Sonne

Всё то же лето. Природа всё также пестреет красками, а солнце греет нещадно. Деревья ярко зеленеют и колышутся на ветру, смешиваясь в одну огромную зеленую массу, где каждый маленький листочек - её неотъемлемая часть, тесно связанная с остальными тонкой линией жизни. Все они - словно члены одной большой и дружной семьи. Но у каждого своя жизнь, своя судьба. Кто-то станет первым пожелтевшим листиком, слетевшим на землю с низкой ветки ещё в середине августа. Кого-то унесет ветер или смоет сильный осенний ливень. Кто-то станет частью гербария или композиции из подсохших диких ягод, веточек и листьев - таких же, как и он сам, которые тоже когда-то были зелеными и дышали свежестью. Или будет придавлен ботинком ничего не замечающего прохожего. И останется в конце концов самый последний, практически полностью высохший, безжизненный листок, который опустится на землю сам, без помощи природы. Он поймет, что должен сделать это, и тогда ему не будет так больно и обидно, если он будет закинут вихрем далеко от родного дерева или разорван в клочья каплями дождя. Каплями, похожими на пули. Такими же резкими, стремительными, никого не жалеющими. Это то, что случается с людьми на войне. Двадцать второго июня, ранним утром, весь Советский союз был разбужен страшной новостью, раздававшейся, как на тот момент казалось, из-за каждого угла. Об этом сразу заговорили все. Сна будто и не бывало. Мало кому в ту ночь удалось сомкнуть глаза. Через пару часов не осталось уже тех, кто не знал бы о своевольном вторжении армии фашистской Германии на пограничные территории СССР. Необъятные территории, которые ещё совсем недавно радовались долгожданному наступлению жарких летних дней, теперь утратили свою живость и свежесть. Внешне это были все те же поля, луга, леса - яркие и тихие, греющие в своих объятьях, словно само солнце, но что-то в них поменялось. Они сразу же впитали в себя людской страх, природа, веселая вчера, сегодня негодовала. Где-то душистая июньская трава уже была омрачена и забрызгана кровью невинных людей, имевших свои планы и мечты, любящих и бывших любимыми, живших обычными жизнями. И в итоге - убитых без разбора. Они были словно пожелтевшие листья осенью. Все трое - Наташа, Люда и Ира - встретили войну в Москве. Только Ира - уже по пути на вокзал. Расписание поездов не успело поменяться за два часа до её рейса, и она, не без переживаний, отправилась в Самару. Город находился на достаточном расстоянии от границы, поэтому там она могла чувствовать себя в безопасности. Позже, через полторы недели, она написала подругам письмо, в котором приглашала их к себе на время каникул. Что до Наташи и Люды - они оставались относительно спокойными, пока на окраинах Москвы и в городах области не прозвучали первые взрывы. Дни с двадцать второго июня вообще начали тянуться очень медленно, как будто фашистская армия смогла повлиять и на время, замедлив его, чтобы растянуть страдания людей на более длительный срок, а когда опасность стала приближаться, и к девушкам пришло осознание этого, их жизнь превратилась в сплошное ожидание чего-то плохого. Они целыми днями сидели в общежитии, периодически собираясь в одной комнате с одногруппницами - всех молодых людей отправили на фронт, и Наташа то и дело вспоминала, как они с Людой провожали на перроне Шуру, как он их обнимал и как многозначительно смотрел на Наташу, но молчал, не решаясь что-либо ей сказать - чтобы вместе отвлечься от происходящих событий. Вместе обедали чем придется, играли в какие-нибудь игры, рассказывали истории из жизни - в общем, делали все, чтобы ни у кого из них не оставалось ни единой мысли о том, что происходит за стенами их «крепости». У многих на границе находились их возлюбленные, женихи, и местонахождение и состояние любимых волновало этих девушек больше