Правда всегда становится явью или долгожданный отпуск

Октябрь, вероятно, был самым странным месяцем. Пока опавшая листва шуршала под ногами, а ветер, набиравший силу, гонял тучи, застилающие небосвод, в министерстве творился апокалипсис. По крайней мере в отделе Гермионы Грейнджер, на которую свалилось слишком много дел. Она носилась по министерству, словно жмыр, которому подпалило искрой огня из камина пушистый хвост, пытаясь объять необъятное. Помимо этого, как заметил Уизли, замминистра решила придерживаться своих громких слов. Гермиона действительно показывала свое отношение к Рону. И оно было… Никаким. Действительно, никаким. Как она и обещала. Гермиона за эти недели стала частым гостем в их отделе. И полгода назад Уизли бы поблагодарил Струпьяра за это, но только не сейчас. Каждый раз Грейнджер усаживалась в кресло для посетителей и скользила очаровательно безразличным взглядом по его веснушчатому лицу с двухдневной щетиной, почти не произнося ни слова: ядовитые комментарии срывались с ее губ со страстным, почти сладостным наслаждением. Они встречались в лифте по несколько раз за день. Утром, до обеда, в обед, после обеда, вечером, перед тем, как уйти домой. Рон держал кнопку, чтобы она, десяток других волшебников и несколько дюжин волшебных самолётиков успели ворваться в лифт. Гермиона сухо кивала в знак благодарности, поправляя волосы, или стопку в руках, или юбку. Делала что угодно, чтобы долго не смотреть на него. Рона всегда напрягало отсутствие контакта с ней в таких ситуациях. Это возвращало его в годы их обучения в Хогвартсе, когда подобное было таким же наказанием, как, например, уход в комнату во время его с Гарри безуспешных попыток сделать домашнее задание по истории магии или зельям. С документами после планерок Гермиона работала преимущественно через Гарри. Даже когда легче было выловить в коридоре рыжую макушку и всучить очередную папку или передать очередное послание. Любой способ избежать контакт. Говорили они крайне мало. В основном перебрасывались не любезностями. Рона она выводила из себя. И он даже спорить бы не стал: Грейнджер это нравилось. На собраниях волшебница была холодна, отстраненна. Кратко озвучивала недочеты, уставившись в бумаги, деловым тоном указывала на грубые ошибки и просила все переделать в самые короткие сроки. Рона бесил этот взгляд. Этот снисходительный тон. Этот гордо вскинутый подбородок. Черт, Уизли скучал по её привычной расслабленности, по тому, как она вечно закатывала глаза, едва он открывал рот, по улыбке, которая порой появлялась просто оттого, что он был рядом. Да даже по вечному сарказму в разговоре — простом, нерабочем — он скучал. Рон ощутил острую нехватку Грейнджер через месяц после разрыва. Не ревность. Не злость. Не желание все испортить. Ему не хватало уверенности в том, что, случись что-то, Гермиона окажется рядом, несмотря ни на какие разногласия. Уизли казалось, что, если он внезапно умрет при исполнении долга, она лишь приподнимет левую бровь и, заглянув в могилу, плюнет туда. С каждым днем он все больше ощущал её безразличие, но вместе с тем — её усталость. Замаскированные чарами круги под глазами увеличивались (на свету это было все же заметно, ему уж точно), стаканчик с кофе с каждым днем (по мере удаления от выходного, если таковой вообще был) увеличивался в размерах. Пару раз Рон осторожно спрашивал у Гарри, что с ней происходит, но тот лишь пожимал плечами. — Я не знаю, Рон. Наверное, просто слишком много дел. — Поттер продолжал копаться в бумагах. Однако Уизли понимал, что Гермиона просила ничего не говорить. И Гарри мастерски воплощал в жизнь ее просьбу, делая бесстрастное лицо и не без тоски наблюдая за тем, как эти идиоты мучают друг друга. Их отделы, да и все министерство в целом она продолжала держать в ежовых рукавицах. Требования к дисциплине, какими бы ни были её обстоятельства, оставались одними и теми же — жесткими, если не сказать зверскими. Пока Кингсли утрясал все разногласия как представитель магической Великобритании, все находились на попечении ответственной и слишком работоспособной