Грани

Встретиться во дворце так, чтобы не пошли слухи, сложно. За императором всегда следят чужие глаза — такова плата за власть. Впрочем, делиться сейчас своим счастьем, которое так и просилось улыбкой на губы, Цзинъянь не хотел. А вот организовать вроде как тайный визит к своему советнику и встретиться с ним в его поместье — запросто. Там никто не будет следить, чем они заняты. Может быть, обсуждают какие-то государственные дела, а может, вспоминают юность. И нечего пока хоть кому-то знать, как именно они вспоминают. И навёрстывают. Здесь, в доме Линь Шу, Цзинъянь чувствует себя свободнее. Можно пить воду, а не чай, можно улыбаться и смеяться, если того пожелаешь. Отец никогда не оглядывался на других, но для Цзинъяня дворец пока ещё не принял удобную для него форму. Словно новые кожаные доспехи: где-то жмёт, где-то натирает. Здесь же — неспешные разговоры за столом и целая ночь впереди. Ещё взгляды поверх пиал — длинные, неторопливые, Цзинъянь ловит их и смотрит в ответ, пока не начинают гореть уши. Сяо Шу спокойнее, но всё равно Цзинъянь видит, как слабый румянец вспыхивает на его лице. Это игра, в которой оба знают, чего хотят, но всё ещё смущаются, как мальчишки. Это ожидание, которое должно закончится определённым образом, но пока что его можно длить и мучить друг друга. Кровать совсем рядом и ставни закрыты, и за дверями — тишина. И может быть, поэтому они тянут время, давая друг другу эту редкую возможность предвкушения. Цзинъянь смотрит на сяо Шу, на его пальцы, держащие пиалу. И вспоминает — сколько раз он вот так же на них смотрел — и не имел возможности дотронуться. Он видел, как сяо Шу сжимает их на луке и на рукояти меча, видел, как он треплет гриву коня, держит за руку Нихуан и ослепительно улыбается. Ещё — видел, как трёт друг о друга в приступе волнения, как вцепляется в ткань одежды, пытаясь удержать себя в узде, как выпрямляет их и стучит по бумаге, что-то объясняя. Ещё — и это всё ещё наполненные болью воспоминания — как прикрывает ими рот, судорожно кашляя, как греет у жаровни, как прячет под покрывало, стремясь скрыть от Цзинъяня. Кроме того, вспоминается — вот скользят по коже, уже не ледяные, а всего лишь прохладные, и от этого последнего воспоминания кидает в жар. Между ними столик с чашками и чайником, но Цзинъянь тянется и, поймав эти пальцы, сжимает в ладонях. Хватит с него ожидания. И смотрит прямо в потемневшие от такого же желания глаза сяо Шу. Они перебираются на кровать, оставив недопитый чай и воду. Но это уже неважно, потому что под пальцами чужая кожа, под губами — губы, и Цзинъянь не хочет больше терпеть. Они раздеваются молча, прерываясь только на поцелуи, и эта жажда сродни той, что бывает после боя. Когда пересыхает горло, и всё, что нужно — это глоток воды. Сейчас же всё, что нужно Цзинъяню — сяо Шу. И он его получит. Сяо Шу понимает это и улыбается широко и почти безумно. Сейчас им не нужны слова. Тело под губами Цзинъяня расцветает отметинами поцелуев, знаками принадлежности. Ему хочется заявить на весь мир, что это его сяо Шу, его, хотя есть ли хоть кто-то в Лян, кто этого не знает? Отведённый в сторону подбородок, горло, ключица, плечо, сгиб локтя — беззащитно-нежный. Сяо Шу часто дышит и смотрит на него с вызовом во взгляде, но сейчас, хотя бы часть ночи, они играют по правилам Цзинъяня. Он скользит руками по телу, гладит, а потом разводит бёдра сяо Шу и прижимается губами к