Sonne

Наташа и Люда устроились дома у пожилой Евдокии Алексеевны, которая, как она позже рассказала подругам, сидя вместе с ними на небольшой кухоньке за чашечкой чая, здесь родилась, выросла, вышла замуж, похоронила родителей, родила троих детей, вырастила, отпустила их по разным уголкам Советского Союза, похоронила мужа и жила вот уже десять лет вместе со своей кошкой Муркой в их старом доме. По молодости женщина работала учительницей литературы, а позже, после перестройки - трудилась в колхозе. На вид ей было чуть больше шестидесяти пяти лет, но точный свой возраст она не называла, только говорила, что выглядит старше, чем есть на самом деле. Это была милая бабушка довольно низкого роста, которая даже в жару иногда накидывала на плечи шаль, а также имела длинные серебристо-седые волосы и заплетала их в одну косу, а голову прикрывала белым платком. Как Люда позже призналась Наташе, Евдокия Алексеевна очень сильно напомнила ей её покойную бабушку, и в самую первую ночь их пребывания у неё дома девушка долго плакала - её мучали печальные воспоминания.  Подруги хозяйке дома сразу понравились. Она неоднократно говорила, что они напоминали ей двух её дочерей, одна из которых жила теперь в Киеве, а другая - в Ленинграде, и которые так редко писали ей письма. Это была одна из причин, по которым Евдокия Алексеевна с таким радушием приняла Наташу и Люду в свой дом - она хотела вновь заботиться о ком-то, и чувствовать, что хоть кому-то ещё она нужна. Девушки грустно переглядывались, понимая, что они обе сочувствовали этой доброй одинокой женщине и хотели как-то помочь, поэтому решили, что пока они тут, они будут ей всячески помогать и поддерживать её, будут рядом.  Евдокия Алексеевна показала им вещи, которые носила в молодости, и сказала, что девушки могут забрать их все или, по крайней мере, те, что понравятся - всё равно это ей давно уже не было нужно, а подруги потеряли все вещи во время крушения поезда, и им такой щедрый подарок был не только приятен, но и очень полезен.  Так Наташа, Люда, Евдокия Алексеевна и серая пятнадцатилетняя кошка Мурка зажили в небольшом старом домишке посреди маленькой деревни Боровки. Наташе и Люде досталась спальня, в которой жили когда-то те две дочери Евдокии Алексеевны, имен которых она никогда не называла. Комната отделялась от коридора двумя тяжелыми дубовыми дверьми, а напротив них, на противоположной стене, было большое окно с деревянными рамами и широким подоконником, которое прикрывала полупрозрачная тюль. По обе другие стены стояло по одной односпальной кровати. У правой стены, смотря от двери, стоял небольшой шкаф для одежды, на левой стене висел узорчатый бордовый ковер, и рядом с кроватью стояло старое жесткое кресло. У изголовья каждой кровати, в углу, стояли маленькие тумбочки, на которых красовались сломанные настольные лампы. На потолке висела небольшая люстра. Сама комната показалась девушкам довольно уютной, хоть Евдокия Алексеевна и говорила, что живет она, наверное, не в таких условиях, к которым они привыкли, и им может быть некомфортно. Но нахождение в её деревянном домике не было для Наташи и Люды в тягость, как и в целом жизнь в деревне. Это её спокойствие и размеренность были им совсем не знакомы, оттого приятны и удивительны. А всякие дела по хозяйству, как, например, сходить к колодцу за водой, или полить огород у дома - хозяйства Евдокия Алексеевна не держала, весь её скот находился в собственности колхоза, и возле дома были лишь несколько грядок и цветочная клумба - или попросить у соседей соль девушек также не обременяли. А по вечерам, когда на улице уже было совсем темно, и светлячки затягивали свою ночную песню, хозяйка приглашала подруг пить чай с пряниками, и они вместе садились при ярком свете потолочной кухонной лампы, около которой кружились мотыльки, быстро взмахивали своими крыльями, и Евдокия Алексеевна начинала рассказывать девушкам о своей молодости, расспрашивать их о чем-то, а потом вновь продолжать свой рассказ, а Наташа и Люда слушали, слушали, слушали… И сидели они вместе до полуночи, а утром вместе завтракали и обсуждали, какими хозяйственными делами следует