L'amour né dans la folie

Пепел несёт в себе свойство обратного превращения в создание, несущего в своём физическом воплощении жизнь.

      — Перерождение? — силясь не опустить внезапно налившиеся свинцом веки, переспросила четвёртая, всячески игнорируя воспоминания прошлого в виде картин, так некстати подкинутых ей сознанием. Ибо знала, коль сомкнёт — окунётся в них, а разомкнуть если и удастся, то остаться незамеченной в проявлении внутреннего смятения — вопрос, покрытый толстой корой неизвестности. Неважно, находишься ты изнутри или же снаружи его, беспровосветная тьма заключит в свои плотные объятия, сжимая и стискивая хрупкое, точно хрусталь, душевное тельце — осязаемое только в границах сознания творца — до тех пор, пока нечто не оборвёт ненавистную, да вот только легко поддающуюся напору силы нитку их связи.       Виеватые узоры от света небольшого пламени, запертого в металической клетке, чьи окончания отличались необычностью и сложностью очертаний, ввиду их расположения, падали на пол у порога, а именно по бокам у входа в помещение, словно маня наружу.       Арлекино изо всех сил, оставшихся в теле да духе за прожитый отягощающий день, старалась не морщиться от едва осязаемой атмосферы и «настроения» самого воздуха — коль тот вовсе имелся — помещения. Атмосферы, точно различимой с теплотой и чуткостью, построенного ею дома. От того не удививительно, что даже солдаты, пристроенные к Доктору, предпочитали не приближаться к сие месту, несмотря на желание большенства из них возрасти в его глазах.       Прислонившись к дверному косяку, она расположилась у входа, не пожелав входить глубже в отвратительное помещение, где сам воздух пропитан грехами, искупления коим нет, лишь процесс их размножения, кажется, уже умножился до бесконечности, точно как тараканы, неспешно, да только успешно перетекли из головы его в реальность. Несмотря на заполняющий лёгкие запах крови, приходилось продолжать диалог, мирясь с обстоятельствами, ибо Второй Предвестник не удосужился прибрать следы усугубления собственной кармы. Правда, значение всяческих внешних обстоятельств для неё обнулились, стоило ему заговорить о требуемом ему растении, дабы достичь одних из многочисленных целей Её Высочества.       — Оно самое. — подтвердил номер второй, снимая погрязжую в чужих соках жизни перчатку, а после отбрасывая её в сторону. Его тон отдавал всеми отблесками заинтересованности, словно выжидал какой-то реакции со стороны собеседника, кем и являлась красота, чья способность завораживать не одной своей цепляющей посторонние взгляды внешностью, но в добавок и постановкой да подачей своих пропитанных щедрым, своенравным благолепием мыслей, была способна сравниться с людьми, воспитанными высшими слоями общества, а вовсе не в затряхлом приюте для нищих сирот из давным давно павшего королевства. Иными словами: воспитанными непосредственно аристократами.       У Дотторе это вызывало неподдельный интерес, провоцирующе проходящий врозь с его научными целями. Причиной спокойствия было одно — косвенность данного интереса. Мимолётная мысль, вряд ли способная задеть хоть коим-то боком площадь для его личного рая. Истинную же, самую осознанную разумом и обоснованную естественными, легчайшими в разгадке факторами заинтересованность в нём разжигали её способности, проходящие сверх всего естественного.       Её дар или проклятье? Для него не имеет смысла что это в своём истинном обличии, какие эмоции независимо от владелицы несёт за собой. Важно только одно единственное: природа благословения богов без дарования тогда глаза бога. Он так относился к любому из проклятых, — коренных уроженцев Каэнри’аха — сам не понимая, что Арлекино имеет к ним отношение. Ведь сие факт, тщательно скрывался в её биографии, а имя, способное дать нить к разгадке её происхождения — похоронено, вместе с вошедшей в историю местью Перуэр.       — Тебе лучше всех знать, что это… — взгляд мельком, но от этого не менее хищно вцепился в неё на долю секунды. С проливающимся через край воображаемой чаши, олицетворяющим эго мужчины, довольством, отмечая про себя — её передёрнуло от упоминания не самых светлых моментов её жизни, которые были прочно заперты в потаённых уголках сознания женщины. — …вновь родиться в чужой крови.       Еле ощутимо сжав челюсть, она принялась с усилием заталкивать обратно собственные воспоминания, дабы запереть на ключь, который с огромной вероятность после просто испепелит к чертям. Одновременно с чем, вовсе не испытывая попытки скрыть свою ярость, проявляющуюся таковым пассивным образом, прошипела:              — Заткнись. — отрезала она своим ледяным нравом, в то время, когда изнутри ощущала сгорающие огоньки света, коим с самого начала зарождения, суждено было бесповоротно обратиться в пепел, имеющий самые различные трактовки.       