внутренней стороне. — Масло? — хриплый шёпот сяо Шу разбивает тишину, наполненную их дыханием. — Сегодня моя очередь его приносить, верно? — Да, кровать-то моя… И дальше сяо Шу молчит. Только запрокидывает голову и дышит. Пахнет розовым маслом и их общим желанием. Цзинъянь целует солоноватую на вкус кожу и гладит пальцами изнутри. Там узко и туго, и невозможно представить, что туда можно втиснуться. Но сяо Шу шире разводит колени и расслабляется под его прикосновениями. И смотрит. Жадно и почти умоляюще. Цзинъянь некстати вспоминает, как тогда, во время их ссоры с Мэй Чансу, тот смотрел на него почти так же. Это воспоминание окатывает виной и жаром и помогает сдержаться. Когда Цзинъянь всё же входит, тело сяо Шу под ним напрягается, словно натянутый лук, а Цзинъянь в ответ дрожит, как стрела на тетиве. Потому что всё это невыносимо — тесно, узко, жарко. И сяо Шу, притягивающий его к себе за плечи. Они не были близки всего пару дней, но желание невозможно контролировать. — Как ты? — Двигайся! — и это звучит как приказ, отданный на поле боя. Цзинъянь опирается на локти и находит в себе силы, чтобы улыбнуться и прошептать: — Слушаюсь, молодой командующий… Дальше несколько медленных движений и, наконец, выстрел из лука. Темнота, выжженая наслаждением слишком сильным, чтобы осознавать хоть что-то. Потом — какое-то время почти беспамятства. Цзинъянь приходит в себя медленно, словно выплывает из-под воды. Тело разнежено наслаждением, но губы сяо Шу, скользящие по животу, снова вызывают дрожь. Губы, пальцы, прикосновения. Их слишком много для его обессиленного тела, но когда сяо Шу льёт на свои пальцы масло и опускает их вниз, между ног Цзинъяня, тот вздрагивает. Он помнит, что в прошлый раз было больно. А он сейчас наверняка причинил сяо Шу такую же боль, и вдобавок не довёл до развязки — в неярком отблеске свечи видно, что сяо Шу всё ещё напряжён. Цзинъянь никогда раньше с таким вниманием не смотрел на чужой член — чего он там не видел, у самого есть. Но сейчас эта часть тела сяо Шу, не получившая разрядки, кажется Цзинъяню красивой. Он тянется и проводит пальцами по стволу, сяо Шу тихо шипит сквозь зубы и сжимает в кулаке ткань покрывала. Потом его пальцы скользят внутрь, это опять странное чувство, у Цзинъяня тянет в животе. Он не может дать ему имя — предвкушение?.. Так было бы что… Пальцы сяо Шу трогают его внутри, и Цзинъяня едва не подбрасывает на кровати. Наслаждение ослепительно-яркое и чистое, словно отблеск солнца на клинке. — Что это? — шепчет он, чувствуя, как сяо Шу снова гладит там. И стонет, бессильно и хрипло, сдаваясь победителю. Нужно было помнить, что его друг выигрывает в любом споре. Всегда. Выбираясь из марева наслаждения, Цзинъянь видит самодовольную улыбку Линь Шу. — Я потом тебя научу. Дальнейшее складывается из растяжения, разведённых в стороны бёдер, и острых ударов, словно изнутри бьют копьём — больно и слишком хорошо, так, что умереть можно. Цзинъянь стонет в голос, не в силах и не пытаясь удержать в себе всё это, стонет непрерывно, хватая пересохшими губами воздух — и кончает во второй раз, долго и сильно, вцепляясь в Линь Шу и прижимая его к себе, чувствуя ответную дрожь чужого тела и почти беззвучный возглас. После они долго лежат рядом друг с другом, слишком измотанные, чтобы говорить. Свечи оплывают и потрескивают. Цзиньянь смотрит на тени на потолке и чувствует себя окончательно и бесповоротно счастливым.