заняться. Если становилось скучно, все работы по дому были сделаны, а бродить по широким улочкам или гулять по лесным тропинкам - Боровка народилась совсем рядом с густым смешанным лесом - не хотелось, Наташа брала какую-нибудь книгу из домашней библиотеки Евдокии Алексеевны, Люда садилась рядом, и они вместе читали. Или Наташа читала, а Люда слушала. Или наоборот. Казалось, что через пару недель пребывания в Боровке печаль полностью прошла, а воспоминания о страшном дне, когда в поезд, на котором Наташа и Люда направлялись в Самару, попала бомба, навсегда изгладились, или уже не вызывали той боли, какую вызывали прежде. Теперь девушкам оставалось только думать, как и когда они вернутся в Москву. В первые же дни пребывания в Боровке Люда написала письмо Ире, но, как выяснилось, с почтой в деревне были проблемы, и ответ девушка получила только через две недели. Ира говорила, что могла бы вместе с родителями доехать до них на машине и отвезти домой, если в следующем письме подруги попросят об этом, но к тому моменту девушки уже не хотели прощаться с простой деревенской жизнью и с Евдокией Алексеевной, к которой они с Наташей успели так сильно привязаться и которую так сильно полюбили. Люда не стала отвечать, решив отложить этот вариант до конца августа, когда надо будет возвращаться в Москву на учебу, или до момента, когда им с Наташей наскучит деревенская жизнь. Или на случай, если вдруг что-то случится.  Боровка была деревней довольно сильно изолированной. Телефонов было всего несколько - в милиции и на почте, но так как они находились в одном здании, позвонить можно было только оттуда. Радио ловило плохо, электричество работало с перебоями, к тому же - вышеупомянутые проблемы с почтой, и новости поступали с опозданием. Потому в Боровке и знать не знали, что немцы продвигались к Москве и собирались захватить столицу. Двигались танки, самолеты, пехота. По пути эти пешие отряды захватывали села, поселки, мелкие города. Разрушали дома, убивали людей и животных, отдыхали и двигались дальше, оставляя за собой разоренные, пустые, разрушенные населенные пункты. Они показывали открыто свою неприязнь к русскому народу, ничего не стыдясь - невозможно взывать к чувству стыда за свои поступки тех, кто считает себя лучше других. Но были и те, кому приходилось участвовать в этом безумии из-за нависавшей над ними самими угрозой в виде пистолета у виска, который им всегда подставляли, видя их неповиновение. Под страхом смерти человек готов пойти на многое, порой даже начать убивать других людей, лишь бы только сохранить собственную жизнь. И таких солдат было много. Тех «истинных арийцев», которых оторвали от дома, которым дали в руки винтовки и послали показать другим народам силу Нацистской Германии. Или тех солдат с уже захваченных территорий, у которых не было другого выбора.  Это было вечером. В начале августа. Солнце, всё ещё нещадно палящее, только-только собиралось отправиться за горизонт, и деревянные дома Боровки начинали отбрасывать косые тени на восток. Ветра не было, а деревья, некоторые листочки на которых уже покрывались осенней желтизной, застыли в немом наслаждении надвигающимся закатом. Подойдя к ним совсем близко, можно было почувствовать всё ту же свежесть, с какой они встречали лето, хоть уже и не так отчетливо. Было душно, но не очень жарко, и нахождение на улице было довольно приятным. Наташа и Люда вышли на прогулку перед их вечерним чаепитием с Евдокией Алексеевной. Они надели её платья, которые, как она сказала, она в свою молодость надевала всего пару раз, потому они выглядели как новые. Под ногами у девушек похрустывал песок - именно такие дороги были в Боровке - вместе с сухой травой и листьями, опавшими с рядом стоящих деревьев. Подруги шли и беззаботно о чем-то разговаривали, смеялись, не обращая внимания ни на духоту и горячие солнечные лучи, ни на лай собак где-то неподалеку, ни на бегущих мимо мальчиков, которые так же, как и девушки, прогуливались в предзакатный час. Не было тихо, деревня ещё не готовилась ко сну. Где-то во дворе отмечали какой-то праздник, и оттуда на большое расстояние отлетал хохот, поздравления