Амфитрита

      «Можете ли вы сказать, что вас успокаивает?»       «Это… это очень сложный вопрос. В разные моменты жизни и успокоение находится в совершенно разных вещах, или мне нужно перечислить их все?»       «Нет, думаю, не стоит. Хорошо, давайте так: что могло бы вас успокоить в данный момент?»                            Он не двигался уже минут пять, лишь громкое дыхание выдавало, что это была не просто кукла, притворившаяся человеком: в этом сильном, но слабом теле продолжала течь жизнь. Время от времени она, перегибаясь, заглядывала в его лицо с немой тревогой в глазах, темных из-за слабого освещения — все же достаточно большое помещение лишь нескольким свечам, источающим приятный смородиновый аромат, было тяжело озарить; но каждый раз она с облегченным выдохом обнаруживала, что с ним все в порядке, не спит, в сознании. Конечно, было несколько странно, когда вот так человек молча сидит и смотрит в одну точку — накатывала тревога за него, все ли с ним в порядке, не нужно ли в чем-то как-то помочь, что-то сделать для него; но она ни слова не требовала, сама ничего не говорила, не нарушая окутавшую комнату тишину.       А пальцы осторожно зарывались в густые мокрые волосы, массировали кожу головы, и, пускай со стороны не слышалось ни довольного мычания, ни шипения, как от боли или дискомфорта — никакой реакции на эти действия, — она прекрасно знала, что делает, а большего и не было нужно ей. Лишь иногда поглядывала на настенные часы, но, конечно, не торопясь, не изнывая от нетерпения — так она готова была провести всю свою жизнь, — просто беспокоилась за их сон, ведь медленно часовая стрелка подходила к цифре четыре, а о том, чтобы лечь спать, еще не шло даже речи.       «Подожду еще немного, — подумала она, неслышно вздохнув. — В любом случае, завтра никаких важных дел нет, может быть, и стоит даже так сильно задержаться…» Добившись, пока белые пузырьки шампуня не покроют всю его темную голову, она взялась за душ и легонько, еле ощутимо надавила на лопатки, как бы призывая отклониться немного вперед. Будто безвольное тело послушно отстранилось от бортика ванны, предусмотрительно склонив голову к груди, хоть и казалось, что это сделано на автомате, как куклы говорят заранее записанные реплики, так и он делает все то, что предусматривает алгоритм. Она чуть нагнулась и вновь запустила пальцы в его волнистые волосы, но теперь также направила на них струю теплой воды, смывая остатки пены; он следовал ее рукам, послушно наклонялся вбок, поворачивался больше лицом для того, чтобы ей было проще смыть шампунь с висков, откидывал голову назад. Нежно она перебирала его волосы, мыла будто каждую прядь, сама того не осознавая; сам процесс ее будто даже увлекал, никогда бы она не подумала раньше о том, насколько приятно мыть волосы другому человеку.              Вдруг ее запястья коснулась мокрая рука, и невольно она залюбовалась, глядя, как капли воды огибают вены, фаланги пальцев, медленно стекают вниз и с громким звуком капают на мраморный пол; но спустя секунд десять прозвучал хрипло низкий голос:       — Скарлетт, сколько времени?       Она обернулась и вновь взглянула на циферблат часов, ответила, поглаживая его худое белое запястье:       — Только без пятнадцати четыре.       Он поморщился, неспешно убрав руку от запястья девушки, и шрам неприятно исказил левую часть лица, появилось что-то раздраженное, недовольное, капризное; но Скарлетт давно научилась видеть его истинные эмоции: его тяжелый вздох вызвала именно тоска, именно огорчение и даже безысходность, что отразилась во взгляде здорового глаза.       — Прости меня, — прошептал он, вновь застыв в одном положении.       — Все в порядке, — произнесла девушка с улыбкой. — Ты же еще не хочешь спать?       — Не особо. А ты? Только честно, Скарлетт, — надавил: — пожалуйста.       — Немного клонит в сон, — не стала таить девушка, уже не удивляясь, почему всегда честна с этим человеком. — Но, поверь, это вовсе не критически.       