Гермионы. К огромному сожалению. — Иногда мне кажется, что тебе нужно было устраиваться надзирателем в Азкабан, — как-то сказал ей Рон на ухо, когда они возвращались в переполненном лифте после очередного убийственного заседания. Оба знали: те, кто ехал с ними, наложили на себя чары, чтобы не привлекать внимания, но это не мешало им перешёптываться о том, насколько Гермиона убила у всех желание работать своим стремлением добиться идеального результата от работы отделов. Грудью Рон упирался ей в спину — Грейнджер отчётливо чувствовала крепость его тела. Ведьму не могло не радовать, что он не начал топить проблемы в алкоголе, но вслух она этого, конечно же, не сказала. — Ты это мне уже говорил. — Удовлетворение слышалось в женском шепоте. Рон знал, что она ответит, поэтому склонился к неуправляемым кудрям. Было желание запустить пятерню в копну. — Ты же со мной не разговариваешь вне рабочих моментов. Гермиона повернула голову, натыкаясь на гладковыбритое ухмыляющееся лицо. Рон заглядывал в карие глаза, каждый раз пытаясь найти ответы на Мерлин знает какие вопросы. Гермиона почувствовала запах мяты и аромат его одеколона. — Тебе кажется. Двери раздвинулись. На прощание она лишь ему улыбнулась. Девушка, стуча каблуками, улизнула в коридор прежде, чем Рон сообразил, что ответить. Тяжелый вздох поразил пространство, которое начали заполнять новые волшебники, зажимая Уизли ещё сильнее. Теперь он своей крепкой грудью упирался в сутулую спину какой-то старушки-ведьмы, от которой пахло кошачьей мятой. Гермиона старательно играла на публику, но не справлялась с переполнявшими её эмоциями. Грейнджер не понимала, что чувствует в отношении Рона на самом деле. Жить без него было… непросто. Она всегда переживала, когда они ссорились. Не как пара, прежде всего как друзья. Лучшие друзья. Ей не хватало его рядом именно как друга, который подкалывал, язвил, вставлял свои пять сиклей в самый неподходящий момент, кривил лицо и закатывал глаза. В дружеской атмосфере, а не той, которую они создавали, находясь в одном помещении. — Я знаю, что ты простила это рыжее недоразумение, — усмехнулся Малфой, когда Гермиона в очередной раз облегченно выдохнула после того, как рыжая макушка скрылась за дверью. — И тебя мучает совесть, потому что с одной стороны он твой друг, а с другой — несостоявшийся муж-изменщик. — Драко растягивал слова, заглядывал в её уставшие глаза. Да. Малфой видел свою ведьму насквозь. Гермиона уронила голову на руки, и от этого жеста Драко прошибла волна нежности. — Он самый херовый мужик на свете. Как друга же простила, да? — Это был скорее риторический вопрос. — Я не знаю, Драко. Оба знали, что она это сделала. Потому что не могла по-другому. Дружба с этими двумя идиотами была одной из самых сильных слабостей с самого начала её жизни в волшебном мире. Гермиона всегда будет помнить о поступке Рона. Будет злиться, припоминать, считать это предательством. Будет помнить, что Рональд Уизли — парень, способный на самую глупую и бессмысленную ревность, неблагодарный жених-изменщик. Но другом он был хорошим. И наверное не стоило рушить такую дружбу, поддаваясь обостренным после окончания войны чувствам и решаясь на отношения, которые привели к тому, что происходило сейчас. Рон думал о том же, наблюдая за ней в очередной раз в буфете. Ещё немного, он будет похож в глазах постоянных посетителей на маньяка-преследователя. Гермиона взяла двойной кофе и булочку с корицей, он был в этом уверен, приятно улыбаясь Рику — бариста с шикарной бородой цвета вороньего крыла. Девушка уселась напротив Джинни и Пэнси, которые оживленно о чем-то болтали, и окинула взглядом кафетерий. Рон успел опустить глаза в тарелку с мясом прежде, чем она наткнулась на него. В этом же месте он узнавал о том, как Гермиона справляется с Асторией и ее матерью. От самой Астории, разумеется. Рон узнал, что Лаванда оборвала с ней все связи, кроме рабочих, поэтому Гринграсс, не испытывая угрызений совести, могла с ним сидеть за одним столом и не бояться, что ее встретят чередой проклятий в грудь. Кроме того, Браун переселилась