и хлопки. А рядом выбивали ковер, бегали за курицами, которые выбрались из курятника через щель между досками, на старой зеленой скамейке пожилые соседки сплетничали и грызли семечки, пока одну из них из открытого окна кухни старательно пытался окликнуть муж, который уже выходил из себя, видя, что хозяйка его не слышит или просто не обращает на него внимания. Мимо шла обеспокоенная женщина, которая отпустила сына с друзьями поиграть в лесу, наказав до этого, чтобы они гуляли только близ деревни и не сворачивали в кусты с хорошо знакомых тропинок. Это было вполне нормально для жителей Боровки - отпускать детей одних в лес. Он стоял стеной в паре метров от окраинных домов, так что из их окон можно было вполне четко увидеть, что творится за впереди стоящими деревьями густого смешанного леса. Родители и бабушки с дедушками рассказывали детям про этот лес самые разные пугающие истории, в которых все сводилось к одному простому и понятному правилу: нельзя заходить в лес слишком далеко - там обязательно ожидает какая-то опасность, будь то дикий зверь, змея или ещё что-нибудь похуже, что-то страшное и неизведанное. Потому дети, отправляясь в лес гулять, не заходили дальше небольшого озера посреди полянки, которое носило в Боровке имя Рубеж - граница, за которую, бродя по лесу, нельзя было заходить. Даже тропинок за Рубежом толком не было. Только сплошные деревья. Но родители все равно беспокоились, отпуская детей в лес. Даже не отходя далеко от деревни можно было наткнуться на какую-нибудь неприятность.  Дом Евдокии Алексеевны находился не на краю деревни, но лесной массив, казалось, все равно стоял совсем рядом с ним, из-за того, что Боровка застроена была в некоторых местах редко, и из окна старого дома хорошо были видны крайние деревца и начала тропинок, которые обрывались в темноте под зеленым кронами.  Наташа и Люда уже возвращались с прогулки. Одна из соседок Евдокии Алексеевны пекла пирог, и из настежь открытого окна по улице разносился приятный запах свежей выпечки в перемешку с чем-то сладким и ягодным. Люда остановилась, чтобы вдохнуть сладкий запах и состроить грустное выражение лица, оттого, что пирог этот предстояло им с подругой попробовать только завтра, а мысли о нём уже кружили девушке голову. Наташа, словно читая по этому выражению лица то, о чем думала Люда, засмеялась, и решила тоже остановиться, чтобы насладиться ароматом из открытого окна. Их, пока что, ожидали только свежие имбирные пряники с вечерним чаем, и девушки вздохнули, умиротворенно, и, может быть, с каплей приятной грусти.  Послышался топот нескольких пар ног. Бежали мальчики из леса. Гулкий топот звучал в разнобой, но так скоро, что было видно, как они торопились. Один из них, тот, что был впереди всех, кричал: «Мама, мама!» - женщине, стоящей у ворот дома по ту сторону улицы. Дети были явно чем-то напуганы. И это волнение передалось тем, кто находился рядом и слышал эти отчаянные крики. Женщина вышла навстречу сыну, боясь, что с ним или кем-то из его друзей что-то случилось, но мальчик, не добегая до неё, закричал: «Люди в форме, возле Рубежа!» - громче, чем «мама, мама!», потому что что-то ему подсказало, что об этом должна знать не только она. И на секунду всё на улице стихло. Мальчики замедлились и начали пытаться отдышаться. Тут же им из окна одного из домов прилетел вопрос пожилого мужчины: «Наши?» - на что другой мальчик ответил, что «люди в форме» разговаривают на непонятном языке. Улица вновь наполнилась самыми разными звуками. Началась паника. Она покрыла Боровку полностью, но чернее её тень была на домах, стоявших около леса. Весть о том, что деревня в опасности, разнеслась очень быстро, от дома к дому. Начали закрываться окна и захлопываться двери, люди старались быстрее увести скот, завести в коровник, сарай или спрятать где-нибудь, только не оставлять на открытом дворе. Несколько минут у них ещё было, чтобы скрыться самим и тихо ждать своей участи, но нужно было торопиться: мальчики наверняка наделали шуму, чем обозначили своё присутствие и показали врагу хорошо протоптанные дорожки, и теперь он спешил к деревне. Со стороны леса уже были