Грани

Чайник закипал на жаровне, пар поднимался из его носика и растворялся в окружающей полутьме. Можно было прикрыть глаза и представить, что они в доме Мэй Чансу, на веранде, пьют чай и смотрят на сад, погружающийся в зимний сон. Слушать кипение воды, тихое звяканье крышки чайника, дыхание другого человека. Этого было вполне достаточно. Но сердце, глупое сердце не желало знать границ. Цзинъяню нужно было право прикасаться и владеть — безраздельно, зная что Линь Шу не исчезнет снова, не растворится как призрак их солнечной юности. Цзинъянь открыл глаза, только чтобы увидеть, как Мэй Чансу, придерживая рукав, наливает чай в пиалы. Красивые пальцы, широкие запястья, браслет армии Чиянь на правом — теперь его можно было носить не скрывая. Во рту внезапно пересохло. Цзинъяню на миг захотелось чтобы эта рука, как раньше, легла ему на плечи, легко обнимая. В юности они так и не вышли за очерчённые границы своей дружбы. Может быть потому, что и тогда было что терять. Но Цзинъянь помнил — бешенную скачку наперегонки и купание в реке, и то, как сяо Шу смотрел на него, когда они купались. Почти не скрываясь смотрел так, что кидало в дрожь, а щеки предательски горели. Но сейчас всё это было гораздо сложнее, и не только потому, что Цзинъянь боялся потерять Линь Шу. Он терял его уже дважды, он знает, что это такое — жить без него. Но ко всему этому добавилось ещё и то, что Цзинъянь стал императором, и пусть на время похода Линь Шу вернул себе свой статус, сейчас он вновь жил в столице как Мэй Чансу. Мучительные сомнения не давали Цзинъяню спать, и проще было спросить Линь Шу напрямую, чем ходить кругами. Ради этого он и пригласил его на аудиенцию — чтобы задать прямой, как стрела вопрос. Но… — Ваше императорское величество. Мэй Чансу поставил перед ним пиалу с чаем. — Спасибо. И они снова замолчали. Цзинъянь облизнул губы и сделал глоток. И поймал взгляд Мэй Чансу. Короткий, почти не заметный, но от него бросило в жар. Цзинъян смотрел, как Линь Шу пьёт чай, следил, как вздрагивает его кадык при каждом глотке и чувствовал себя связанным по рукам и ногам. О-о-о, если бы это можно было решить поединком. Но слова сейчас были неподъёмны и непослушны, и Цзинъянь молчал. Невыносимо, бессмысленно молчал, потому что не знал, как сказать и что. В голове было пусто, сердце колотилось в груди, словно во время драки. — Ваше величество, вы приказали мне прийти на аудиенцию из-за вопросов с Северной Янь? Линь Шу предлагал ему путь отступления, возможность сбежать в разговоры о политике, и оставить в покое эту страшную болезненную грань, на которой замерли их отношения. Сделать шаг назад и сохранить дружбу, и никогда больше не поднимать вопрос о… о любви. Цзинъянь понял это внезапно, с болезненной чёткостью и ответил прежде, чем успел подумать: — Нет, не поэтому. — Тогда из-за дела хуа… — Нет. Цзинъянь понял, что сидит и смотрит на полы одежды Мэй Чансу. Он и выздоровев, не сменил наряд на соотвествующий его положению сына семьи Линь. Это могло значить что угодно, а могло и не значить. Цзинъянь поднял голову и посмотрел в глаза Линь Шу. «Помоги же мне! — вот и всё, что он хотел сказать. — Дай понять, да или нет, я не умею говорить об этом. Или все эти вопросы о политике — твой ответ?» Линь Шу вздохнул и снова вежливо начал: — Ваше величество… — Цзинъянь. — Но… — Сяо Шу. Пожалуйста. Линь Шу смотрел на него долго, молча, не отводя глаз и не мигая. Так, что Цзинъянь успел почувствовать себя дураком и идиотом, не понимающим намёков на слово «нет», а потом встал и, подойдя совсем близко, опустился рядом. — Цзинъянь, — и что-то внутри отпустило и перестало так страшно и больно дрожать. По крайней мере, дружбу они не потеряют. — Цзинъянь, — повторил Линь Шу как-то обречённо и отчаянно. Усмехнулся и добавил: — Водяной буйвол. И поцеловал. Губы его были сухими и тёплыми и пахли лекарственными травами. Цзинъянь замер на мгновение, не веря, что они всё-таки сделали этот безоглядный шаг вперёд, потом почувствовал, как сердце сжалось и застучало быстрее. Обнимать Линь Шу оказалось проще, чем он думал. Легче и в то же время тяжелее, потому что не удавалось сдерживаться и не прижимать изо всех сил, потому что целовать такое знакомо-незнакомое лицо и видеть на нём ту, прежнюю улыбку было мучительно больно и сладко. Так, что сводило скулы. И — невозможно было выпустить хоть на миг, позволить себе оторваться от этой кожи, скул, губ, рта. Цзинъянь целовал и получал поцелуи в ответ. Сейчас были забыты все титулы и обращения, остались просто