в другой кабинет, затаив обиду. Это было глупо, но Рону такое решение казалось вполне логичным. Как и проклятая жаба, подброшенная в пакет с сэндвичем в случайный вторник. Гарри тогда пришлось влить в его глотку одно из самых сильных противоядий. Уизли был уверен, что Малфой ржал от души, когда ему это рассказывали. С организацией благотворительного вечера всё шло туго — настолько туго, что каждый новый день приносил только новые проблемы. Уизли узнал, что Гермиона совершенно не ладит с миссис Гринграсс. А та её не переваривает, чуть ли не брезгуя прикасаться к одним и тем же вещам или сидеть рядом. — Надеюсь, из‑за её фамилии на вечер придёт меньше гостей. Пусть Нарцисса поймёт, что происхождение твоей любимой все еще что-то значит, — Астория привычно скривила губы. Плечи Рона от такого сочетания слов дрогнули. — Меня скоро начнет тошнить от количества часов, проведённых в её компании. И такие встречи были достаточно частыми. Пару раз их разговоры даже продолжались в ресторане за бокалом вина. Волшебники обсуждая дела благотворительного фонда и всякие крупные сплетни, летающие по министерству. Рону этот опыт казался достаточно странным: пить в обществе Астории Гринграсс действительно становилось плохой привычкой. Сначала комната, потом кухня, затем кафетерий, следом ресторан. «Что дальше, Уизли?» — осуждающе спрашивал он себя, глядя на ночное небо через панорамное окно ресторана. Первый нормальный разговор между Гермионой и Роном состоялся после урагана на собрании Ордена Феникса в министерстве 30 октября. Обсуждался план по поимке Пожирателей. Вновь. Там были все. И Снейп, и Макгонагалл, и Билл Уизли… — Вы сошли с ума! — воскликнула Гермиона сразу после того, как погрузила небольшую комнату отдыха, которую они заняли, в чары, чтобы никто извне не слышал эту экзекуцию. — Нет, вы действительно сошли с ума! Вы ёбнулись, господа! Тео и Блейз, рассматривающие плитку, расположились на потертых креслах. Пэнси и Джинни заняли деревянные стулья, устроившись за столом, подальше от жерла вулкана. Принимающие свою участь, Драко, Рон и Гарри расселись по диванам. Малфой, по большей части, молчал на собрании. Но этот жест Грейнджер, у которой с самого утра не задался день, расценила по-своему. — Это наша работа. Тем более, мы давали клятву, вступая в Орден… — Какая, нахрен, работа?! Гермиона ходила влево вправо, теребя волосы, собранные в слабую косу, которая уже успела растрепаться. Ведьму переполняла злость. А еще грудь сжимал страх. Страх за этих смелых идиотов, которые решили принять участие в вылазке по кривому плану. Гермиона впервые за последнее время заглянула Рону в глаза так. С тревогой. С непониманием. Со страхом. С волнением. Будто искала в них ответ. Что он мог сказать в свое оправдание на этот тупой героизм по первому зову безрассудного Сириуса? Драко сразу заметил: его ведьма была сама не своя. Почти все собрание она нервно сжимала его ладонь, правая нога ведьмы подрагивала под столом. Молча. Это немыслимо. И всех такое поведение вспыльчивой Грейнджер, у которой вместо лица были субтитры, знатно напрягало. До момента, пока она наконец не встала и не высказала все, что думает. Кажется, Макгонагалл не слышала еще от нее таких формулировок. А ведь Грейнджер не раз, не стесняясь профессора (или не замечая ее у входа в башню), решала вопросы, связанные со стратостатом. — Я вас вытаскивала из самой лютой задницы дюжину лет, мать вашу. А вы согласны снова залезть в неё? Соскучились? Давно я вам не выращивала ребра и не лечила сотрясения? Гарри хотя бы выглядел слегка виноватым. Он протирал очки, наслаждаясь мгновениями, в течение которых не мог видеть разгневанную Гермиону. Он мог только слышать её наполненный яростью голос. Поттер искренне жалел в такие моменты, что его настигли проблемы со зрением, а не со слухом. Гермиона скинула серый пиджак, оставаясь в одной белой футболке. От эмоций, переполняющих её, по телу поднимался жар, достигая грудной клетки. Ведьма заламывала пальцы, дожидаясь хоть какого-то оправдания. — Зачем отчитывать нас, если план все равно поставили на