слышны какие-то звуки, отдаленно похожие на шелест листвы и хруст ломающихся веток, а также топот. Наташа и Люда испуганно переглянулись, и, боясь, что до дома Евдокии Алексеевны они уже не успеют добежать, забежали в открытый сарай соседнего домика, закрылись изнутри на защелку и притихли, опустившись в самый дальний угол, поросший мхом. Ещё буквально несколько секунд за деревянными стенами был слышен разный шум, хлопки закрывающихся окон и дверей, взволнованные голоса людей и лай собак, а потом к ним прибавились громкие возгласы, отличные от возгласов жителей Боровки, стук армейских сапог, выстрелы, крики, вой, и все звуки, наполнявшие улицу до этого, стихли. А затем топот и выстрелы тоже как-то отдалились, и деревню окутала давящая тишина. Наташе даже показалось, что это все сон или галлюцинации, что это все не по настоящему. Но вскоре вернулся немецкий говор, слов которого она разобрать не могла, да и не стала бы из-за сильного испуга, звуки распахивающихся дверей или, чаще всего, с треском слетающих с петель, и редкие выстрелы, за которыми не следовало ничего, и которые делались видимо только для того, чтобы кого-то припугнуть. Так, под этот неприятный шум, Наташа и Люда просидели около десяти минут, прижимаясь к холодным стенам сарая и друг к другу. Они не плакали, их мучило беспокойство и недопонимание: они не могли толком разобрать, что вообще происходит за полупрогнившими в некоторых местах стенами сарая. Было слышно, как немцы - по-видимому, один или два человека - выламывали двери и врывались в дома, а затем уводили людей, находившихся внутри. Только не было понятно, куда. Если бы они хотели убивать, они бы просто убивали. Хотя, нельзя было исключать тот факт, что убить они хотели всех и сразу. Однако, времени на размышления у девушек было не так много. Совсем рядом послышались гулкие медленные шаги, и через секунду хлипкая дверь отворилась - защелка оказалась бесполезной. Перед Наташей и Людой стоял невысокий крепкий офицер, державший в руках ружье. Его пустые стеклянные глаза под густыми темными бровями смотрели равнодушно, а аккуратные усики делали его похожим на Лермонтова. Все трое замерли в немой сцене. Сцене страха и безнадежности.  —Aufstehet. — приказал офицер. Девушки тут же встали: сначала Наташа, затем - Люда. Губы солдата расплылись в мерзкой ухмылке. Он шагнул в полутьму сарая, навстречу девушкам, и быстро оказался рядом с Наташей, с которой они, словом, оказались практически одного роста. В нос девушке тут же ударил сильный, до тошноты неприятный запах перегара, но она никак не показала, что почувствовала его: не прищурилась, не отвернулась - ничего.  —Kennst du Deutsch? — тихо и как-то притворно-сладко. Наташе не до конца было ясно, почему офицер сделал такой вывод, но, возможно, другие, за кем заходили солдаты, приказа не понимали или, может быть, понимали не с первого раза. Ей оставалось только произнести тихое и уверенное „Ya“, опустив глаза, пока мужчина, стоя, как ей казалось, уже непозволительно близко, рассматривал её. Услышав утвердительный ответ на свой вопрос, он улыбнулся всё той же неприятной улыбкой, от которой по спине пробегал холодок. Но не сказал больше на этот счет ничего, только приказал девушкам следовать за ним. Они проследовали сначала к группе из нескольких жителей Боровки - до этого Наташа и Люда видели их лишь мельком - возле которой стояли двое вооруженных солдат. Затем, когда офицер пересчитал «пленных», остановив свой взгляд на Наташе, вся эта процессия направилась на, как её именовали сами жители, главную площадь Боровки. Это действительно была большая площадь, в центре которой стояла небольшая каменная часовня с позолоченным куполом. На площади было людно, как, наверное, никогда раньше не бывало. Почти вся деревня собралась в кучку по одну сторону от часовни, а с другой стороны стояли солдаты. Ещё несколько солдат стояли сзади и по обе стороны от собравшихся жителей, чтобы никто уж точно не смог сбежать. Стояла угнетающая тишина. Сейчас только Наташа обратила внимание на то, что подавляющее большинство проживающих в Боровке составляли женщины разного возраста. Оно и понятно - все