Они вновь замолчали. Девушка смыла всю оставшуюся пену с его волос, выключив душ, отошла в другой угол комнаты за маховым белым полотенцем, чтобы подать ему, продолжающему сидеть в уже остывающей воде, что лишь наполовину наполняла темную ванну. Скарлетт, стоя у двери, бегло вновь оглядела помещение: просторное, со светлым полом и узором на черных стенах, возле ванны стояло несколько свечей, что и давали свет: он сам попросил, чтобы девушка не включала лампы. Так одиноко выглядел человек в этой пустоте, которую, кажется, ничто не могло заполнить, и странное, неприятное чувство атаковало при виде такой картины, будто вот-вот из темных углов к нему потянется сотня рук бестелесных существ, призраков, не то желающих ему погибели, не то его жалеющих…       Скарлетт быстро вернулась, не желая оставлять его наедине с этой пустой темнотой, но он даже не среагировал на это. Девушка, бесшумно выдохнув и убрав волосы ото лба одним небрежным, очень нервным движением, присела на корточки, чтобы подбородок ее уперся в бортик ванны, произнесла тихо, ласково:       — Адам…       Мужчина медленно повернул голову в сторону Скарлетт, посмотрел на нее; в тяжелом взгляде отразилось нечто темное, сгущающееся в один черный комок из эмоций, мыслей, чувств, грузом тянущих Адама, пригибающих к земле. С прежним равнодушием на нее глядела бледная пустота левого глаза, когда как в правом, здоровом, плескалось буйное море, бушевала разъяренная стихия, которую никому не было под силу победить.                            «Меня успокаивает море. Я выхожу на берег и могу часами стоять и лишь смотреть на то, как перекатываются волны, слушать, как шелестит пена волн, крики чаек, наслаждаться морем, какое бы время суток ни было, какая бы погода ни стояла».       «И вы часто выходите на берег, правильно?»       «Да. Почти каждый день».                            Его имя особенно приятно звучало в ее устах: Адам, Адам, Адам, Адам… Какая-то даже неощутимая магия появлялась в этом слове, оно приобретало совершенно другой смысл, будто так звали не просто мужчину, неудачный эксперимент своего отца, будто что-то более могущественное, высшее звучало в этом «Адам», будто откликнуться должна была не плоть, но сердце, не принадлежащее этому телу…       — Я вижу по глазам, Адам, — произнесла Скарлетт негромко, присаживаясь на постель, — что ты тоже хочешь спать. Пойдем, — улыбка появилась на ее пухлых губах.       Адам, все еще ходящий лишь в одном полотенце, скрученном на его узких бедрах, вдруг остановился посреди комнаты, прямо перед постелью, где неспешно укладывалась все более и более поддающаяся сну Скарлетт; сейчас было особенно видно, как дрожали его держащие чашку чая руки, и она, внимательно наблюдавшая за мужчиной, также напряженно замерла, всматриваясь в его глаза.       — Адам? — осторожно проговорила, вновь вставая. — Что случилось?       Мужчина также взглянул ей в лицо, но, кажется, в его удивительных глазах отражалось нечто большее, будто Адам смотрел сквозь вещи, замечая самую их суть, будто вместо Скарлетт, пытающейся держать улыбку, видел необъятное множество эмоций и чувств, нечто такое, где пропадает всякий мрак, поглощается мягким, голубым светом.       Он почувствовал, как вдруг болезненная тяжесть сходит с его рук, как успокаивается сердце, хоть дыхание стало громче, и приятное тепло вновь укутало его, будто некто бестелесный шептал о чем-то хорошем. Адам потянулся к своим мокрым волосам, упавшим на лоб, чтобы завести их назад, чтобы ничто не мешало взору, не мешало смотреть на Скарлетт, его Скарлетт сейчас…       И случайно коснулся небольших бугорков, еле заметных, но таких неприятных на ощупь.       Отвратительные шрамы.       Адам мотнул головой, кажется, отвечая на свои мысли, а не на вопрос девушки, поставил чашку с чаем на тумбу и в пару размашистых шагов преодолел расстояние между ним и шкафом. Скарлетт нахмурилась, молча наблюдая за тем, как Адам, открыв его, отточенными движениями достает, к сожалению, не спальный атласный костюм, а легкую белую рубашку и светлые брюки, что всегда висят с краю, обособленно, только ради того, чтобы их можно было быстро найти. Скарлетт судорожно выдохнула, но с места не сдвинулась, продолжая сидеть на краю кровати и напряженно наблюдать за тем, как Адам безо всякого стеснения откидывает полотенце и быстро, нервно начинает переодеваться; ее тяжелое дыхание гулом отзывалось по всей спальне, вздохи подстраивались под биение ее взволнованного сердца: так обычно начинает дышать человек перед плачем, нервным срывом или истерикой. Но у девушки были абсолютно сухие глаза.       — Адам? — робко позвала Скарлетт.       