всего. Кто-то из них постоянно плакал и отказывался выходить на «общие сборы», а другие тщательно скрывали свою тревогу и печаль, понимая, что это все равно прокрадывается в их словах, в их действиях и в потерявших искру глазах. Люда, проводив вместе с Шурой другого своего «друга» - Сережу - очень сильно изменилась. В обычное время она - веселая, оптимистичная, всегда со своими шутками и глупыми обидами на близких за какой-то их неверный комментарий, которые также внезапно пропадали, как и появлялись. Но с наступлением войны - тихая, молчаливая и особенно грустная. В том, что они с Сережей на самом деле состояли в отношениях, она призналась Наташе сразу же, как только они сели в такси, уносившее их прочь от вокзала. И это объясняло то, почему с ним она так слезно прощалась, и почему теперь сидела в кругу подруг и знакомых, изредка натягивая кривую печальную улыбочку. Нашлись и те, у кого на фронт попали братья, а почти у всех - отцы. Когда одна из девушек, которые жили этажом выше Наташи и Люды, начала сиплым от слез голосом рассказывать о том, как они вместе с матерью провожали на вокзале отца, Наташа вдруг оглянулась на свою собственную жизненную историю. Её отец был генералом-майором, служил много лет, пропадал на войнах долгое время и почти не появлялся дома. А как только появлялся, начинал рассказывать семье о военной жизни, в основном, в негативном ключе. Однако, он редко рассказывал подробности, а иногда не затрагивал какие-то определенные события совсем. Его рассказы могли состоять из того, что «война - дело страшное», а это все и так знали и понимали. В отпуске капитан Самойлов в основном отдыхал, причем не только физически и морально, но ещё и социально - это проявлялось в его нахождении в одной комнате за книгами классиков и в продолжительном нежелании общаться с семьей. Мама Наташи - Татьяна - с детства наказывала ей «не приставать» к папе, не просить его с ней поиграть, не лезть с объятьями, объясняя это тем, что он сильно устал и ему нужно отдохнуть наедине с собой. Максимум, что Владимир мог сделать - вывести дочь на прогулку по парку и несколько минут поиграть с ней в мячик или в догонялки. Но даже так их общение было странно-натянутым, как будто они - не отец и дочь, и никогда не имели ничего общего. Даже рождение сына не сблизило генерала с семьей. Он продолжал пропадать на фронте - конечно, это его работа - но по приезде домой все повторялось из раза в раз. Его поведение с семьей не менялось никогда. Что был у Наташи отец, что не было - всё одно и то же. Отчетливо его существование читалось лишь в документах. Всё детство девушка считала это вполне нормальным и естественным, однако другие дети, узнав, что у неё такое общение с родным папой, очень сильно удивлялись. Последний раз Владимир приезжал, когда Наташе было двенадцать. Он заехал всего на два дня, купил торт, игрушечный паровозик сыну и плюшевого мишку дочери, попрощался со всеми и уехал по своим военным делам. Шесть лет пролетели незаметно. Коле уже исполнилось семь, и мальчик часто спрашивал про папу, где он и почему не возвращается домой, а мама грустно улыбалась и говорила, что папа работает и пока не может приехать, но как только у него появится возможность, он обязательно это сделает. Наташу же это почти не волновало - она к такому уже привыкла и не ожидала от отца чего-либо иного. К тому же, девушка была занята поступлением в университет, а затем - учебой. Но иногда она все-таки вспоминала папу, и смутные обрывки воспоминаний из детства всплывали у неё в голове. Или капитан Самойлов являлся ей во снах, и на утро Наташа, сама не своя после этих сновидений, думала о нём: о том, где он, как его здоровье, жив ли он вообще. Вот и тогда девушка, услышав слезливый рассказ знакомой о проводах её отца, подумала о своем родном человеке, находящемся, наверняка, в