Дом моего отчаяния

«Но голос в душу проникает, Как вспоминанье лучших дней, И сердце любит и страдает, Почти стыдясь любви своей.»

Михаил Лермонтов

Взору открывались улицы живописно обветшалых домиков, чей незамысловатый узор плавно переходил в лоскуты зелёных полей. Это место было создано для людей, желающих сбежать от невыносимой суеты внешнего мира. Спрятаться за покровами тихого гула ветра и серенады экзотических птиц. Картину природного единства венчали громоздкие облака, аромат свежеиспеченного хлеба и одиночество лесных тропинок. Лишь где-то вдали, за кирпичными крышами, пёстрыми холмами и разбежавшимися по ним овцами, похожими на клочки сахарной ваты, возвышался горный массив. Величавые скалы, овеянные туманной неизвестностью и сыростью. Там заканчивается солнечный свет и начинается угрюмый мир людского холода. Нова, преодолев горный кряж, тащилась вдоль грязевых разводов и мерзких, вездесущих тварей. Девушка совершила роковую ошибку, оставив резиновые сапоги пылиться в кладовой родительского дома, но даже участь вымокнуть под проливным весенним дождём не могла заставить путницы свернуть со своего пути. Её ноги больше никогда не ступят на порог прогнившего очага — ужасающего места, в котором умирали детские годы, радость и юность. Там она в заточении мрака и грехов исчезала. Сердечно от Бога отрекались и свою веру губила. Поэтому, наклонив голову и пряча лицо от ливня, Нова упрямо зашагала вглубь лесных просторов. Дальше и дальше от огоньков деревенских домов. Тропа ночи девушку безукоризненно вела, лучиками блеклыми стремила она. Каждый листок, каждый камушек и поворот знакомыми были. Наизусть их выучить успела. Пальцы дрожащие покрепче сжимали вязаную сумку, внимания не обращая на усталость в плечах. Немножко совсем осталось. Последние шаги самые тяжёлые и борзые — Нова лужу лихо перепрыгивает и оказывается у поломанной калитки. Шен починить обещал, да не успевает за инструменты взяться после работы. Содержать большую семью сложно. Но жить в окружении непонимания и одиночества в разы хуже. Домик, свои корни пустивший в глуши, скрывал особенных людей от неприветливых глаз. Здесь дышать легче. Можно крылья невидимые бесстрашно за спиной расправить и творить чудеса несусветные. Никто не посмеет покой их нарушить — жители ближайшей деревни боятся их, считают странными. Держать в себе все возмущения заставляет одна простая истина — «отшельники» прибыль им делают. Нова каждый Божий день спускается вниз, преграды природного пейзажа минуя. Закупается хорошенько и оставляет кругленькую сумму на прилавках. Людям выгодно в лицо улыбку пошлую творить, а за спиной сплетни пускать. Осуждать нельзя их. Понять можно. Человеческому разуму не объяснить вещей, далёких от реальности привычной. Пусть сказки себе придумывают и фантазию развивают дальше. Порог перешагнув, девушка вздыхает громко и опускается на пуфик. Все силы потратила на ежедневное путешествие, но жаловаться не смела. Её приютили по доброте душевной, спасая из лап родительского контроля, от насилия, пропоганды религии и бесконечных оскорблений: «Ты — нечисть. Творение Сатаны. Молись, молись, чтобы грехи свои смыть. Прячь дар свой от чужих глаз, коль жить хочешь.» Нова жизни другой не знала, пока в уютный дом «особенных» не попала. Терпела, молилась и горько в чулане плакала. Отец её под замок запирал в тесной комнатке, где стены иконы украшали. В детстве казалось, словно глаза Иисуса на кресте смотрят ей в душу, ковыряются там и кости с тошнотворным хрустом ломают. Долго-долго девочка слезы проливала на холодный пол. Никто не открывал. Под вечер только выпускали и велели в комнате собственной исчезнуть. — Ты сегодня быстро, — голос, доносившийся со стороны скрипящей лестницы, девушку измученно приподняться заставил. Глаза янтарные-угольки с усмешкой за мужской фигурой следили. Хорхе на всех парах спешил, в ногах путался и торопился заглянуть в сумку, чтобы вытащить из неё свои заказы: травы, высушенные ягоды и полевые цветы. Не церемонился, лишь мягко по плечу пригладил путницу да улыбкой лучезарной одарил: — Сильно промокла? Чародейка обречённо развела руками, позволяя каплям дождевым