Мужчина остановился, замер с рубашкой в руках, уже надев джинсы, мутным взглядом посмотрел на нее, теперь будто и не видя перед собой тонкую бледную фигуру, одетую в легкий атласный халат. Кажется, это они купили, когда летали во Францию: такие вещи продаются везде, но Скарлетт очень понравилось, а Адам не стал разубеждать. Так хорошо они тогда провели две недели в стране любви, чувств, страстей, кажется, что это было очень давно, а на самом деле…       — Давай поговорим, — улыбнулась слабо девушка. — Может быть, я смогу тебе помочь? В конце концов, мы с тобой столько прошли, я пойму твою боль.       Да разве в этом дело…       Адам нахмурился и, замерев на несколько секунд, отрицательно покачал головой, продолжив собираться. Во всех движениях даже сейчас чувствовалась решительность, пускай что-то странное происходило с ним, пускай сердце то стучалось громко и отчаянно, то будто останавливалось, дрожали ресницы, когда глаза лихорадочно кидались взглядом с рук на одежду, со шкафа на Скарлетт, с окна на отражение мужчины в зеркале. А все же будто в этот момент что-то ему покорялось, сдавалось под его силой, только ни Адам, ни Скарлетт не смогут сказать, что именно это.       — Прости, Скарлетт, — сквозь зубы проговорил он, застегивая рубашку.       Скарлетт, позволив своей улыбке на секунду дрогнуть, лишь кивнула, как бы молча соглашаясь с мужчиной, из-за возрастающего волнения она принялась теребить узел пояса, перебирать кружево у ворота халата и приглаживать волосы. Адам кинул быстрый взгляд на девушку и, почувствовав, как, будто сахар под дождем, что-то начало таять в его стекленеющем сердце, снова нахмурился, из-за чего на переносице прорезалась темная складка, искривились розовые полосы шрама и вся левая часть лица неприятно исказилась, будто в злобе, даже в ненависти, которой, может быть, не было и вовсе в его сердце. Тело неприятно ныло, тянуло конечности, болела голова; Адам ощущал себя словно во сне, в густом тумане, где на расстоянии вытянутой руки ничего не видно, потому, может быть, не мог даже сориентироваться, какие эмоции нужно выражать.       Благо рядом с ним был человек, которому это не нужно было объяснять, который чувствовал Адама, потому знал, что на самом деле он испытывает.       — Не задерживайся, — мягко произнесла Скарлетт, заглядывая в поддернутые мутной пеленой глаза мужчины. — Я тебя жду.       Я тебя жду.       Адам, посмотрев напоследок в ясные глаза девушки, так ласково ему улыбающейся, словно все в порядке, словно не происходит что-то неправильное, странное, словно все так, как и должно быть, понимая, насколько тяжело отчего-то смотреть на Скарлетт, говорить с ней, видеть ее улыбку и слышать ее голос, лишь коротко кивнул и, не став ничего говорить на прощание, быстро вышел из спальни. Пройдя через всю гостиную, озаренную лишь лунным светом из панорамных окон, мужчина обулся в коридоре, накинул черное пальто и покинул их квартиру, прекрасно зная, куда и зачем поедет на своей машине.                            «Много часов вы проводите у моря? А что меня больше волнует: что вы делаете у моря? Пожалуйста, мне нужно знать это все в мельчайших подробностях».       «Я могу стоять неподвижно на берегу часа три. Если начинаю ходить, осматриваться, что-то делать, то могу пропасть из внешней жизни на семь часов. Скарлетт однажды приезжала за мной, она сказала, что именно столько меня не было… Знаете, я не беру часы, моя жена лишь говорит мне о том, сколько времени прошло с того момента, как я уехал».       «А что насчет того, что вы делаете на берегу, мистер Синклер?»       «Я просто смотрю на море. Слушаю шум прибоя, вдыхаю этот влажный воздух, пахнущий невыразимо приятно, вглядываюсь в горизонт, может быть, думая о чем-то, может быть, и не замечая, что голова совершенно пуста… Могу пройтись немного… Я выхожу на скалистый берег, потому часто спускаюсь к самой воде и вновь поднимаюсь, не отрывая взгляда от моря».       «Вы никогда не задумывались, почему именно море послужило тем, что вас успокаивает? Как это началось, что послужило, так скажем, отправной точкой таких ваших действий?»       «На острове, где я провел детство и потом, во взрослой жизни, какое-то время, моим любимым местом был утес с видом на бескрайний океан. Там любой мог почувствовать всю свою ничтожность перед бесконечной красотой. Может быть, именно с этих пор началось это…»       «Мистер Синклер? Что вы подразумеваете под «этим»?»       «Эта тяга к морю».                            Адам хлопнул дверцей, выходя из машины, пошел не столь спешно к самой воде, тихо переступая в лакированных туфлях по земле; все это время он непрерывно вглядывался в горизонт, дыша отчего-то тяжело, будто бежал к этому месту.       Море сегодня было неспокойное, ветер скользил по высоким волнам и нетерпеливо подгонял их, без интереса играясь с шелестящей пеной, ныряя в толщу мутной воды и вырываясь с холодными плесками. Какая-то неведомая жизнь обуяла это место, когда всякие животные уже давно спали, когда не кричали чайки, пролетая над шумной водой, когда поблизости не было ни одного человека, ни бездомного, ни желающего насладиться одиночеством, ни влюбленных пар, ни бедных самоубийц, решивших отдать свою душу морю.       А тишины не было: на разный лад переговаривались волны, будто что-то друг другу доказывая, кричали, ссорились, схлестывались в схватке, от которой оставалась лишь шипящая белая пена, как пепел от погибшего человека развеивается по ветру.       Такая бурная жизнь там, где ее просто нет, даже удивительно, насколько само это понятие оказывается гораздо шире того, чтобы описывать, растет ли эта сущность, ест, размножается и тому подобное.       Жизнь оказалась чем-то, что человек не смог осилить, не смог принять, попытался описать это формулой, дать характеристику, ведь не существует чего-то в этом мире, что не подчинялось бы каким-то определенным законам, чему нельзя было бы дать название, что нельзя было бы описать. Но рано или поздно многие люди, как-нибудь выезжая в лес, останавливаясь у воды, выходя из бескрайней пустыни, понимают, что настоящая жизнь таится во многом, гораздо большем, чем мы привыкли считать…              Адам молча глядел в мутный горизонт, сложив руки за спиной, позволяя холодному соленому ветру с придирчивостью царапать его по линиям ужасного шрама, трепать невысохшие волосы, забираться под легкую рубашку и кусать сильное бледное тело. «Это отвратительно, — текло в его тяжелой голове. — Столько времени уже прошло, а до сих пор это так сильно меня тревожит. Это неправильно, так не должно быть…»       Лицо отца, искривленное в холодящем безразличии к своему творению, в презрении к нему, своему неудачному эксперименту над людьми, виднеется сквозь туман в голове временами, предстает во всем своем ужасе, скрытом в красивых чертах лица и в глазах, что никогда не посмотрят тепло.       И Адам вынужден вспоминать все это, вновь вспоминать, от событий месячной давности до самого детства, внушенного детства, приятных воспоминаний, которые теперь оставляют лишь дыру в сердце. Мужчине не хватает одного понимания, кто его отец и зачем он сотворил все это: ему бы вновь и вновь хотелось слышать его, пытаться разобраться в том, почему именно он, Адам, обычный мальчик, был вынужден так страдать и в детстве, и в юношестве, и даже сейчас, когда совсем скоро они со Скарлетт будут праздновать его тридцатилетие…       Вдруг на пухлых губах мужчины появилась слабая, горькая улыбка. «А что ты еще хочешь от него узнать? — спрашивал он сам себя. — Почему именно тебе достался такой человек? Почему именно ты должен был жертвовать своим и физическим, и ментальным здоровьем во имя науки, во имя злого гения, во имя всего человечества и, прежде всего, во имя самолюбия этого человека? Что бы он еще тебе ответил?»       Глупая, совершенно глупая мысль, но избавиться от воспоминаний об этом человеке было просто невозможно: прежде он составлял всю его жизнь, до сих пор определяет его путь, его эмоции — дух Винсента всегда рядом. Адам, конечно, все еще не простил его; говорят, что именно с прощением человек покидает твое сердце, но простить такого человека разве представлялось возможным? Разве он заслуживал прощения?       Или же дело было в том, что вопреки своим принципам Адам был готов его простить?                     Мужчина подошел еще ближе к воде. Волны с шипящей пеной взметнулись, окропили его соленой водой, упали на лакированные туфли и смиренно воссоединились вновь с морем, не задержавшись у ног Адама особенно долго. «Море, пожалуйста, море, — взмолился он про себя, расправив руки, как птица выпрямляет крылья перед полетом, — излечи, пожалуйста, дай успокоение до следующей нашей встречи».       Адам должен быть сильным.       