самом эпицентре боевых действий. Внезапно, словно резкий щелчок, в голове у Наташи промелькнула мысль, что, возможно, эта война поспособствует их с Владимиром встрече. Когда и каким образом - этого она не знала, даже предположить не могла. Но она надеялась - это случится. Незаметно пролетали недели, хоть и казалось, что дни, полные страха, никогда не закончатся. Бомбили Москву нечасто, и периодически, раз в неделю или реже, кто-то из девушек выбирался из общежития за продуктами, вернее, за тем, что ещё осталось на полках магазинов. Дефицит был, но люди не голодали, что-нибудь для пропитания находилось всегда. Так, постепенно, москвичи свыклись со своим положением. Говорят, человек привыкает ко всему, что с ним происходит, и такая ситуация не была исключением. Люда принесла письмо от Иры в самом разгаре июля, когда выходила в магазин и забегала на почту, чтобы забрать посылку от родителей. В письме Ира спрашивала подруг о том, как они, как проводят время; рассказывала про себя, про то, как провожала на войну своего молодого человека, про то, как невозмутимо спокойно в Самаре, про то, как помогала родителям с хозяйством - у них был частный дом - и, конечно же, приглашала Наташу и Люду в гости, так как неоднократно слышала, какая сейчас жизнь в Москве. Не смотря на такую обстановку, поезда все ещё ходили в другие города, и подруги, получив письмо, начали собираться. Совершать поездки все же было опасно, и они это осознавали, но нежелание оставаться в неспокойной столице взяло верх сначала над легкомысленной Людой, а потом - и над рассудительной Наташей. Уже на следующий день они стояли возле вереницы вагонов, ожидая, когда наконец-то объявят посадку. Это было ранним утром, и легкий июльский ветер, бывший в обычное время сухим и горячим, дул освежающе, будто даже холодно. Люда переминалась с ноги на ногу, одной рукой держа ручку чемодана, а другой обнимая себя за плечо. Наташа стояла спокойно, не двигаясь. Только ветерок то и дело шевелил выбившиеся из её прически локоны, и она убирала их с лица. Девушка задумалась, и совсем не обращала внимания ни на волнующуюся толпу, ни на стоящую рядом подругу, которая нервно кусала губы и гладила свое плечо, спрятанное под гладкой тканью тоненького кардигана. Наташа думала обо всём, что происходит. Эта внезапно начавшаяся война, из-за которой люди потеряли дома, родных и близких, спокойную жизнь - все то, что так дорого человеку - заставляла девушку, которая, как казалось, не обладала особо эмпатией, иногда задумываться о судьбах тех людей, безмолвно сочувствовать им и не понимать, почему это все вообще происходит. С чего вдруг один народ решил начать убивать другой? Это, на самом деле, был больше риторический вопрос, не требующий и не имеющий ответа. И в глубине души Наташа понимала, что и сами немцы наверняка не хотели этой войны. Разве они хотели, чтобы их отрывали от дома? Хотели убивать? И разве все они поддерживали идеологию Г.? Помимо этих мыслей, девушку беспокоило странное предчувствие того, что их с Людой поездка к Ире не принесет с собой ничего хорошего. Эта непонятная тревога, идущая откуда-то снизу, болезненно покалывала в груди, и, когда Наташа, вернувшись из собственных размышлений, посмотрела на рядом стоящую Люду, ей показалось, что та разделяет её мысли и тягучее ощущение чего-то плохого. Объявили посадку, и о странных чувствах на какое-то время пришлось забыть. Подруги оказались в одном купе с женщиной средних лет и её пятилетним сыном, который, первый час с момента, как поезд тронулся, сидел и смотрел в окно, пока его мать читала сборник повестей Ивана Тургенева, а затем начал сыпать вопросами и барабанить по верхней полке, на которой отчаянно пыталась уснуть Люда. Женщина то нехотя отвечала на его вопросы, то отмахивалась, одновременно с