Слова его, ненароком напомнили ей тот миг, как маленькая, ещё ничего не смыслящая Перуэр, вынуждена оказалась босиком пройтись через покрытой сажей камин, вступая в ряди детей Дома Очага. В то, такое непростое как и ныне время, этот поступок оценивался крайне высоко. Ведь дети в Доме Очага под «заботливым» крылом Крукобены, становились «бессмертными», крайне могущественными, способными убивать не морщась от вида трупов, схожих с их биологическими признаками.       Они перерождались.       Но никогда ничто не считается символом чего-то без всякого, даже мельчайшего фактора, намекающего на таковую интерпретацию. Эта ситуация — далеко не исключение.       Книги, хранящиеся в отдельном аспекте королевской библиотеки, попасть туда — признак уникальности в социуме не только среди лишенных благословения Архонтов и любви родительской детей, но и среди всех коренных и нет жителей Каэнри’аха. Правда, ни один из сирот, называвших территорию павшего королества «домом», не побывали да никогда не побывают там. Дети нет, а их «Мать», ввиду своего внушающего статуса, давным давно без всяких проблем и огрогичений прошлась по обширному залу, заполненному стеллажами с книгами самого различного содержания. Вычетанное же из них, доходило до слуха приличного количества воспитанников Крукобены. В их число, сама Перуэр, несомненно, входила. И плевать все хотели на правила о конфиденциальности всех данных, кто осмелиться высказать хоть слово Предвестницы фатуи? Одно её имя, ударящиеся об стены помещений, вызывало у некоторых неподдельный страх.       Да коль судить по познаниям того времени, именуемого всеми единогласно детсвом, то помниться ей, Крукобена не раз упоминала о таковом растении. Росло оно, как правило, лишь на землях, где господствовал пиро элемент. Именно там по сей дней проживают любители обратно привести в жизнь то, что давным давно изжило себя, переходя в свой естественный конец. Этот народ и называл олицетворение пламени как «Дар перерождения без физической смерти» или же, как написано на некоторых из скромного количества достоверных бумаг с упоминаем об этом таинственном цветке, «Hencendrei». Приходилось пользоваться информацией, кое находилась в наличии, ею тоже, к сожалению, не похвастаться. В составе, отделённой от всей истории Натлана лично самим Доктором, с информацией об этом растении, захватившим внимание не только номера Второго, — психопата и бывшего ученика Академии — а после ещё и её воспитанницы, имелись строки о восприятии учёными Самого Натлана его:       «Возрождение из пепла. Словно таинственная птица феникс, чья природа не изучена окончательно как и неведомого ранее нам цветка, внезапно вошедшего и точно с такой же скоростью и неожиданностью, покинувшего. Дар таков его: долговременное прибытие с очень медленным подходом к концу всего. Дарование кратковременного могущества с долговременными страданиями в виде неизбеждных никем последствий.»       — И это всё? — не ясно, то-ли возмущение, то-ли обыкновенный вопрос сошёл из мыслей на язык, а с него уже ворвался в атмосферу своим невесомым звучанием.       — Всё. — с ядовитой улыбкой на губах нашёлся он, вынимая из выдвиждного ящика свиток, завязанный ленточкой на коей изоброжён был герб фатуи и протянул ей. — Быть может, в этот раз, поняв всю тяготу ситуации, примешь верное решение…       Он всё ещё стоял у стола, где целомудрено было запрещено наводить порядок, а порочность к неопрятности приветсвовался; записи на пергаментах, разложенных на всей деревянной поверхности не отличались безупречной аккуратностью, похвастаться которой могла сама женщина; края некоторых заметно согнуты — реакция тела при длительных размышлений, протекающих, вероятно, не полноценным гладким образом. Протянутый же ей пергамерт, заметно отличался своей опрятностью, изнутри, должно быть, точно также.       Только, откуда взяться ему в «очернённой», с виду и в действительности пугающей, если не сгнившей в своих потаённых уголках лаборотории, а точнее, чёртовы камеры пыток? Очевидно, притащил к приходу Слуги, ради её подписи в определённой графе. Дабы та своими тонкими пальцами обхватила перо, быстро да элегантно оставляя своё имя снизу в качестве подтверждения контракта между коллегами. Сладостная картина во всех её понятиях и проявлениях. Столь вкусна, сколь мечты в коих она произойти может, ведь места ей в реальности не отделено.       