скатиться с чёрной мантии. Погодные условия даже магия изменить не могла, приходилось покорно мириться с дурным настроением божеств и гордо все удары принимать. Локоны огненные от хлесткого ветра спутались, напоминая собой колосья пшеницы в багряных лучах. — Погода чудесная, можешь проверить, — Нова скинула с плеч верхнюю одежду и недовольно стряхнула с брюк остатки влаги. — Пожалуй, воздержусь, я не закончил эксперимент, — мужчина суматошно разноцветные скляночки разглядывал, всецело погружаясь в мир своих изобретений. Он в лаборатории создовал лекарственные препараты и снадобья, которые местные страшились покупать на рынке. «Вдруг болезнь какую-нибудь подхватят? Вдруг отравят их нечестивые эти? » Бесполезны траты на ингридиенты были, но никто из семейства большого не спешил останавливать юного рукодельника. У Хорхе глаза горели живо-живо, пёстро и дико. Он страстью прирос к творчеству своему. Не хотелось сердце юноши разбивать, знал тот прекрасно, что не примет общество его работы. Знал и продолжал всю душу вкладывать в своё дело. Ведьма губы печальной улыбкой осквернила, лёгким движением потрепала макушку товарища и оставила его в одиночестве разбирать принесённые продукты. Она слишком устала тащиться по улочкам душным, прогибаясь под ливнем и ношей взглядов осуждающих. Душа просила умиротворения и отдыха простого. — На столе ужин стоит, поешь что-нибудь. Готовил не я. Есть не хотелось совершенно. Искра, горящая под сердцем, на покрове волнений улетела в поднебесную. Испарилась. Покинула некогда дерзкую обитель души. Оставленную порцию тушеных овощей девушка стыдливо убирает в общую кастрюлю, ставит в холодильник и совесть успокаивает обыденными байками:«Кто-нибудь другой съест. Им нужнее.» Ноги не слушаются совсем, тяжким грузом поднимают тело на второй этаж, но не спешат заходить в собственную комнату. Что-то трепетно в груди скребется. Стыдно. Стыдно. Стыдно. «Признайся, ты Бога предала из-за неё. В тебе нет ни справедливости, ни тяги к особенным. Греховная любовь — удел твой. » Отголоски прошлого ранят больнее всего на свете — они по рукам хлещут лезвием раскалённым, бьют по гордости и ночи бессонные пророчат. Нова признаться долго не могла. Виноватой себя ощущала за смелость полюбить. С самого рождения родители твердили — адское дитя обязано все дни свои в одиночестве сердечном провести. Напоминали, рвали и вопили. Не стать счастливой ей. Не найти покой в объятиях чужих. Но блеск васильковых очей свёл с ума стремительно. Испепелил нежностью суровой владения зимы. Девушку во снах лик светловолосый преследовать начал, грел её перелив жемчуга чистого и разрушал стены трагедии пустой. Нова полюбила женщину, чей дом стал убежищем ей. Прониклась плотью к Верховной ведьме, к главе ковена запретного и отказаться от чувств своих не смогла. Слабая. Слабая. Слабая. Мягкость ковра ласкает обнажённые ступни, мурашками расползаясь по позвоночнику. Как же трудно постучать в дверь. Всего одно движение, один маленький жест, разделяющий юную чародейку от встречи с усладом ночной. Робеет девушка, мнётся и теряется в своих решениях. Она увидеть лик божественный хочет, но боится. Страшится бесповоротно утонуть в омуте глаз океанических, пропасть в сказочной глубине и похоронить остатки гордости своей. Развернуться уже хотела, сбежать и скрыться под пуховым пледом. Только от самой себе не получилось бы уйти. Дверь прямо перед носом Новы отворяется, шлейфом мятной магии одаривая лёгкие. Пощёчина и румянец ярый на щеках. Личный кабинет здешней хозяйки во всей красе предстал: книжные стеллажи, узорные занавески на больших окнах, бордовый диванчик и камин. Ведьма любила это место. Обожала его за аромат кофейный, за сладость собственной любви и за копну волос пшеничных. Но избегать комнатку приходились ежечасно: отговорки придумывать, скулить от сердечных шрамов и сотни дел себе создавать. Только бы не видеть взгляда нежного. Только бы себя не винить опять. — Ты слишком долго решалась зайти, — Веспер, одетая в домашний шёлковый халат, сидела на полу, колени под себя поджала и распустила дивные рассветные локоны на волю. Такой застать её можно было крайне редко, в единственный