мужчины, способные воевать, давно уже находились в зоне боевых действий. Молодые женщины и дети, которых в деревне было достаточно мало, плакали, но плакали бесшумно, боясь за свою жизнь. Было также много стариков, которые планировали закончить свою жизнь здесь, не перебираясь в города, и которых не отправили на фронт по разным причинам. Были среди присутствующих и те, кто, как и Наташа с Людой, пережили крушение поезда и решили обосноваться тут - по собственному желанию или потому, что другого выхода не было. Население Боровки и так составляло всего-то несколько тысяч человек, а учитывая то, что большая часть мужчин находилась на границе - вдвое меньше. Но у всех собравшихся по эту сторону от часовни было кое-что общее - они все думали о том, что скоро умрут, и смерть, казалось, стояла за спиной у каждого, и по плечам от неё пробегал холодок, и сердце сжималось в ожидании.  Через несколько минут, когда ещё пара солдат вернулась с группой людей и доложила об этом солдату в черном - по-видимому, главному среди них - он одобрительно кивнул и вышел из толпы своих сослуживцев навстречу жителям Боровки. Он не был вооружен, шел спокойно, заложив руки за спину, то и дело с удовлетворенным видом пробегаясь взглядом по толпе. Остановившись в десяти шагах от собравшихся, он ещё раз оглядел жителей и начал говорить по-русски, хоть и не без явного акцента, но довольно умело. Он представился капитаном, сказал, что его отряд вынужден разбить возле деревни лагерь, так как многие солдаты ранены, и им нужно передохнуть. Боровку они трогать не будут, если жителями будет соблюдаться ряд правил: на улице подолгу не находиться, громких звуков не издавать и ничего бурно не праздновать, с солдатами не пререкаться (но и они, как пообещал капитан, руки распускать не будут); помимо этого, предоставить немцам часть колхозного скота и урожая, чтобы у них было какое-то пропитание.  Пока капитан говорил, Наташа смотрела то на него, то на его солдат, то вообще куда-то вдаль, сквозь их фигуры, сквозь дома и лес, в никуда. Она ни о чем конкретном не думала - все мысли смешались, перебиваемые голосом говорящего, и сфокусироваться на чем-то одном было невозможно. Теперь, успокоившись после заявления капитана о том, что их не тронут, ей словно стало легче дышать. Наташа вернула свой взгляд на солдат, начала украдкой их рассматривать, боясь смотреть на них подолгу, чтобы вдруг не спровоцировать на агрессию. Все они были одинаковые - носили одинаковую серо-зеленую форму и черные армейские сапоги, все были вооружены. Но лицо каждого выражало что-то свое. Одни смотрели серьезно, даже с какой-то неприязнью, другие были хмельные, навеселе, глядели вперед расслабленно. Или их лица не выражали никаких эмоций, и смотрели они в никуда, также, как то и дело смотрела сквозь них Наташа. Были и те самые раненые, еле стоящие на ногах. Но среди всех них она заметила высокого мужчину, одного из немногих, кто снял фуражку и стоял теперь без неё, оттого его голова с золотыми волосами выделялась на фоне остальных. Выражение его лица было странно, и нельзя было точно сказать, о чем он думал, какие чувства испытывал по поводу происходящего. Он смотрел в сторону капитана, прищурив глаза, и, в отличие от своих товарищей, только изредка поглядывал на толпу жителей Боровки и поджимал губы, вновь обращая взгляд на солдата в черной форме. Наташа никогда не видела таких красивых мужчин на родине. Его мягкие черты лица что-то в ней всколыхнули, и внутри у неё зародилось приятное теплое чувство. Она засмотрелась на него. Наблюдала. Солдат, смотревший до того на капитана, внезапно устремил свой взгляд на Наташу, и она тут же опустила глаза на носки своих туфель. Пересекаться с ним взглядом ей не особо хотелось. Через минуту она снова подняла свой взгляд на капитана, который к тому времени уже закончил говорить, и улица теперь вновь погрузилась в тишину, на этот раз менее угнетающую. А с него  - снова осторожно посмотрела на того солдата. Он продолжал смотреть на неё. Даже когда был дан приказ расходиться по домам, Наташа взглянула в сторону немцев. Солдат провожал её взглядом.  