два человека, истосковавшиеся друг по другу, не знавшие раньше, как два дыхания становятся одним, как сердце норовит сломать грудную клетку, как дрожат руки, и путаются завязки одежды. Может быть, они и хотели что-то сказать друг другу, но на слова не хватало ни времени, ни дыхания. Потому что они больше обнимали друг друга, чем делали что-то ещё — словно это право на объятие и было самым важным. Дыхание срывалось, общее, общее дыхание, зубы стукались о зубы, носы мешали при поцелуе. Всё это было так стыдно и неловко, так жадно и горячо, словно они вновь были подростками в реке. И сейчас — распутывая одежду и пытаясь добраться до горячего тела — дрожали и нервничали так же. Даже когда часть одежд удалось снять — они просто вжимались друг друга, тёрлись о ткань и участки обнажённой кожи — потому что руки протиснуть вниз в этих железных объятиях, лишающих дыхания, было просто невозможно. Но даже этого хватило. Цзинъянь кончил первым, вжимаясь лицом в шею сяо Шу, чувствуя, что не может дышать от силы чужих объятий, и потом ловил его дрожь и стоны вперемешку с наслаждением. Глупо, быстро, странно. Цзинъянь иногда думал об этом, но не мог представить что это будет так… чуть смешно даже и нелепо. Он рассмеялся и почувствовал, как ответный смех сяо Шу прокатился по его коже. Они лежали вместе, в объятиях друг друга, со сбитой одеждой и сбитым дыханием. Потом Цзинъянь приподнялся на локте и, посмотрев в глаза Линь Шу, спросил: — Ты останешься? Линь Шу усмехнулся прежней улыбкой, открытой и светлой, той, что и раньше заставляла сердце замирать, и ответил на вопрос, вернее на все вопросы: — Пока я тебе нужен. И Цзинъянь улыбнулся ему в ответ, чувствуя, как напрягаются отвыкшие от улыбки губы. — Я скучал. — Я тоже, но… — тут сквозь облик сяо Шу проступил хитрец и стратег Мэй Чансу, — может, мы переберёмся куда-нибудь с пола, ваше величество? Тут дует. Эти покои когда-то были гостевыми, но Цзинъянь приспособил их для аудиенций со своим советником. Поменьше лишних ушей, поменьше сплетен. И в соседней комнате была кровать. Не то, чтобы Цзинъянь рассчитывал на то, что она им пригодится, но и нельзя отрицать — он надеялся на это. Поэтому на понимающую улыбку сяо Шу он постарался ответить невозмутимым взглядом. — У тебя уши красные. Цзинъянь и забыл, насколько прямым мог быть его друг. Интересно, сколько раз за то время, что он общался с Цзинъянем в обличье Мэй Чансу, ему хотелось сделать это — прямо сказать, что видит и чего он хочет, не оглядываясь на разницу в положении. — А у тебя волосы растрёпаны. Сяо Шу приподнял брови и покосился на выбившуюся из узла волос прядь. Цзинъянь не сдержался и, проведя пальцами по его скуле, заправил волосы за ухо. — Спасибо за помощь, ваше величество. Цзинъянь сел на кровать и принялся поправлять перепутанную одежду. Ему требовалось хоть чем-то занять руки, и он снова не знал, стоит ли ему раздеваться или же приводить себя в порядок. — Цзинъянь. — Мммм? — Я могу рассчитывать на твою помощь? — Цзинъянь поднял глаза. Сяо Шу сидел рядом с ним и разглядывал ту самую выбившуюся прядь. — С причёской? — Завязать? — непонимающе нахмурился Цзинъянь. Сяо Шу улыбнулся, словно хорошей шутке. — Наоборот. Понимание накатило жаром откуда-то изнутри, заставив пальцы задрожать. Цзинъянь встал на колено и протянул руки к нефритовой заколке, которая держала узел волос Линь Шу. А тот, в свою очередь, протянул руки и развязал измочаленный пояс на одежде Цзинъяня. Они снова замолчали, оба, но зачем слова, когда прикосновения говорят громче и нежнее. Цзинъянь медленно снял заколку и вытащил шпильки, которые закрепляли причёску, осторожно положил их на край постели. Волосы Линь Шу упали на плечи, тёмные, густые и мягкие даже на вид. Седины в них не было, несмотря на то, что его другу пришлось пережить. Цзинъянь провёл ладонью по его волосам, перебирая пряди — действительно, мягкие — и начал массировать кожу головы. Линь Шу прикрыл глаза и едва слышно застонал. Этот звук отозвался внутри, словно удар гонга, и утихшее было желание вспыхнуло снова. Цзинъянь наклонился, не выпуская руки из волос Линь Шу, и поцеловал его, осторожно прижавшись губами. Их качнуло и опрокинуло, наконец, на кровать. Желание нарастало степным пожаром, снова лишая возможности мыслить. — Сяо Шу. — Что? — хриплый шёпот обжёг шею. — Может, в этот раз всё-таки разденемся? — О, это здравая мысль, ваше величество. — Линь Шу! Раздеваться и в этот раз пришлось быстро, но, по крайней мере, сейчас терпения на это у них хватило. Зато вот