Может быть, мужчина хотел, чтобы морская пучина забрала его — о, шумная стихия всегда звала Адама за собой, шептала о счастье, о вечном спокойствии и тишине, что ждет его в холодных водах. Столько лет он жил в сплошных страданиях, сколько слез пролил, сколько нервов себе испортил, чего стоит один этот шрам, безумно сильно повлиявший на его жизнь, не говоря уже в целом о фигуре отца во всем, что он делает, как он это делает, что слушает, чему обучается. Казалось, Адам заслужил покой, мужчина уже мог бы позволить себе отдать свою светлую душу на сохранение Всевышнему, чтобы больше ничто не могло терзать его.       Разведя руки в стороны, Адам закрыл глаза, подошел еще ближе, вдохнул холодный воздух полной грудью, не совсем понимая, получается у него хоть немного успокоиться или нет…              Душераздирающий крик пронесся по холодным волнам, будто сильнее от этого поднялся леденящий ветер, забравшийся под рубашку, надавил на ребра, провел лезвием вдоль живота, вспарывая ткани — о, стихия прекрасно знала, как тяжело сейчас мужчине, усиливала его страдания, желала, чтобы боль не покидала его, чтобы продолжал он кричать, раскинув руки в стороны, дрожа от холода или чувств, ждать, когда море наконец примет его рев раненого зверя, укутает, вытягивая из бледного тела боль.       Но море молчало.       Эту боль оно отвергало, не желало брать хоть крупицу тех мучений, в которых билось калеченое тело мужчины. Как человек равнодушно смотрит на распластавшегося перед ним навзрыд плачущего, не презирает, не ругает, но и не утешает — ему просто безразлично.       Адам опустил руки, мутным взором глядя на горизонт, вдруг порывисто отвернулся, почувствовав какой-то резкий толчок в грудь; странное понимание было, что на него подействовало не море. Море продолжало молчать.              «К каким богам мне взывать? — невеселая ухмылка появилась на его потрескавшихся губах, пока тело все сильнее охватывала дрожь. — Повелители моря, Посейдон, Нептун, Себек, Тритон, Лир… Почему вы молчите, почему этой ночью мне не услышать вас?..»       Адам представлял, как перед ним на волнах качаются бестелесные существа, строго смотрят на него, с равнодушием слушают его крики, наблюдают за тем, как меняются эмоции на его искалеченном лице. Он даже обернулся, будто чтобы убедиться в том, что они, действительно, поднялись из воды ради одного него, но, конечно, затуманенному взору предстал лишь далекий горизонт, слияние сурового неба и жестокого моря.       «О Боги… — Адам тяжело вздохнул, закрыв глаза. — Есть ли хоть кто-то из вас, кто мог бы вновь помочь мне?..»                            «А если вы вдали от моря, допустим? Как тогда вы успокаиваетесь?»       «Что?»       «Я вижу, вы задумались. Простите, а все же: в чем вы находите успокоение, когда нет никакой возможности попасть к морю?»       «Наверное… мне пока повезло, что в такие моменты все было хорошо».       «Правильно ли я вас понимаю, что есть время, когда тревожность отступает?»       «Конечно. Если бы я постоянно переживал это состояние, навряд ли бы к вам даже смог дойти».       «Можете припомнить последний раз, когда вам очень длительное время было хорошо и спокойно?»       «Так… наверное… Да, думаю, это было две недели назад, во время поездки в Ботсвану. Там, насколько я помню и понимаю, я ни разу не испытал ничего подобного».       «Вы летали один?»       «Нет, конечно нет. Со мной была моя жена».       «И только ваша жена?»       «Да. Что-то не так?»       «Нет-нет, просто для меня важна каждая мелочь и даже то, что вы… целую неделю не испытывали тревожность, находясь наедине со своей женой».       «Она сама заметила уже потом, когда мы вернулись, что я как будто расцвел. В Ботсване мы постоянно куда-нибудь ходили с ней, скупали все, что только попадалось нам на глаза. Это, действительно, было хорошее время».       «Вы не работали в этот период?»       «Что вы, все же это отдых, дело, знаете, неблагородное работать во время своего отпуска… Боже, вы хотите сказать, что я испытываю это из-за работы?..»       «Адам?»       «Тогда сходится. Меня, знаете, это не тревожит во время отпуска и на выходных. Но я бы не сказал, что моя работа тяжела или связана с моим отцом, с прошлым… Я занимаюсь любимым делом и чувствую себя комфортно там, где сейчас нахожусь. Поразительно, доктор!»       «Нет, мистер Синклер, я не это хочу сказать. Может быть, в какой-то степени это и определяет ваше ментальное здоровье и состояние, однако я обратил внимание на более важный аспект, который вы при своей проницательности и чуткости не заметили».                            Конечно есть.       Ни секунды промедления — он сорвался с места, чуть не споткнувшись о камни под ногами, побежал прочь от моря, все такого же шумного и равнодушного, перед собой видя лицо забытого морскими властителями бога, матерь Нереид, покоряющую себе волны и пытающуюся успокоить бескрайний океан, почти подаренный ей ее супругом. Она не хотела шума, не хотела, чтобы холодные волны избивали Адама, всеми силами сдерживала, как бешеных церберов, пока прочие развлекались с тоской в пустых глазах, нагоняя стихию на мужчину, пришедшего за успокоением.       Именно она поддерживала жизнь в прозрачной воде, когда Адам так в этом нуждался, именно она говорила с ним через шелест волн, внимательно наблюдая за тем, как он шире улыбается и что-то отвечает воде, пока слезы текут по его острым скулам. И днем и ночью, единственная, кто поддерживал огонь надежды в нем, кто толкал его дальше от обрыва, чтобы не упал, чтобы не смел отдать свою жизнь бессердечной морской пучине. До этого момента Адам и не осознавал, что именно в ее холодных из-за морского ветра и воды ладонях лежит его сердце, что в моменты, когда то бьется громко и отчаянно, она успокаивает, гладит, делает все, чтобы только мужчина мог вздохнуть полной грудью.       Повелительница моря в его сердце. Амфитрита.       Адам быстро завел автомобиль и тут же поехал назад, разгоняясь до неприличной для себя скорости на скользкой темной дороге, пренебрегая всем только ради того, чтобы быстрее приехать, чтобы не потерять ни секунды в данный момент, когда так резко будто луч яркого света опустился на его голову и приласкал, показал, что все хорошо, что вот та истина, за которой Адам так долго гнался. Сердце бешено билось в груди, вот-вот выпрыгнет, не выдерживая, желая как можно быстрее очутиться у настоящего моря, даже в голову заползали странные мысли о том, что организм может этого, действительно, не выдержать, настолько сильные чувства полнили его.                            «Ваша жена. Разве не так?»       «Я не понимаю, доктор…»       «Вас успокаивает не море, а приезжающая за вами миссис Синклер. Вам помогают не миролюбивые поездки, отдых, солнце, музыка, а спутница вашей жизни, позвольте говорить поэтическим языком. Вы уже достаточно многим со мной поделились, чтобы я мог сделать такие весьма неожиданные выводы. Только… я не исключаю возможности, что во многом виды моря помогли вам прийти в себя. А все же поймите, какой силой обладает вода, а какой — ваша жена».              Кажется, была готова визжать, глядя вниз, на переполненную вечно суетящимися людьми улицу, через панорамное окно двенадцатого этажа, затем переводила взгляд выше, на тонущие в плотном тумане далекие горы с пышными белыми шапками. Улыбалась так ярко, так счастливо, что, глядя на нее, Адам чувствовал, как у самого перехватывает дух, как сам становится легким, мягким, воздушным от чувств, которые она в него будто вливает.       — Посмотри! Посмотри! — восхищенно зашептала она, потянув мужчину за руку к себе, указав куда-то вперед. — Красота, да? Какая красота!       — Рад, что тебе понравилось, — проговорил Адам с улыбкой. — Очень долго искал такую квартиру.       Очень рад. Безумно рад. Не передать словами, насколько рад.       Она побежала в другую комнату — их будущую спальню, как решил сам он, с разбегу упала на просторную кровать, пока что представляющую из себя лишь матрас — все же выбрать мебель они должны вместе, — обняла себя, так крепко обхватив свои предплечья.       — Везде деревянный пол! Такие уютные комнаты! — восхищалась она вполголоса, как ребенок катаясь по матрасу. — Когда у тебя было время этим заниматься? — вдруг подняла голову, посмотрев прямо на Адама.        — Ну, — он смущенно отвел взгляд, — я давно планировал это, еще до нашего переезда начал искать… может, еще раньше…       Она поняла, что мужчина очень давно был этим озадачен, порывисто поднялась с постели, подбежала к нему и бросилась на шею. Адам тут же подхватил ее и, вызвав у нее громкий искренний смех, закружил, крепко-крепко обняв.       Такое счастье он чувствовал, так тепло, хорошо было на душе, такая нежность лилась из него через поры, что кружилась голова и не хватало воздуха в легких, наполненных буйным океаном.       — Какой же ты хороший, Адам! — воскликнула она, приглаживая его волосы в «полете».       Раздался ненавязчивый, но красноречивый кашель, и Адам тут же обернулся к дверям, к ней, так резко пришедшей на кухню. Невольная улыбка появилась на его губах, мужчина оперся бедрами о столешницу, продолжая заливать кипяток в заварник, от которого так приятно тянуло пряным и цветочным. Она тоже почувствовала этот аромат, с наслаждением вдохнула, подходя ближе к Адаму.       — Доброе утро. — улыбнулась, положив ладонь на его оголенную грудь. — Почему так рано поднялся?       — Доброе. Вчера вечером письмо пришло, когда ты уже заснула.       Она нахмурилась, крепче обнимая Адама, спросила осторожно:       — Какое письмо? Что-то случилось?       Мужчина набрал побольше воздуха в легкие, зажмурился на мгновение и произнес осипшим от наплыва смешанных чувств голосом:       — Меня приняли.       Она тут же отстранилась от Адама, серьезно посмотрела ему в глаза, желая убедиться, что мужчина не пошутил, видимо, замечая, в каком волнении он находится, расплылась в счастливой улыбке и снова прижалась к его оголенному торсу, восклицая:       — Да! Да! А я говорила! Я говорила! Они не могли пропустить такого кадра! Да! Да-а-а!       Отставив чашку, Адам, тихо смеясь, обнял ее в ответ, уткнулся носом в ее макушку, так приятно пахнущую будто какими-то цветами, лесными ягодами, удовлетворенно закрыл глаза, чувствуя, как страх перед предстоящими инструктажем, первым днем и последующими годами работы в таком хорошем месте медленно отпускает его сердце, разжимает стальные холодные пальцы, из-за чего мужчина целую ночь не мог заснуть. Сейчас отчего-то было так легко, так приятно, так хорошо…       — Ты мой умница! — произнесла она уже тише, заглядывая Адаму в глаза. — Я же говорила, что у тебя все получится.       И недвузначно мазнула ладонью по прессу, надавливая на его тело грудью, потерлась щекой, прекрасно зная, как это действует на мужчину, и без того плавающего в эйфории, потянулась к губам, продолжая говорить совсем тихо, почти шептать:       — Большой молодец. И ты заслуживаешь награды за весь свой труд, свое упорство, стремление… За все это…       И каждый день чем-то отличался и от прошлого, и от далее идущего, и каждый день что-то новое было и в работе, и в том, какое блюдо будет на ужин, находилось в нем что-то всегда по-своему прекрасное, что Адам мог даже не замечать, к собственному несчастью.       Но каждый день она прятала Адама от горя, привнося в его жизнь нечто важное и ценное, каждый день звучали те самые слова, что воскрешали мужчину, поднимали из океана отчаяния быстрым, но нежным движением.              Она еще не спала — конечно, Адам даже не сомневался, что какое-то время после его всегда неожиданных отъездов она не может найти себе места, занимается всем, чтобы ни на секунду не расслабляться, быть всегда наготове принять его или даже броситься за ним на своей машине.       Мужчина влетел в коридор, громко захлопнув за собой дверь, и почти тут же из комнаты, откуда лился слабый голубой свет — включила ночник — выбежала тонкая фигура, держа в одной руке книгу. Испуганно вонзились в Адама, кое-как переводящего дух, глаза приятного цвета жасминового чая, дрогнули уголки приоткрытых губ, с которых лилось тяжелое дыхание; она подалась вперед, сильнее сжимая книгу, напряженно проговорила охрипшим голосом:       — Адам? Что ты…       Несколько шагов, одно лишь мгновение — он прижался к губам своей жены, обняв так крепко, словно они разлучались на несколько лет и спустя столь долгое время наконец встретились. Книга выпала из ее рук — он понял это по характерному глухому стуку, — но какое-то время еще она стояла неподвижно, не обнимая Адама в ответ, не отвечая на пламенный поцелуй. Все ее нутро дрожало: может быть, боялась, что это лишь сон, шутка, что не взаправду, может быть, пыталась понять, почему ее муж так рано вернулся, да еще и с объятиями, с поцелуями, и Адаму было больно ощущать это, понимать, как у него даже мысль могла возникнуть о том, чтобы отдать свою душу и свое тело воде, когда как уже решено даже на небесах, кому это принадлежит.       