Соблюдение правил было в первую очередь приоритетом для самих жителей, чтобы сохранить свою жизнь, и, хоть и с большим нежеланием, но отряду были предоставлены несколько коров, свиней и куриц, а также немного овощей и фруктов. У Евдокии Алексеевны, благо, было достаточно запасов, чтобы спокойно пережить эти две недели - дольше, по словам майора, отряд задерживаться не собирался. Правда, из запасов - мешок картошки, буханка хлеба, парочка яиц, овощи с небольшого домашнего огорода и пряники, которыми она каждый вечер угощала Наташу и Люду за чаем. Все продукты решили экономить. Чай в тот вечер уже не пили.  В августе темнеет раньше, чем в другие летние месяцы, и, когда вместо вечернего чая подруги сидели у себя в комнате, было уже темно. Наташа сидела на своей кровати, забравшись на неё с ногами, прижавшись спиной к стене и обнимая согнутые в коленях ноги. Взгляд девушки уперся в темную точку на ковре, висевшем на стене. Люда сидела в потрепанном кресле и рассматривала свои руки. Обеим не хотелось сейчас ни о чем говорить, и тишину нарушала только песня сверчков, доносившаяся из открытого окна. Ночь была ясная, и на небе светлыми точками блестели звезды. Дул легкий освежающий ветерок, отчего колыхалась полупрозрачная тюль. И так душно, как до заката, уже не было. В уличной темноте можно было разглядеть соседние дома, в некоторых из которых ещё горел свет, а чуть прищурившись - даже отличить от темного неба черневший поодаль лес. Наташа, вдруг услышав за окном шорох, буквально на секунду оглянула улицу, и по её спине пробежали мурашки. Совсем близко к окну пронеслась темная фигура.  Ночь прошла спокойно. Не было слышно ни криков, ни выстрелов, никакой иностранной речи, и с утра Наташа и Люда даже завели разговор о том, что события предыдущего дня действительно были просто странным сном. Но в течение дня на улице иногда мелькали люди в форме, и, видя их, девушки понимали, что никакой это был не сон, всё происходило наяву. И тот солдат. Наташа не стала рассказывать о нём подруге, хоть он и беспокоил её мысли. Просто забыть его девушка не могла - этот образ сильно отпечатался в её голове и то и дело возникал перед глазами. И где-то глубоко внутри у неё проскользнула мысль - а вдруг это ему принадлежал темный силуэт, мелькнувший ночью перед окном?  День пролетел быстро. Наташа и Люда провели утро с книгой, которую долго планировали начать читать, но забывали из-за дел по хозяйству. Потом помогали Евдокие Алексеевне с уборкой, а под вечер пришла соседка и вручила хозяйке пол пирога, который она готовила день назад - именно поэтому по всей улице сладко пахло ягодами и свежей выпечкой. Девушки вместе с Евдокией Алексеевной должны были прийти в гости на чай с этим пирогом, но в той ситуации, в которой оказалась деревня, соседке проще было быстро сбегать к ним и передать часть. Пирогом и решили поужинать.  Вечером первого дня, который жители Боровки провели по-соседству с немцами, уже можно было сказать, что как прежде больше не будет. Раньше на улицах деревни всегда кипела жизнь: играли и бегали дети, соседки что-то бурно обсуждали, дома ругалась пожилая пара, но из-за открытых окон об этой ссоре знали все, кто случайно оказался неподалеку. Но все резко изменилось. Было тихо, хоть то и дело звучали разговоры. Но и разговоры эти были в основном на немецком. Появилось жуткое ощущение того, что Боровка опустела. Всегда очень неприятно оказываться в месте, где полно людей, но стоит тишина. Да и сами улицы стали как-будто темнее и печальнее. Неизвестно было, чем закончится то, во что попала деревня. Не от неё зависел итог. Это и пугало, и страх, какие-то его нотки, висели в воздухе и не давали покоя.  Второй день прошел также размеренно и тихо. На улице изредка появлялись женщины с ведрами воды и корзинками, а один раз Наташа, которая почти весь день просидела у окна, увидела даже мамочку с ребенком. Хоть капитан и пообещал, что его солдаты будут вести себя спокойно, выпускать детей одних было опасно, и, если была в том нужда, матери выходили вместе с ними, как правило, держа их за руку. В отдалении по-прежнему звучал немецкий говор, но солдат уже не было видно из окон дома Евдокии Алексеевны. Того солдата Наташа не видела. И уже почти не вспоминала его. Но она знала, что он где-то поблизости. Она это чувствовала.  