дыхание у Цзинъяня закончилось, стоило увидеть обнажённую кожу сяо Шу. На ней не было шрамов, но зато были родинки. Такие маленькие и тёмные как та, около уха Мэй Чансу, на которой так часто застывал взгляд Цзинъяня. Когда-то раньше у Линь Шуу была родинка около ключицы, теперь ее не было. Но появилась новая - внизу живота. Но он не один изучал взглядом чужое тело. Сяо Шу протянул руку и провёл вдоль шрама на его плече. — Когда? — Пять лет назад, на северной границе. Когда губы повторили путь пальцев, Цзинъянь смог только запрокинуть голову. Губы Линь Шу скользили по его телу от одного шрама к другому, словно проживая вместе с Цзинъянем эти двенадцать лет одиночества, руки гладили, зубы прикусывали, заставляя вздрагивать и бессильно сжимать в кулаках покрывало. Цзинъянь всё ещё не смел коснуться, притянуть к себе, он словно потерял волю, зачарованный этими прикосновениями. Но когда губы Линь Шу коснулись его члена, Цзинъянь вскинулся, опираясь на локти. — Сяо Шу! Тот только улыбнулся в ответ, решительно и светло, как раньше, и, перекинув волосы за спину, накрыл губами его член. Цзинъянь смотрел. Не в силах отвести взгляд, не в силах сделать хоть что-то, ощущая влажное горячее тепло и прикосновение губ и языка и щекотку от того, что волосы Линь Шу, в такт его движениям, накрывают его бёдра. Сжимал в кулаках покрывало и боялся даже мигнуть. Это было невыносимо. Ему хотелось протянуть руку и, взяв эти волосы в горсть, потянуть на себя, задавая ритм, потому что Линь Шу делал это слишком медленно. Но у него не хватало ни дыхания, ни слов. Он хватал открытым ртом воздух и чувствовал себя закипающим на жаровне в приёмной чайником. Огонь снизу в такт движениям губ Линь Шу поднимался вверх, охватывая всё тело, ещё немного и… — Сяо… Его хватило только на это: тело выгнуло, перед глазами вспыхнуло белое марево, и единственное, что он успел ощущить — как крепче сжимаются на его бёдрах пальцы Линь Шу. А потом мир стал дрожью, рваными выдохами и стонами. И кашлем Линь Шу, которому… который просто не успел ничего сделать. Цзинъянь чувствовал себя выжившим после шторма — счастье и бессилие, и невозможность куда-то двинуться. Линь Шу наклонился над ним, его волосы упали сверху, словно заслоняя от мира. Цзинъянь поднял руку — тяжёлую, словно сражался весь день — и вытер угол рта Линь Шу, а потом, не удержавшись, погладил пальцами ту самую родинку на лице. — Цзинъянь. Глаза у сяо Шу были бешеные. Совсем прежние глаза. — Позволишь? Они смотрели друг на друга несколько мгновений, а потом Цзинъянь закрыл глаза, соглашаясь, и потянул сяо Шу к себе. Линь Шу прижался к нему губами, а потом, почти сползая с кровати, принялся шарить в груде одежды. Цзинъянь усмехнулся. Они и правда стоили друг друга: один запас кровать, второй прихватил на императорскую аудиенцию масло. Когда взъерошенный Линь Шу вернулся в постель, Цзинъянь встретил его, улыбаясь. Не сказать, что ему было страшно, боли он не боялся. Но расслабленное после наслаждения тело не хотело боли. Да и ложиться с мужчиной раньше ему не приходилось. Но то, что произошло дальше, было не столько больно, сколько снова странно, неловко и забавно. Линь Шу был напряжён и осторожен, а Цзинъяню хотелось провести пальцем по морщине меж его бровей, но они всё ещё молчали. Если не считать вдохов и выдохов, коротких стонов и ругательств, которые шипел в его ухо Линь Шу, когда ему всё-таки удалось втиснуться в его тело. Далеко не с первого раза. Это было неудобно, и странно, и чувствовалось растяжение, и ноги, прижатые к груди, грозились затечь. Но Линь Шу трясло от наслаждения в его объятиях, и ради этой потери контроля, ради этих бешеных глаз, коротких и беспомощных стонов и выдохов стоило потерпеть немного боли. Потом они лежали рядом, обессиленные и счастливые, в почти полной темноте. Свечи прогорели, и только жаровня ещё мерцала, бросая алые отблески на стены. — А ведь воды здесь нет. Придётся приказывать слугам или идти в купальню. Одного этого покрывала, чтобы привести нас обоих в порядок, не хватит. — Ну, было бы совсем странно, если бы ты ещё и воды приказал принести до нашей встречи, — только услышав голос Линь Шу, Цзинъянь понял, что произнёс свои мысли вслух. — Разберёмся, — он повернул голову и, протянув руку, намотал на пальцы пряди волос Линь Шу. — Я не исчезну, — Линь Шу смотрел на него в полутьме, но выражение его глаз сейчас было не распознать. — Ты мне нужен, — те слова, что Цзинъянь не смог сказать в начале, сейчас слетели с его губ легко и свободно. — Да. Я знаю.