Не выражающий ни единой эмоции режущий взгляд очей, исподволь переходил то на мужскую руку, то на его лико, часть которого скрыто за маской. Воздух между ними сгущался, постепенно сжимаясь в определённой точку, вырастая прозрачной стеной, почти осязаемой энергетически. Этого достаточно, дабы понять — сотрудничество между ними настолько же реально, как и победа над сгнившими моральными установками приличного количества из их жителей.       — Никогда. — повторилась она уже несчитанное количество раз.       Слово, чаще иных доходящее до его слуха, но будто так и оставаясь за пределами сознания мужчины, кое ни в какую не желает принимать сие факт. И сегодня, вновь оно разбилось о невидимую стену, образовавшуюся меж ними, опять не достигнув предвестника в тот момент, когда за спиной Арлекино ею же с глухим стуком захлопнулась дверь.                                           * * *       Солнечные зайчики скакали по площади её спины, не обходя мимо и глаз Бога, запрятанный за белоснежными волосами, временами заметно переливающимися с чёрными как смоль прядками, словно те были истинные словесные выражения души, временами поскользывающие среди продуманных до мелочей речей женщины; позволяли воплощению божьей милости сверкать в моментах под ними, отдавая блеском, мимолётным, до потери разума притягательным. Чайльд лицезрел сие картину, прислонившись спиной к стене у того самого окна, столь любезно пропускающего лучики сияющего солнца сквозь занавеску с внутренными вырезами в виде незамысловатых узор, благодаря которым, разглядеть Арлекино полноценно освещённую светом самой яркой звезды, сияющей в отличии от всех иных только днём, к сожалению, не судьба. Только, признаться, облочённая в лунный свет, она казалась ему абсолютно непостижимой, здесь же, более приземлённой, но опять же, крайне далёкой.       Она стояла к нему спину, находясь за своим рабочим столом, просматривая написанное в книге про дивной красоты растение, лежащее поодаль от самого справочника, отнюдь не думая засыхать от недостатка воды — наоборот, дар природы необходимый всем живым организмам, не требовался ему от слова совсем, если судить по словам Элёр, разумеется. Знания же воспитанницы взяты, само собой, не из безликого воздуха, а, очевидно, из книжки в которую сейчас углубилась Слуга.       — Вранье. Авторы явно не удосужились удостовериться в подлинности информации. — острым лезвием прошёлся её говор по комнате одновременно с тем, как раздался хлопок — захлопнула книгу, опустив голову, руками опираясь о деревянную поверхность стола.       Большенство из напечатанного на тонких слоях бумаги, являлись с её ракурса — сомнительными теориями, предоставленны кои нагло были как неподдельные и стопроцентные факты. К одним из таких «истин», относилась целая глава, с целой инструкцией о том, когда и где рекомендуется поискать, да и вовсе с большей вероятностью наткнуться на «Hencendrei». Самая абсурдная из всех, ведь она-то знает, почему Элёр сумела его найти. Найти, но не сорвать…       — О, а ты знаешь подлинную? — раздалось возле левого уха, заставляя неожиданно для себя поднять голову, тут же оборачиваясь на Тарталью, находившегося в непозволительной близости к ней.       Она ожидала увидеть уже привычную улыбку на устах парня да озорной огонёк в очах, ожидала, так оно и свершилось. Свершилось, однако, за его некоторой задумчивостью, с которой он смотрел на только что закрытую ею книгу или же, на утончённые девичьи руки? Понять можно только проведя зрительно линию меж ними, но для этого требовалось отвести свой взор от него. Такая простая манипуляция, сейчас казалась ей немыслимой в исполнении, будто такой расклад не учитывался за возможный в реали.       Перуэр застыла, всё ещё опираясь ладонями о деревянную поверхность стола, не сводя с него своего ярко выраженного взгляда изумления. Он стоял сбоку от неё, едва касаясь своим плечём её плеча. Редко удавалось поймать Чайльда в такие моменты, а ещё реже, улавливать нотки свежого аромата морского бриза, прохладой отдающего от его тела. Свежесть, исходящая от парня, столкнулась с яростно пылающим в жилах Перуэр пламенем, вызывая где-то в глубине души странный трепет, точно столкновение чётко гармонирующих и одновременно полноценно различимых сущностей. Она не торопилась отводить свой взгляд, ярко выражающий чуткость и внимательность ко внешним чертам одиннадцатого. Красота обыкновенного человека не могла заворожить её, хотя, так ли оно на самом деле, если брать во внимание интерес непоколебимой Госпожи Арлекино сейчас?       