Наташа и Люда, хоть и видели, что за пределами дома относительно безопасно, однако не решались высунуться на улицу. Только один раз с утра Евдокия Алексеевна попросила их сходить к соседям за яблоками, чтобы попытаться испечь маленький пирог, и за несколькими яйцами, чтобы пополнить запасы. Но скоро нужда в походах к соседям пропала.  Вернувшись в комнату после ужина - по одной вареной картофелине на каждую и одного неспелого яблока на всех - Наташа обнаружила на подоконнике полбуханки черного хлеба и два яйца. Девушка тут же рассказала об этом Люде и Евдокие Алексеевне, и когда первый порыв всеобщего недопонимания прошел, хозяйка сварила эти два яйца и поделила на них троих. Хлеб решили пока оставить. Следующим вечером история повторилась. Только теперь на подоконнике расположились пара ломтиков того же черного хлеба и три картофелины.  Однако через день подоконник был пуст. Тогда же и Наташа, и Люда, и Евдокия Алексеевна начали гадать, кто же тайком таскает им еду. Кто, а главное - почему? Первым делом в их мыслях возникли соседи. Близ дома Евдокии Алексеевны было пять домов, где каждый из жильцов мог посчитать нужным помочь уважаемой старушке из жалости. Евдокия Алексеевна сказала девушкам, что на следующий день пройдется по всем соседям - даже по тем, кто живет чуть дальше - и спросит, кто из них каждый вечер таскает им в дом еду и чем она сможет отплатить за такую щедрость. Однако на следующий день она заглянула всего в три дома, и, завидев на углу трех солдат, поспешно вернулась к себе, идя на поводу у страха. Тайна появления продуктов так и осталась нераскрытой. До вечера того же дня.  Небо темнело, и на нём появлялись тысячи белых звездочек, а сверчки в траве вновь затянули своё продолжительное успокаивающее стрекотание. Наташа сидела на своей кровати, уставившись на далекую елочку, которая стояла в отдалении от всего леса. Наверное, ей было очень одиноко. Также, как и Наташе в тот момент. Когда Люда на соседней кровати начинала тихо посапывать во сне, её подруга забиралась с ногами на кровать, прижимаясь спиной к холодной стене, и погружалась в свои мысли. Если Люда засыпала, её нельзя было добудиться даже пушечным выстрелом. Наверное, даже к лучшему. А Наташа думала. Думала обо всём: о том, в какую передрягу они с подругой попали и о том, что надо было тогда всё же написать Ире, спокойно уехать в Москву и даже не задумываться о том, что в Боровке такое произойдет. Думала о семье: как бы отреагировали родители, если бы Наташу вдруг вот так убили немцы посреди какой-то маленькой деревушки. Думала о нём. Ей казалось, что он не такой, как другие солдаты. Что он добрый. И даже - даже так далеко её завели мысли о том солдате - что это он таскает им домой продукты. Песня сверчков не заглушала её печальных размышлений, также, как и взгляд на елочку. Но девушка смотрела не на неё, а за неё - в никуда, как смотрела тогда за спины солдат. Теплый ветерок из открытого окна легонько шевелил тюль. Оставлять окно открытым на ночь было опасно, но в обратном случае заснуть было невозможно из-за летней духоты. Девушки и так открывали свое окно только к вечеру. Поэтому, надеясь на то, что ни один пьяный немец не решит вдруг залезть к ним ночью, они оставляли окно открытым, а утром, после пробуждения, закрывали вновь. Из размышлений Наташу вывел шорох под окном, и от испуга она затаила дыхание. Полупрозрачная ткань тюли дрогнула. Наташа опустила взгляд на подоконник - на нем лежали две картофелины. Затем появился ломоть хлеба. Такого же черного, как обычно. С глухим звуком на подоконник опустились два маленьких зеленых яблока. Девушка видела руку, которая их положила. Не осознавая, что творит, Наташа слезла с кровати и, нагнувшись, подкралась к окну. Любопытство пересилило страх. Находясь от окна в двух шагах, девушка, готовая ко всему, отдернула тюль в сторону. И отпрянула от окна, чуть было не закричав. За окном виднелось удивленное, даже слегка испуганное бледное лицо солдата. Того самого солдата. И он, и Наташа замерли в ступоре, уставившись друг на друга. Немного успокоившись, девушка вновь приблизилась к окну. Да, это именно он - тот, кто каждый день хотя бы на минуту занимал её мысли. Только сейчас Наташа заметила некую особенность во внешности этого немца - розоватый шрам, тянувшийся от правой стороны лба до середины правой щеки, рассекавший бровь. Но глаза на этом лице с нежными чертами были одинаковы - он не был слеп на правый, и, где бы мужчина не получил этот шрам, он должен быть благодарен судьбе за то, что не лишился глаза.  —Entschuldigung Sie bitte, Ich… — начал было солдат, но смолк, толи не зная, что сказать, толи сомневаясь в том, что его поймут. —Was machen Sie hier? — Наташа и сама не знала толком, какой вопрос задать ночному гостю, но, понимая, что косвенный ответ на него находится перед ней на подоконнике, решила спросить, — Was ist das? —Der Brot, zwei Kartoffeln und… Zwei Äpfel, ya. — тихо ответил солдат, опустив глаза на подоконник. На первый вопрос он решил не отвечать. В его голосе не прозвучало удивление, к коему Наташа уже приготовилась. Как будто в том, что молодая русская девушка знает немецкий не было ничего удивительного. Тем временем мужчина отодвинул в сторону продукты и в долю секунды запрыгнул на подоконник, отчего Наташа была вынуждена попятиться назад. Она была готова кричать и будить подругу, а за ней - хозяйку дома, но по беззлобным глазам солдата и по тому, как он замер, усевшись к ней полубоком, она решила не поднимать тревогу, а понаблюдать за дальнейшими действиями немца.  —Ich wollte Sie nicht erschrecken. — прошептал он, но, заметив на кровати у стены мирно посапывающую Люду, казалось, напугался сам. Наташа ничего не ответила, только слегка нахмурила брови. —Warum sind Sie gekommen? — прямо и абсолютно серьезно спросила Наташа. Солдат отвернулся в сторону улицы, и на несколько секунд в комнате воцарилась полнейшая тишина. Даже Люда перестала посапывать.  —Ich… — мужчина вздохнул, поворачивая голову в сторону девушки, но смотря не на неё, а на продукты, которые он принес, — Ich weiß es selbst nicht. Наташа улыбнулась, понимая вдруг всю комичность ситуации, и, с некоторой опаской, но подошла к подоконнику и оперлась руками на свободную его часть, устремляя взгляд на ломоть хлеба, картошку и яблоки перед собой. —Sie sprechen deutsch. — более расслабленно заговорил солдат и тоже улыбнулся, снова отводя глаза в сторону улицы. — Ich bin überrascht. Наташа издала самодовольный смешок. За ним снова последовала тишина. Только сверчки продолжали исполнять свою ночную песню.  —Wie heißen Sie? — девушка решила нарушить молчание, устремляя взгляд на солдата. Он тоже поднял глаза на неё, и их взгляды встретились. Впервые за их короткий диалог они смогли установить зрительный контакт, и Наташа поймала себя на мысли, что смотреть в глаза этому немцу было не страшно.  —Franz. — ответил тот. —Danke schön, Franz. — не прекращая улыбаться, сказала девушка.  —Und Sie? —Natascha.  И снова тишина. Наташа подвинула одно яблоко к другому указательным пальцем, а Франц вздохнул и с улыбкой бросил: —Tschüss, Natascha. — а затем спрыгнул с подоконника на улицу и исчез в ночной мгле. А Наташа так и осталась стоять возле окна, всё ещё глупо улыбаясь и не понимая, что вообще произошло. Она только что познакомилась с немцем, который до этого несколько дней подряд таскал ей еду, сам не зная, почему он это делает. Девушка даже думала, как и тогда, в день их «первой встречи», что это все - странный сон. Её жизнь в последнее время вообще казалась ей сплошным непонятным сном. Странным, в некоторых местах тревожным и пугающим, в некоторых - таких, как эта встреча - даже приятным. В её голове то и дело возникал образ Франца, который так мило улыбался, извинялся за свое неожиданное появление и беззлобно смотрел на Наташу. Это наталкивало её на мысль о том, что он и правда хороший, как она и думала, просто кто-то заставил его пойти убивать против его воли. И девушка вновь улыбалась, и воспоминания о мужчине вызывали у неё самые нежные и теплые чувства. Он ей определенно понравился. Он заставил что-то в ней дрогнуть.