Кажется, это совсем не бражники

      Всю свою жизнь Амелия вела некоторого рода борьбу, что никогда не оканчивалась, потому как противник ее был много выносливей, чем она сама. И имя ему было — внезапно — общество. Такие же люди, как она, с которыми у нее отчего-то решительно ничего не клеилось и не ладилось. Будто бы всем вокруг выдали инструкцию о том, как нужно взаимодействовать друг с другом, а ей — нет, обделили и причин не озвучили. Однако вместо закономерного возмущения от такой совершенно недопустимой несправедливости Амелия чувствовала лишь взвывающую тихонько тоску от так называемого одиночества в толпе. И при этом, как ни странно, на жизнь она слезно пожаловаться не могла, потому как даже у нее, необщительной девушки, была подруга, которую можно было даже назвать лучшей — может быть потому, что она была единственной —, да и с коллегами отношениями держались в рамках нормальных. Но при этом она не чувствовала, что вписывается в выстроенный человечеством искусный паззл, ведь каждый опыт социальных взаимодействий заставлял убеждаться, что она находится не на своем месте. Разговоры зачастую дарили лишь чувство неловкости, потому что ответить бодро и уместно на шутки у нее не получалось, не выходило и поддержать собеседника, когда это было нужно. Иногда все это вызывало не просто тоску, а настоящее раздражение, оседающее горечью на языке от невысказанных слов, которые могли бы быть озвучены, но отчего-то в моменте не нашлись, а где-то потерялись. В такие моменты хотелось запереться в своей квартире в одиночестве на столько, сколько было доступно, чтобы более никого не видеть и не испытывать этих чувств. Она упорно старалась бороться с этим зверем, всю жизнь она сражалась с ним, но так и не одержала победы.       Потому-то женщина и решила — еще и довольно неожиданно даже для себя — покинуть город и уехать в купленный ею загородный дом. Решение это, кажущееся другим людям абсурдным и возмутительным — ещё бы, а как же карьера! — далось Амелии так же просто, как людям, например даётся готовка сэндвича с сыром на завтрак или прогулка в ближайшем к дому парке. Вот так бывает, живешь себе спокойно жизнь, но вдруг какая-то мелочь сеет свои семена в сердце, а потом они прорастают вот в такую, к примеру, незамысловатую, но волнующую даже флегматичную душу идею.       Ее ждала еще одна неожиданность: вместо тяжести от того, что она покидает шумный город, в котором люди суетились бесконечно, Амелия вдруг столкнулась с совершенно иного рода ощущениями.       Это произошло это не в тот момент, когда она собирала чемоданы с твердым намерением покинуть бетонную коробку многоэтажного дома, и даже не тогда, когда она прощалась со своими коллегами и подругой Мэри — напротив, тогда она даже почувствовала себя немножко неловко из-за того, о чем говорили ей её собеседники, непременно находившие в себе желание оценить её поступок. И это было закономерно, потому как взаимодействия с ними никогда не оканчивались победой для Амелии. Когда она сидела в кафе напротив Мэри и слушала, как та сокрушается по поводу «карьеры» и «судьбы» и даже всплескивает хорошенькими руками, Амелия лишь улыбалась периодически вымученно, кивала и размешивала ложкой сахар в своём капучино, бездумно уничтожая нарисованное бариста сердечко на пенке. Она не могла толком поспорить и объяснить Мэри, городской жительнице до мозга костей, брезговавшей грязи и насекомых, почему для нее так важно было уехать, если уж не навсегда, то хоть на время.       И даже когда она ехала долго-долго на своей машине, она не испытывала никакого торжества или восторгов до писка. Все ее существо было спокойно. Виды за окном сменяли друг друга. Сначала это был город, весь такой грузный, шумный, утыканный башенками, да так, что им места будто не хватало, а потому они недовольно пихали друг дружку, а потом… Потом начались деревья, цветущая и шумящая радостно листвой зелень. Домики были все меньше, а встречающихся на пути растений — все больше. Пейзаж постепенно менялся, но Амелия этого будто бы и не замечала пока, ведь в голове ее было что угодно, но не желание полюбоваться красотами. Дел была целая куча, но для начала нужно было доехать до места в целости и сохранности и, конечно, довезти вещи.       И только когда Амелия ступила на порог своего нового дома, она вдруг поняла, что весь таившийся в ней восторг только этого момента и ждал, чтобы выйти наружу. Но не в ее характере было взорваться фейерверком, кричать от радости или кружиться. Что-то внутри просто запело заливистой птичкой и заставить её лишь вздохнуть сладко, потом улыбнуться самой себе, поправить шляпу соломенную, которую она купила накануне для защиты от солнца, и с лёгким сердцем войти внутрь.       Здесь ей все было знакомо, ведь она тут уже бывала не раз и не два, когда смотрела домик, подписывала документы и занималась мебелью. Однако теперь… Все ощущалось совершенно иначе. Теперь это был не просто абстрактный проект, маячивший где-то на горизонте. Ныне это был её дом — и не только дом. Это было и ее жилище, и работа, и столовая. Вокруг нее уже не было ни столь удобных и богатых на разнообразие всякой всячины торговых центров, ни забитых до густого смога пробками дорог, ни спешащих куда-то людей. Пусто, и непривычно одиноко, но, верно, в хорошем смысле.       Только природа — и тишина. Удивительная тишина, ласкающая слух, никаких автомобильных гудков, криков, громких разговоров по телефону. Звуки были, но вполне естественные, и теперь они вовсе не раздражали, потому как постоянный шум фоновый будто бы кто-то одним легким движением стер невидимым ластиком и нарисовал заместо этого тихий шелест листьев.       «Они говорят, что это повредит моей карьере… Да если бы в преподавательстве одном можно было достичь счастья», — думала Амелия, качая головой и распаковывая коробки с вещами, которые она не вскрыла до этого. Необходимо было все расставить в нужном ей порядке, и план на окружающую ее мебель — и не только — у нее уже имелся. О, она основательно подготовилась заранее, и это было очень в ее духе.       Что еще можно было сказать об Амелии? Ей было тридцать семь, у нее был тонкий орлиный нос и бледные тонкие губы с небольшим шрамом. Карие глаза были вовсе не карамельными или янтарными, как любят описывать свой цвет модели, уж скорее цвета то ли дешевенького шоколада, то ли безынтересного кофе. Под ними залегли две небольшие черточки, обозначавшие ее усталость от всего происходящего, притом придающие ей некоторую меланхоличную привлекательность. У нее было довольно худое лицо и маленький подбородок, а голову ее украшали того же оттенка, что и глаза, волосы, отросшие до плеч.       Она была ученым-зоологом и энтомологом, специалистом по чешуекрылым, которым она посвятила чуть ли не всю свою жизнь, потому как эти очаровательные создания с самого детства были ее необычной страстью. Она была автором многочисленных научных и научно-популярных статей и книг. И при этом… не могла сказать, что она действительно счастлива, несмотря на приличные успехи в особенно интересующей ее профессиональной области.             Счастье Аамелии обнаружилось вовсе не в тех прозаичных вещах, которые ей старательно навязывались — вольно или невольно — всю ее жизнь. Великое откровение настигло ее, когда она вдруг поняла, что вся эта городская жизнь ей никогда не была нужна, и единственный моменты, когда она чувствовала себя счастливой, были в те времена, когда она оказывалась на природе. Во всех выездах она испытывала абсолютно детский интерес к жизни и к объектам ее изучения, и так было всегда. Так отчего ж было не переехать из места, где людей намного больше, чем бабочек, туда, где ей будет хорошо и спокойно, и где, разумеется, можно заняться изучением разных видов местных насекомых? Приятно было думать о том, что она, любопытствующий энтомолог, может случайным образом обнаружить что-нибудь совершенно новое, еще не описанное, и оставить свой вклад в энтомологическом сообществе. Цель была вполне реальной, да и местность была выбрана не случайно, ведь именно здесь водился какой-то жутко примечательный вид удивительно крупных насекомых. По рассказам — абсолютно неуловимый вид бражников, которых Амелия, к слову, любила особой трепетной любовью. Отыскать что-то подобное и описать, получить особое уважение в сообществе было бы для нее тем, что люди называют мечтой. В общем, с бабочками у нее выходило намного лучше, чем с людьми.       Впрочем, ее деятельность вовсе не основывалась на поиске чуть ли не воображаемых бражников. Амелия была не столь безумной, какой могла показаться, чтобы бросить все и уехать охотиться на еще не описанных существ, которых могло и не быть вовсе, и поставить все на кон. Это было скорее призрачной мечтой, о которой было приятно подумать перед сном, основной же ее работой было чтение дистанционных лекций в университете — мысленно она уже сотню раз поблагодарила научно-технический прогресс за существование интернета –, а также на некоторых мероприятиях. Ко всему прочему она писала имеющие успех научные статьи для энтомологического журнала и собирала коллекцию насекомых, повторные экземпляры в которой продавала. В общем, работы было много, и свет клином на поиске бражников не сошелся. Хотя с переездом ее, по очевидным причинам, поубавилось, но Амелию это нисколько не огорчало — ей для жизни было нужно не много, и она всегда в этом честно признавалась себе и окружающим.       Первую пару дней Амелия даже не могла в полной мере осознать, насколько жизнь ее переменилась, потому как дела закружили ее настолько, что она не успевала банально сесть и подумать. Нужно было все-все разобрать, осмотреть хорошенько дом взглядом полноправной новой хозяйки, подключить всю технику и убедиться в том, что с интернетом здесь и впрямь «не так плохо», как и говорил риелтор. В конце концов, она не собиралась уезжать в «глухую глушь» вдали от всех людей, ей необходима была связь для работы.       И она была в этом совсем одна. Кого-то бы данное обстоятельство наверняка тяготило и непременно удручало, однако Амелия была не расстроена. Напротив, одна лишь мысль о том, что кто-то мог быть рядом с ней, в ее уютном маленьком счастье, вгоняла ее в тоску. Ей было приятно просто быть одной, и никто ей был не нужен в постоянную компанию, чтобы что-то делить, совместно решать и планировать. Потому-то, может быть, личная жизнь ее и была настолько личной, что в ней не хватило места для двоих человек, и, соответственно, касалась исключительно одну лишь Амелию. Ей хотелось быть полноправной хозяйкой всего, ни с кем не советоваться и не думать о проблемах, которые у нее неизменно возникали из-за общения с людьми.       Только на четвертый день, когда женщина сидела на кухне и пила чай с медом в компании одной лишь слабо светящей лампы, она вдруг поняла, что все действительно переменилось. За окном орали оглушительно сверчки, и стук ложки о внутренности стеклянной чашки, растворяющийся в стенах дома, с ними как нельзя лучше сочетался. Будто бы это все было и вправду создано для Амелии — и этот крохотный домик, и сладкий-пресладкий чай, и сверчки за окном. Приятный теплый вечер, который не омрачался человеческим вмешательством.       «Глупость какая» — подумала женщина, но при этом невольно улыбнулась своим мыслям, — «Но все же приятная».       Теперь Амелия могла ни с кем не сражаться. Опустить оружие, признать поражение и отступить, чтобы сделать глубокий вдох и…       …начать наконец делать то, что нравится.