерзкие глаза, хочу услышать визг, но вместо этого срываю цветочек, который растёт подле нас, и протягиваю его ей. Еще раз всхлипнув и вытерев ручкой носик, девочка берёт растение и улыбается. Хочу засунуть ей в рот отросток и разорвать на части! Но я просто сижу... что происходит?       — Вы тоже потелялись, как и я? — Потерялся?.. — Вам, навелное, так же глустно и одиноко, как и мне… — глубоко вздыхает. Грустно и одиноко? Как она смеет? Мне не грустно, маленькое ничтожество… — Вот, возьмите! — она протягивает мне свою маленькую ручку, держа что-то. Платок. — Вы ланены? У вас кловь на щеке! Возьмите.       Я аккуратно беру своими клешнями беленькую тряпочку и подношу к лицу. Я чувствую свежий запах, отдаленно напоминает яблоко. Девочка улыбается ещё шире. Какого чёрта, ты, маленькая дрянь, улыбаешься мне?!       — У вас класивые щупальца, мистел!       Мои отростки уже находятся подле неё и, обхватив маленькое тельце, ждут команды, но мелкой засранке смешно. Девчонка извивается, но только потому, что ей щекотно. После чего раздаётся ещё один пронзительный детский смешок. Полный искренней радости. Из-за этого у меня что-то переворачивается внутри. Да что со мной? Это так неестественно, так странно. Этот ребёнок ничем не отличается от всех остальных, но она заставляет меня чувствовать тепло.       Отпустив девочку, я протягиваю к её личику свою руку. Указательным пальцем провожу по запачканной щеке, оставляя еле заметный порез, после чего заправляю прядь русых волос за ушко. Задрожало. Твоё тельце задрожало от прикосновения моих холодных рук. Да, я не могу подарить тебе ответного тепла, зато могу подарить жизнь в благодарность за то чувство, которое, как я считал, уже не в силах был ощутить.       Вновь ощущаю несколько сердец. Кто-то идёт в нашу сторону. Нельзя, чтобы меня увидели! Раздается мужской голос. Девочка поворачивается в ту сторону, с которого он доносится. Я быстро прячусь в укромное место и вижу, как к озеру приближаются два взрослых человека.       — Элеонора, где ты?! Эли! — кричит мужчина, а вслед за ним и женщина.       — Папочка, мамочка! — маленькая поганка, её душа и сердце… счастливы? Она бежит к ним, маленькие ножки заплетаются, а ручки вытянуты вперёд. Мужчина и женщина обнимают свою дочь, целуют её, затем вновь обнимают. Мерзкое зрелище. Это была подходящая возможность расправиться с ними.       Спустя несколько минут семья уходит. Я следую за ними до самого конца леса, наслаждаясь теплом в груди, которое никуда не исчезает. Только у самой дороги девочка замечает меня, смотрит своими пасмурными глазами и машет на прощание. Я непроизвольно машу ей в ответ.       Даже когда семья села в машину и уехала, я всё продолжаю сжимать в руках платок, затем спрячу его во внутренний карман пиджака, слегка задержав на груди руку. В моей памяти навсегда запечатывается её лицо и имя…

Элеонора…

      Девушка встрепенулась и распахнула глаза, словно кто-то выдернул её из сна. Тело покрыл холодный пот, а сердце отбивало пульс в ушах и горле. К коже неприятно прилипала наволочка и Голос холодный и далекий. Она забыла, кому он мог принадлежать, но продолжала слышать его каждый раз, стоило ей погрузиться в сон. Даже сейчас, она слышит, как некто зовёт. Кто ты? Эли посмотрела на часы, стоявшие подле неё на тумбочке, — два часа ночи.       И так каждую ночь, из года в год. Протерев ладонью лоб, Эли перевернулась на спину, в попытке уснуть. Ощущение чьего-то присутствия никуда не исчезало, заставляя гореть огнём сердце в груди от страха. До самого утра девушка всматривалась в тёмные углы, стараясь разглядеть в тенях лишь силуэты мебели и вещей. И, как всегда, почти под самый звон будильника, ей удавалось погрузиться в очередной беспокойный сон, в котором будет он — человек без лица.