этим пытаясь успокоить ребенка, но он продолжал стучать, хоть уже и не с такой силой. В конечном итоге Люда сама сделала мальчику замечание, и он прекратил, теперь ложась на полку головой к окну, и начал осматриваться. Наташа на секунду поймала его взгляд на себе и улыбнулась, а затем легла и отвернулась к стене, чтобы, следуя примеру её подруги, попытаться заснуть. Её покинули те тревожные мысли, и она, подложив руку под голову, закрыла глаза, чувствуя, как внутри у неё разливается согревающее спокойствие. Девушка чувствовала себя спокойнее, чем в общежитии - там она, начиная с первых чисел июля, спала очень плохо - и решила не возвращаться более к мыслям о сложившейся ситуации на приграничных территориях и её предчувствию, что все закончится плохо. Наташа подумала о приятном - об их с девочками прогулке после последнего экзамена, вспоминая все в мельчайших подробностях, и через несколько минут провалилась в сон. Ей снилось море. Она стояла на песчаном берегу, в легком платье, босая, зарыв пальцы ног в горячий песок. Занимался закат, и небо приятно побледнело, а в морских волнах отражался свет заходящего солнца. Подул бриз, и Наташа, прикрыв глаза, сделала глубокий вдох, ощущая, как солоноватый запах морской воды щекочет ноздри. Тут же пальцев её ног коснулась волна, приятно охладив кожу и окружавший её нагретый солнцем песок. Девушка открыла глаза и улыбнулась, устремляя взгляд вдаль, на бескрайнюю водную гладь, а затем, когда первый порыв наслаждения прошел, она начала оглядываться по сторонам. Пляж, на котором она находилось, простирался на многие метры по обе стороны от неё, а за её спиной, чуть поодаль, густо разрослись деревья, образуя перелесок, за которым ничего уже нельзя было разглядеть, и что-то на подсознательном уровне вдруг подсказало Наташе, что находилась она в Аргентине, хоть на это ничего и не указывало. Повсюду не было ни души, как бы девушка не осматривалась и не вглядывалась вдаль. Только один человек помимо неё. Это был высокий мужчина, стоящий в нескольких метрах от берега, слева сзади от Наташи. Он был одет в брюки и рубашку, но также бос, и ветер играл с его русыми волосами. Но лицо… Лица его девушка не видела, или не могла рассмотреть, словно оно было размыто или закрыто полупрозрачной тканью. Увидев, что Наташа его заметила, мужчина направился к ней, и через секунду - девушка не успела понять, как это произошло - она оказалась в его объятьях. Они принесли с собой тепло и ощущение спокойствия, безопасности, и Наташа, улыбнувшись, прижалась к мужчине сильнее. Где-то вдалеке, словно из-под воды, прозвучал взрыв. Наташа резко проснулась. В купе была только Люда, которая сидела на нижней полке, держа в руках стакан с чаем, и смотрела на подругу. —Что происходит? — но вместо ответа Люда нахмурила брови, переводя взгляд с Наташи на пейзаж за окном. —Я не знаю, наверное, недалеко сбросили бомбу. — наконец сказала она, снова обратив глаза на подругу на верхней полке. Та быстро спустилась, собираясь присесть напротив Люды. Неожиданно прозвучал новый взрыв, уже ближе, оттого значительно громче, и девушки зажмурились и закрыли уши ладонями. Вновь открыв глаза, они поймали испуганный взгляд друг друга. Наташа вспомнила о своей утренней тревоге и поняла, что её опасения не были случайны. Если бомба приземлится ещё ближе и заденет поезд, они наверняка погибнут. Купе заполнил страх, и по телам обеих девушек пробежал жгучий холодок. Люда, широко распахнув глаза с застывшим в них немым ужасом, собиралась что-то сказать, но не успела. Раздался грохот, поезд качнуло, словно он подпрыгнул и неудачно приземлился, и начало клонить в сторону, а девушек оглушил громкий звук от очередной бомбы, разорвавшейся на этот раз совсем рядом с поездом. Люда закричала, но её не было слышно в общем шуме и скрежете, а