выходной день, наполненный послевкусием вседозволенности и необъяснимым теплом. Не смотрела женщина на гостью желанную, тонкими пальцами перебирая газетные страницы. Искала что-то, в привычной манере коротая вечер за бумажками. Работает. Старается сделать их жизнь лучше, не жалея себя. — Боялась потревожить тебя, — древесина тихо скрипит под робкими шагами, озаряет комнату свечением медных волн и скованной улыбкой. По стёклам холостые капли стекают, оплакивают небеса несправедливость жизненную и сонливую атмосферу наводят. Нова страшится ближе подойти, пускай так часто обещания свои нарушала — грозилась разумом трезвым не любить никогда. Клялась игнорировать зов любовный, да не справилась она. Не сдержалась и шагнула в пропасть необъятную. — Опять работаешь? У тебя же сегодня выходной. Горькая усмешка на бархатных губах распадается, заставляя девичье сердце быстрее в груди биться. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Просит благословение оно, молит о пощаде и мечтает зарыться в раскаты светлых волос. Вобрать бы полной грудью шлейф кофейный и потеряться во сне отчаянном. — Я не могу отдыхать, в издательстве накопилось много дел, — опять старая пластинка играет. Знакомая и надоедливая до дрожи. Старшая ведьма всю себя посвятила созданию пристанища для отвергнутых, желая бросить миру вызов. Смотрите, мы не хуже вас. Жить можем, семья строить и наслаждаться каждым моментом. Да с последним только тяжко было. Проблемы грузом на плечи навалились, выбивая прах надежды из груди. Им столько сотворить предстояло впереди, чтобы признания добиться. Дабы честь ближних защитить. — Но ты не помешаешь мне. Удар. Нова дыхание задерживает, чувствуя себя маленькой девочкой, которая так безбожно чужой любви просит. Веспер никогда не отвергала её. Принимала единственная со всеми травмами, мыслями навязчивыми и трагедиями прошлого. Не давила, ждала. Глаза глубокие-глубокие медленно от чтения отрываются и осматривают осторожно: волосы кудрявые, водолазку влажную и пальцы, подрагивающие от сырости. Ласкает, успокаивает и одновременно шквал чувств в груди рождает. Невероятно. Ни один человек ещё такое влияние на Нову не оказывал. Ни отец, бросавшийся руганью скверной и ударами чёткими в сторону дочери, ни мать, чей голос давно остыл в голове. Никто. Каждая фигура памятью лет растворилась, исчезла. Только взгляд васильковый не пропадает, как бы сильно девушка ни хотела стереть его. Впился крепкой хваткой и прирос под рёбрами клеймом. — Ну и чего ты стоишь, — Веспер улыбается так тепло и трепетно, обнажённые ноги вытягивает и приглашает негласно. Чародейка себя воистину особенной чувствует, на мелкие крупицы распадается беспомощно. Подобно псу самому верному на пол опускается, складывая тяжёлую от мыслей голову на предоставленные коленки. Кожа ведьминская ароматным миндалём тревожит рассудок трезвый, дурманит и сталью разливается вдоль вен. Лучше королевских покрывал, дороже золота и ласковее победы вездесущей. — Замёрзла, моя маленькая, — Верховная рукою зарывается в копну обжигающих волос, вырисовывая неясные сюжета кончиками пальцев. Играется с локонами пушистыми, накручивает, перебирает и тихонько усмешку прячет за изгородью газеты. Невыносимо. Нова плакать от счастья готова — всё её нутро жаром накрывается и пульсирует от жажды бóльший кусочек оторвать. Мало. Так мало любви. Всему миру хотелось доказать, рассказать и показать: «Я чувств достойна. Я любима и люблю». Губы алые опускаются обжигающим шёпотом на бледные колени, целуя робко и спонтанно. Девушка редко инициативу проявляла, предпочитала стороной обходить близость. Боялась обжечься, но мотыльком свободным к огню страсти летала. Сгорать приятно. Лишь последствия больно ловить. Веспер вздрагивает едва ощутимо, замирая рукой в рыжих волосах — всего-то на мгновение. Дыхание успокоить старается, чтобы глупой не выглядеть в девичьих глазах. Не может женщина её статуса так робко пасть от прикосновения обыденного. Не должна плавиться столь быстро. Да сердечко непослушное в груди бьётся шустро-шустро, отбиваясь на запястьях кощунственным признанием. Работы много очень, стресса и проблем. А Нова, согревающая