И сколько прошло? Ощущение нескончаемой вечности наполняло её, впредь до тех пор, пока Чайльд наконец дал явный признак того, что пристальное внимание женщины не скрылось от него.       Вечность? Полная чушь. Чушь до каждой клеточки крови. Прошло в действительности несколько убитых секунд, после которых, морские глубины в его глазах устремились в затмение напротив и именно тогда, он улыбнулся, а в озорной блеск вышел из глубин на поверхность, открыто демонстрируя Арлекино свой позитивный настрой.       — Так знаешь? — возвращаясь к изначеоьному вопросу, повторился он.       Меж аккуратно «уложенных» бровей предвестрицы образовались складки, выдающие задумчивость той на пару секунд, за которые она попыталась вспомнить, о чём Чайльд вообще её спрашивал. Ответ явился незамедлительно как для неё, так и для него и озвучен был спустя мгновение, после секундных колебаний:       — Дотторе проинформировал. — лицо приняло привычное выражение спокойствия, возвращая себе былое спокойствие и наружное безразличие к его расположению.       Сказала она правду. Не скрыла истины, но думала об этом секундами ранее, ведь смысла в этом не было бы никого. Он всё равно рано или поздно узнает о планах Её Высочества, о конфиденциальности номер второй, к слову, не вспоминал от слова совсем.       — С каких пор ты с ним сотрудничаешь? — язвительно бросил он, не упуская момента заглянуть в глаза с целью уловить мимолётный блеск ледянящей ярости.       Однако ответ оказался ещё более холоднее, чем обжигающий холод в её взгляде, настолько деликатный и короткий:       — Приказ Царицы, не более.       — А я уж подумывать начал о преследуемой тобой цели при прибытии в Фонтейн… — вновь послышалось с его стороны в таком же тоне, что и прежде.       Её голос, прозвучавший в воздухе как мелкие острые осколки стекла, больно царапиющие кожу, прошёлся по не нему, служа чётким ответом на его попытки как-либо задеть непознанное чувство глубоко в сердце Арлекино.       — Отчасти. Изначально требовалось вытащить тебя из за решётки. Ты же, не можешь даже в отпуске не доставлять нам проблем и не пачкать порочными обвинениями имя Фатуи. — послужив нетребоваемым напоминаем о всех его приключениях на землях сомнительного правосудия, она было хотела продолжить, только учтивый стук в дверь прервал дальнейшую спецефичную беседу.       Предусмотрительно отстранившись, Тарталья отходит в сторону от неё, лишь после чего находящийся за дверью слышит разрешение войти внутрь кабинета.       Дверь с еле слышимым скрипом медленно открывается, и внутрь входит один из самых обыкновенных рядовых. Тот осмотрительно и осторожно проходит к столу женщины — поведение, вовсе не присущее их солдатам, те обычно действовали более твёрдо да решительно, при этом соблюдая осторожность в сказанных словах, произведённых действиях. Само собой назревает вопрос: как долго он там находился? Возможно, слышал их не очень-то и содержательную беседу. Но если и так, коего чёрта вести себя таковым образом, словно собираются казнить того за оказанную наглость подслушать беседу, не содержащую в себе ничего из конфиденциальной информации. Разумеется, коль осозновал рядовой тему разговора, быть может, услышанное окажется в коей-то степени полезной, что маловероятно.       — Чего встал? Докладывай. — твёрдый голос Чайльда — одного из командиров военных отрядов — вырвал из него дрожь, так отчаянно скрывающуюся за неумелыми стараниями скрыть чрезмерно эмоциональную реакцию тела. После, юноша в тот же миг выпрямился, протягивая письмо Арлекино.       — Леди Арлекино, п-приказ Господина Пьеро. — протянув конверт в дрожащая не пойми от чего руке, еле выдавил из себя он. Всё же, противится железному нраву одиннадцатого не смел, а глядишь, прозвучало действительно гораздо чётче, нежели могло бы.       Не медля ни секунды, она взяла запечатанное письмо в свои руки, не церемонясь и вскрывая его сразу же при агенте. Содержимое не отличилось от когда-то вложенных в её сознание знаний — вернуться как можно скорее на Родину, а главное, привести с собой упёртого на своей идее повидаться с наставницей Тарталью. Ничего из того, чего она бы не сделала, правда, заниматься уговорами коллеги отнюдь не хотелось, однако, учитывая, что из желаемого здесь он нашёл ровно ничего, возможно, прилогать какие-либо усилия не придётся.       — Свободен. — отрезала она, коротая мучения юноши, дрожь которого начинала уже вводить в заблуждение насчёт физического здоровья солдата.       — Как прикажете. — донеслось от него за секунду до того, как он скрылся за дверьми помещения, унося за собой неприятную никому компанию и оставляя после себя неоднозначное мнение, кто знает, как и когда оно против или за него обернётся.       Чайльд приблизился к ней, наровя взглянуть на вскрытое письмо. Заметив это, дабы вновь избежать прямого столкновения, Арлекино сунула ему в руки приказ, не позволив тем самым ему принять положение, в коем он находился до прихода агента.       — И к чему мы все им так срочно понадобились…       Он удручённо вздыхает, то ли от нежелания возвращается во дворец и вникать во все масштабные планы Царицы, то ли досада недостигнутых целей тяжёлым камнем оседает сверху. Пробегаясь глазами по написанным почерком нулевого строкам, пока природа за окном стремительно меняет настроение в виде ярко сияющего солнца на угрюмые тучи, проливающие горькие, большие слёзы горечи.                                           * * *       Неожиданная смена солнечного дня, благоприятного для того чтобы отплыть от набережной Фонтейна в направлении Снежной, сокрушительной молнией ударило по их планам отправится в путь в вечеру – шторм неизбежен. Уж слишком стремительно безобидный дождь и детские мольбы с просьбой Гидро Дракона не плакать, перешли в грозный ливень, омывающий собой грехи жителей, кто знает, может и их в том числе? Оно же заглушило собой безобидное пение детей, и в ушах вместо него отбивали ритм удар капель о крыши домов.       Внимая успокаивающие звуки дождя, Арлекино с детьми расположилась у камина, в котором сгорали прочитанные ею секундами ранее обрывки от журнала "Паровая птица". Впрочем, не велика потеря.       Элёр сидела недалеко от камина, разделяя тепло, исходящее от языков пламени со своими братьями и сёстрами; в руках сжимала свой невероятно ценный справочник, одолженный после возвращения домой "Отцом". Всё внимание девочки направлено было в написанное, только одна мысль не желала покидать смышлённую головку, так или иначе всплывая откуда-то обширным воображаемым облаком перед глазами:       Почему "Отец" забрала у неё цветок? В качестве наказания за непослушание?       Исключено.       Подобные методы некогда использованы были ею, однако, в скором времени отвегнуты, ведь плодов, сладких и будоражащих на вкус, не принесли – наоборот одни неприятно вяжущие изнутри дары. Из-за чего, этот вариант Элёр давным давно вычеркнула из списка возможных, по неволе перебирая в уме иные варианты. И ни один из них, не может оказаться правдой, ведь правда ей неведома ни под одним из углов.       Утомительные для хрупкого разума мысли добавляли тяжести и без того нагруженную за день голову, больше веса. Все они смешивались в кашу с комочками, которую иногда подавали по утрам и большенство детей желали поскорее от неё избавится, и ровно с таким же желанием Элёр хотела опустошить свою маленькую головушку. Ради достижения этой цели она пару раз покачала головой, с виду чувствуя расслабленность, будто таким образом могла избавится от всего груза. Сладко прижималась к мягкой поверхности подушки под собой, а в руках всё также сжимала маленького плюшевого зайчика, пока сон бесшумно подкрадывался к ней.       Сейчас Элёр напоминала Арлекино Клерви и от этого ощущения деться некуда. Оно заполнило собой пространство в просторной, заполненной детьми гостиной, вовсе не тревожа спокойно расположившуюся в кресле сбоку, практически напротив камина, предвестницу, что потянулась рукой за чашкой чая, не отрывая глаз от засыпающей девочки. Лишь поднеся край керамической посуды к губам, очи с ярко-красными звёздами больше смахивающими на кресты, оторвались от Элёр, направляя свой приторный взор на полыхающий огонь в камине.       Крепкий, да в тоже время сладковатый вкус чая. Она сделала глоток. Вкус, он такой же, как и посетившие её осколки памяти давних, миновавших пор. Они ощущались, точно счастье, пропитанное болью, кровью да слезами то-ли безграничной радости, то-ли необъяснимого сейчас отчаяния.       Эмоции на грани, смешиваясь с ароматом горячего напитка, утягивают Арлекино за собой, обратно в прошлое...

Я верю в тебя. Мне кажется, что только тебе это под силу...

      — Слишком много... — прошептала Перуэр, сжимаясь в стену позади себя, — Слишком много надежд ты возлагаешь на меня. Прекрати! Я не буду, я.. я не могу, Клерви. — голос охватила дрожь, а из глаз, в коих обычно не сыщишь ни единой эмоции, отобразился страх и они блестали от вод душевной боли, собравшийся и ставшей в горле комом.       Сейчас Перуэр отчаянно желала одного спокойствия, такого уютного, присущего ей и только что покинувшего её.       

Останови это, останови...

Умоляю.