Миг — Скарлетт обхватила своими тонкими руками его торс, чуть отстранилась, чтобы тут же начать зацеловывать дрожащими губами лицо мужчины, ее мужчины, касалась каждого миллиметра кожи, дыша все громче, словно в самой ней просыпалось нечто. А он послушно подставлял лицо под ее губы, улыбался, чувствуя, как медленно, нехотя сходит с его души эта черная пелена, постоянно отравляющая его организм.       — Скарлетт, родная моя, Скарлетт, — шептал Адам как в лихорадке, поглаживая щеки девушки, нежно подбирая губами каждую слезинку, что катились из ее глаз.       Она правда плакала.       Ее Адам вернулся к ней.       Судорожно цеплялась за него, будто боясь, что вот-вот растворится, рассеется, как призрак, что некто вновь заберет мужа у нее, отнимет с равнодушием или даже злостью, ведь уже столько времени эти призраки из прошлого пытаются утянуть Адама за собой, в бездну, в водоворот, из которого он не сможет выбраться, и лишь одна она, Скарлетт, противостоит им, будто Амфитрита давит трезубцем на грудь всем тем морским сущностям, богам, что пытаются погубить мужчину, обещая успокоение. Но самое важное — сердце Адама — в ее руках, и пока все эти властители будут волнами неспешно утаскивать его в свое мрачное царство, Амфитрита сделает все, лишь бы душа Адама была спасена; «Сотрите меня, — кричит она сквозь шум разбушевавшегося моря, — отнимите мою жизнь, превратите меня в камень, и пусть волны обточат мои острые углы — я не дам вам его сердце!»              — Ты вернулся, — улыбнулась Скарлетт сквозь слезы, поглаживая его лицо и его плечи.       — Прости меня, — Адам склонился к своей жене и легко прикоснулся влажными губами тыльной стороны ее ладони, скользнул по венке, так красиво обвивающей ее руку, но невольно напоминающей о всем том ужасе, что девушке когда-то пришлось пережить. — Больше я не покину тебя. Я очень люблю тебя, очень…       И те самые слова:       — И я тебя очень люблю.       Они снова сошлись в поцелуе, жгучем, пламенном — о, как, оказывается, им не хватало друг друга, как тело и душа мечтали о сближении, еще большем, воссоединении на весь отданный им век. Адам скользнул ладонью по талии, по ее груди, спустился губами к шее, когда его жена послушно приподняла голову, чтобы ему было удобнее; он с наслаждением вдыхал запах, родной запах с бархатной кожи, отдающий не то чем-то цветочным, не то чем-то пряным, какими-то специями — нечто такое уютное, чем пропитан дом в предрождественскую ночь, чем отдает в квартире их постель, чем наполняются его тяжелые сны, будто что-то светлое пытается пробиться сквозь весь этот мрак, скопившийся в нем. Конечно, Скарлетт, несмотря на все то, что она сама пережила, с чем была вынуждена столкнуться, всегда будет его спокойствием, его счастьем, его миром.       И, пока они возвращались в спальню, пока медленно она, пользуясь случаем, расстегивала его рубашку и стягивала с крепких бедер штаны, по-глупому от счастья улыбаясь, хоть так у Адама радовалось сердце, когда его жена искренне радовалась и была счастлива, он все думал о том, отчего же не понял слова своего психолога сразу, не смог воспринять, отчего же так долго не замечал, что сквозь толщу воды, к которой он постоянно стремился, на него внимательно смотрят два глаза, не то любуются, не то следят за тем, чтобы с ним все было хорошо, чтобы никакая беда с ним не случилась.       Глаза Амфитриты, которая никогда не отдаст бескрайнему океану его сердце.                            «Вы… серьезно?»       «Адам, я не знаком особенно с вашей женой, мы виделись лишь несколько раз, когда она на машине приезжала за вами. Очень милая девушка, хоть я со взглядом психолога не мог не заметить, что когда-то и она пережила сильный стресс. И я не ошибусь, если скажу, что она очень сильно вас любит и готова помочь вам со всем, не так ли?»       «Я тоже… очень ее люблю… Но, мне кажется…»       «Не отвергайте ее помощь. Вы же сами понимаете, что вместе с ее поддержкой курс лечения вы пройдете гораздо быстрее. Так что позвольте вашей жене спасти вас».       Его Амфитрите, благородной, статной, красивой богине, познавшей большое горе, но готовой продолжать защищать мужчину от беснующейся злобной стихии.              И Адам уходил от своего психолога в смятении, запутавшись в самом себе и в своих чувствах, не понимая ни его, ни себя, а специалист со спокойным видом сидел на диване, легко улыбался, провожая мужчину до двери одним лишь взглядом глаз, в которых вздымались холодные волны беспокойного моря.       Потому что он все понимал.