замёрзшие ноги своим телом, последним лучиком надежды была. Нелюдимая, борзая и резкая местами, она преображала стремительно рутину надоедливую. Краски пёстрые в неё вносила и чудеса своими угольками вытворяла. Глаза у девушки волшебными были — в янтарях этих тонуть хотелось, утопать ласковым зверем и смеяться до изнеможения. Нова любые разговоры поддержит, страхи, сомнения выслушает. Улыбкой и поцелуем хрупким приободрит. С ней чай слаще становится, разбирательства с агентством в шутку превратятся — жизнь заиграет иначе, хлеще и прекраснее. Веспер ладонью из водопада медного выбирается, изящно спускаясь пальцами к чужому подбородку, и подхватывает его самыми кончиками. Поглаживает, мурашками всё тело терзает. Прямо на себя смотреть вынуждает, уличая миловидный багрянец на бледных щеках: — Согрелась? — Почти, — ведьма молодая на руках поднимается, крадётся кошкой дикой и дыханием опаляет желанные уста Верховной. Останавливается, размышляя секундой дольше положенного: «А точно можно мне искушению поддаваться?» Женщина без слов адский механизм в мыслях Новы распознаёт, замечает негодование янтарное и спешит спасти свою подопечную от горести. Вперёд телом поддаётся, печатью раскалённой смакуя нежность на губах: «Можно. Тебе можно всё.» Веспер целует медленно и осторожно, задаёт неспешный ритм, стараясь вдоволь моментом насладиться. Она скучала. Невероятно. Ведьма газету небрежно приминает и забирается на Верховную, ведомая внезапной смелостью. На прикосновения отвечает раскованностью невиданной: заползает пальцами горячими под полы чёрного халата, рёбра ласкает и жадно поглощает губы. Всю разом, без остатка. Никому её не отдаст. Ни кусочка малейшего. За окном ветер всё сильнее хлещет по деревьям, клонит макушки их к самой земле и мелодию свою поёт. Дождь льёт. Приглушает тихий шорох ниспадающей одежды и вздохи кроткие сметает, волнуется, гудит. Ковёр чудесным образом кровать заменяет, позволяя Веспер лопатками в себя упереться. Неудобно и жёстко, спина болеть будет потом. Но волновало ли это кого-то? Нова шлейфом поцелуев тонкую шею покрывает, каждую веснушка языком горячим слизывает и дрожь проглатывает чужую. Лестно. Приятно осознавать — лишь она одна способна такой их хозяйку видеть: васильки темнотой похоти накрылись, впалые скулы порозовели и нагрелись, а грудь быстро-быстро вверх вздымается. Полы халата раскрылись давно, видом открывшимся предлагая младшей ласке придаться. Осторожно. Мягко обводит ключицы выпирающие, спускаясь к плоскому животу и очертанию нижнего белья. Не торопится, мысли отгоняет и старается не думать вовсе. Не хотелось миг волшебный омрачать дёгтем прошлого. Огонь в камине жар распыляет, согревает обнажённые тела. Веспер первая пытки не выдерживает, магию в воздухе взывает и вихрем красный плед с кровати на пол пригоняет. Движение сумбурное, Нова в конечностях путается да оказывается снизу. Прядки светлые щекотят лоб вспотевший, охватывают лёгкие запахом любимым и заставляют обо всём забыть. В приоритете стоят сбитые стоны, чей говор разносится над самыми щеками. Ведьма ладонью скользит вдоль молочных бёдер, косточки выпирающего таза обводит и к внутренней стороне спускается. Погружается в тепло заветное осторожно, ритм выученный набирает, а Веспер струной скрипичной выпрямляется резко. Глаза глубокие прикрывает, каждое движение улавливая и растворясь во мгле пожара. Их личного огня. Неспешно. Трепетно. Знают — их вместе долгий путь поджидает. Преграды, которые плечом к плечу пройти придётся. Отблагодарит позже женщина, выпивая мрамором веснушчатым Нову до самого конца. Следом помады смазанной останется на плечах, на изгибе шеи и в душе. Всю себя посвятит, языком проворным творя узоры, лишь ей одной понятные. Идеи навязчивые дурманить юное сердце после будут, где-то за стенами кабинета этого. После винить себя станет, желание Библию открыть преодолевая. А сейчас — любовь и сладость. Дыхание прерывистое, прикосновения трепетные и глаза кошачьи, выглядывающие из-за приоткрытой дверцы. Два огонька следят и, кажется, усмехаются тайком. Не портят идиллию, уходят, хвостом дверь прикрывая тихо. «Знала ведь, что вместе будут.»