Наташа, не успевшая до того присесть, упала, ударившись виском о край стола, и потеряла сознание. За эти несколько секунд она успела вспомнить семью - маму, брата, даже папу, самые счастливые и веселые моменты своей жизни, все свои неудачи, некоторые из которых казались девушке позорными и горькими, и сон, тот самый сон, который был прерван первым взрывом. Последняя её мысль была об этом загадочном русоволосом мужчине, лица которого ей так и не удалось рассмотреть. Очевидно, этот сон, подаривший ощущение умиротворения, был предвестником скорого конца. Конца страшного, но быстрого и безболезненного. И думая, что Наташа теряет жизнь - всё, что успело у неё появиться за эту весьма короткую, но интересную жизнь… Она всё это вновь обрела. Наташа очнулась на холодной траве. В нос тут же ударил запах свежести, каким всегда веяло от зеленых деревьев после дождя. Ветра не было, но не было и душно, словно именно за то время, пока она была без сознания, успел пройти легкий летний дождик. Девушка лежала на спине, смотря на серо-синее небо, вокруг звучали чьи-то голоса, но она не могла разобрать слов, и казалось, что прошла целая вечность. Немного привыкнув ко всем этим ощущениям и к тупой головной боли в зоне лба, Наташа попыталась приподняться на локтях, чтобы получше осмотреть место, где она находилась. Не смотря на давящее ощущение одиночества, которое пришло к Наташе в первые минуты после обморока, вокруг были люди - именно их разговоры она слышала, ещё находясь в полуобморочном состоянии. Человек двадцать, хотя точно сказать было тяжело. Чуть дальше, метрах в пятнадцати - насыпь железной дороги, за ней - что-то большое и темное, то, что, видимо было совсем недавно поездом. А вокруг - обломки досок, металлических плит и деталей, осколки стекла. Совсем рядом, справа, повернувшись к подруге полу-боком, сидела Люда, то и дело всхлипывая. Она прижимала колени к груди, обняв их руками, и смотрела куда-то между ними. —Люда… — прохрипела Наташа, и, удивленная таким своим голосом, поспешила прокашляться. Девушка тут же к ней повернулась, её глаза, мутные, как после некоторой печали, грустно заблестели, а на губах застыло подобие улыбки. —Они… — она оглянулась на темное пятно поезда, лежавшего на боку по другую сторону от железной дороги, — Они мертвы. Почти все. Вот те, кто остались. — теперь она смотрела на группу людей, дискуссирующих о чем-то недалеко от девушек. Один из них - мужчина лет пятидесяти - отошел от группы и приблизился к Наташе, чтобы спросить, нормально ли она себя чувствует. Люда шепнула ей, что именно он, по словам остальных, вытащил их из сошедшего с рельс поезда, но напрямую спросить, правда ли это, обе подруги побоялись. Мужчина рассказал, что он успел за несколько часов пройтись по округе и выяснить, что недалеко - в паре километров - находилась небольшая деревушка, в которой можно было бы пожить первое время, пока в Москве не узнают о трагедии. К тому же, там могли оказать помощь пострадавшим. Другими выжившими это было принято единогласно, а кто-то уже отправился туда. Все равно это было лучше, чем оставаться последи поля и ждать чуда. Поэтому уже в предзакатных сумерках Наташа и Люда стояли посреди одной из грустных улочек деревни Боровка, и в прогретом дневным солнцем воздухе витало ощущение безнадежности. Девушки были живы, но, казалось, не чувствовали радости, ничего не чувствовали. Только опустошение. Опустошение после сильного эмоционального потрясения - как сказал местный фельдшер, отделались легким испугом, что было удивительно. Видимо, другая смерть приготовлена им судьбой, нужны они ещё этому миру. Все испытания даются человеку, чтобы он становился сильнее. И Наташа, которую чувство беспокойства теперь не покидало, была уверена, что это - не единственное испытание, которое ей предстоит преодолеть.