доработку на две недели, Грейнджер? — Драко, хоть и говорил в своей излюбленной развязной манере, демонстрируя безразличие и небрежность, переживал. Гарри понял это по беспокойному взгляду Малфоя и желвакам, игравшим на его скулах. — Я просто хочу понять, какие мысли сношаются в ваших пустых головах! — не выдержала она, срываясь на полукрик, отчего Рон дернулся. Ему действительно было стыдно. Привычка прыгать в любую опасность осталась ещё с прошлых лет. Гарри она и подавно передалась с генами отца. — Гермиона… — Что «Гермиона», Рон? Что «Гермиона»? — она подошла к ним ближе, набирая в легкие воздух. Все сдавило так, будто внутренности положили под пресс. Опасно знакомое ощущение. — Когда мы были в бегах без плана, все обошлось. — Интересно, почему, — сострил Драко, намекая на Грейнджер, которая не дала разорвать малейшим Бомбардо их знаменитые задницы на мельчайшие кусочки. — Я хочу, чтобы следующим крупным событием был какой-нибудь праздник, а не похороны самых близких мне людей, Рон. Но в моменте вы почему-то об этом не задумываетесь. — Волшебница отошла к столу и взяла бутылку воды. Пэнси перехватила её узкую ладонь и крепко сжала в знак поддержки. И всё же Грейнджер знала: чуть позже Гарри всё равно получит ещё один разнос, только от Паркинсон. — Ты слишком о нас печешься, Герми, — от нежности в голосе Рона защипало в глазах. Черт. Это происходит каждый раз, когда речь заходит о вылазках. Любых. Каждая из них могла быть последней. —Я просто слишком боюсь вас потерять. А вы до сих пор принимаете мою заботу как опеку. Щеки обожгло. Боль смешалась со злостью. Она была так зла на них, она так боялась за них. После каждой операции Гермиона боялась поднять трубку, открыть скоростное письмо; даже стук в дверь пугал ее до дрожи. Каждый чёртов раз. Перед глазами тут же возникала картина: тело в черном полотне. Это был один из её многочисленных боггартов. — Вы не думаете, прежде чем согласиться. Да, мы отрабатывали этот план. Да, мы над ним сидели сутки напролёт. Но вы знаете, что его нельзя использовать, и все равно лезете и говорите, что готовы хоть сейчас отправиться на поиски этих ублюдков. — Ты отчитываешь нас, как школьников, — со смешком заметил Нотт, пытаясь разрядить обстановку. — Мыслите вы иногда точно, как школьники. Гарри, ты отличный стратег. Но какого-то Мерлина после слов Сириуса и Кингсли ты сразу отключил мозг и вызвался участвовать. Ты знаешь Кингсли. После стольких лет ему уже нужно быстро и сразу. Хоть что-то, хоть какую-то подвижку. — Но Снейп же принял карты, — перебил её Рон, получая в ответ усталый взгляд. — Никто не виноват, что он не носит очки и не переваривает общество светлых волшебников, — голос Гермионы был полон недовольства. — Вы уже несколько лет здесь работаете, а все ещё отчаянно рветесь в бой, как те пятикурсники, которые только что услышали об Ордене… Перестаньте изводить меня, наконец. Последняя фраза получилась измученно. Она даже не обернулась. Просто повернула ручку, распахнула дверь и вышла, оставив их за спиной. Да. Это была опека. Просто у Гермионы была только одна семья. И они в неё входили. И никого из них она не хотела потерять в один из солнечных дней, который начался бы с горячего поцелуя Малфоя и кружки крепкого черного кофе в постель. Джинни и Пэнси вышли следом. Это было действительно глупо. Пожалуй, слишком. Гарри и Рон переглянулись. Да, они повзрослели, стали сильнее, умнее, опытнее. За их плечами война, несколько лет работы в министерстве, много несчастных случаев и умение выживать в тяжелых ситуациях без помощи кудрявой девчонки, но они действительно чувствовали себя так, будто снова нарушили с десяток школьных правил за раз и Гермиона читала очередную лекцию о том, что их вот-вот исключат. И да. Все же они оставались такими невероятным детьми! Помимо чувства вины, в них проснулось и странное облегчение — даже огонёк задора, хотя сейчас он был совсем не к месту. Это — тот самый эффект Грейнджер: каждый раз после её нравоучений они снова чувствовали себя провинившимися школьниками. И так продолжалось уже больше десяти лет.