Прижмись ко мне

Антон не любит свою работу. Хотя, казалось бы, ему и делать-то ничего не надо: выглядишь в кадре гордой птицей — миссия выполнена, десять из десяти, овации, поклоны, возведение в ранг божества. Не платят, правда, совсем, но даже если бы да, что бы он с этими деньгами делал? Закопал недалеко от водоёма, как клад, и надеялся, что они там не сгниют? Пришёл с карточкой в супермаркет и жестами показал, чтобы собрали пакет овощей? Разве что оплата едой бы подошла, но, опять же, он бы не смог сам ею распоряжаться. Потому что Антон не человек. Антон — лебедь. Нет, не чёрный, Натали Портман тут ни при чём. И это не фигура речи, объясняющая, что он не ходит, а скользит по земле, грациозный и изящный. Когда Антон ещё был человеком, то любил споткнуться на ровном месте или стесать локоть в вероломном столкновении с дверью, в чём помогали и высокий рост, и общая неуклюжесть, так что никому бы и в голову не пришло сравнить его с лебедем, максимум — с новорождённым оленёнком. Просто его угораздило в обычном московском лесу наткнуться не на сбрендившую старушку, а на самую настоящую ведьму, которая совсем не оценила того, что он попытался освободить пойманных ею зайчат. Какая-то абракадабра сквозь зубы, взмах на удивление когтистой ладони — и мир начал неустойчиво кружиться, как на сломанном «Супер 8», до скрипов вестибулярного аппарата и тошноты, а потом всё вокруг резко стало другим. Хотя на деле оказалось, что изменился лишь один Антон. Он хотел выругаться — изо рта вырвалось лишь хриплое шипение. Посмотрел на свои ноги — увидел чёрные перепончатые лапы. Взмахнул руками — задел крыльями кусты. Его превратили в птицу! Хотелось закрыть глаза, ущипнуть себя и проснуться уже дома, в уютной кровати, посмеяться с красочного сна и забыть о нём, но ужас гнал его прочь, подальше от этого места, раскрасившего обычный весенний день самыми мрачными и унылыми красками. Антон попробовал взлететь, споткнулся, потеряв равновесие, и так и не понял, как заставить новое тело подняться над землёй, поэтому от ведьмы пришлось бежать так быстро, как позволяли лапы, а они явно не были предназначены для долгой ходьбы. Ведьма прокричала вслед что-то о нахождении особенного человека, но в тот момент Антону было не до нюансов. Как он сумел целым и невредимым дойти до озера, постоянно делая остановки и не повстречав ни волков, ни каких-нибудь охотников — загадка. Он толком и не понимал, куда и зачем идёт, тело словно обрело новые инстинкты и несло его на автопилоте в единственно верном направлении. Сначала он услышал воду, хотя ровная гладь почти не создавала шума, потом — увидел. Ускорился, но на самом краю берега неуверенно затормозил, полный сомнений: а если он не поймёт, что делать, и утонет? На берегу хотя бы можно было безопасно сесть и подумать, как быть дальше. Но вода манила, пахла так вкусно, обещала покой и избавление от плохих мыслей. Антон рискнул, ступил в озеро, неловко подпрыгнул и… поплыл. Сначала слишком быстро, потом замедлился, потому что лапы от ходьбы и так болели. Вода держала, новое тело плыло само, в воде потеряв всю тяжесть и неповоротливость и не требуя осмысленных команд, эмоции притупились и отошли на второй план, позволяя сфокусироваться на внешнем. Антон бросил взгляд на своё отражение на поверхности и увидел лебедя. Белоснежного, с длинной шеей и красно-оранжевым клювом с каким-то чёрным уплотнением. Он выглядел красивым, статным — Антон таким никогда себя не воспринимал, предпочитая в зеркало смотреться лишь по необходимости. Мозг пытался соотнести ощущения с тем, что видели глаза, и Антон ловил приступ дереализации, но паника почему-то больше не приходила. Отрицания не было тоже, он как-то сразу принял, что да, это правда, а не сон, но мозг переключал его с самого этого факта на насущные вопросы — где провести ночь, что едят лебеди, оставаться ли на этом озере или поискать другое. Первые дни смутно сохранились в памяти — больше ощущениями, чем картинками. Он плавал и прятался по кустам, постоянно боялся и не знал, что делать. Особенно плохо было по ночам: Антон и так темноты опасался, а тут ещё и всё абсолютно незнакомое, негде нормально укрыться, каждый шорох вынуждает просыпаться и тревожно оглядываться. Днём же повезло наткнуться на других лебедей на соседнем озере: Антон их услышал и пошёл на звук, но не рискнул приблизиться, не зная, нападают ли они на чужаков, зато со стороны понаблюдал, как именно они взлетают, как садятся на воду и чем питаются. Последнее было самым важным — он боялся съесть что-то не то и отравиться: у него и человеком была куча аллергий, не хватало ещё тут схватить что-то ядовитое. Ни водоросли, ни трава, ни насекомые и рядом не стояли с хрустящей жареной картошечкой или маминым "Оливье", но телу от них становилось лучше, Антон чувствовал себя сытым и способным справиться с тем, что с ним приключилось. Это здорово занимало и отвлекало от гнетущих мыслей — поиски и добыча еды, попытки научиться летать и полностью контролировать своё тело, наблюдение за другими птицами. Он словно перешёл на совсем другой уровень восприятия действительности, в котором осталось и было важным только то, что напрямую касалось выживания. Летать он в итоге научился, и это оказалось настоящим кайфом, похожим и одновременно кардинально отличающимся от езды на машине. В небе он чувствовал себя частью чего-то большего настолько откровенно, что мысли исчезали вовсе, сметённые чистой эйфорией. Правда, часто и долго летать он побаивался — в голове каждый раз всплывала та игра из детства, где нужно было стрелять в уток на экране, и он начинал видеть себя в каждой мишени, если полёт задерживался. В какой-то момент пришёл гнев — тихий, поверхностный и словно игрушечный, как и большинство его эмоций. С ними что-то было не так: то ли тело лебедя их заглушало, не рассчитанное на столь обширный диапазон, то ли в Антоне что-то сломалось. Когда начали выпадать перья, из-за чего он не мог даже взлететь, он решил, что проклятье включало в себя ещё и болезнь. Но даже тогда не получилось взорваться и выплеснуть эмоции — хоть криком, хоть ударом крыла по воде. Он плавал и грустил: о том, как там мама, увидит ли он её снова, вспоминают ли о нём друзья и не забудет ли он сам со временем то, что был человеком. Перья в итоге выросли новые: оказалось, что это линька, а не коварное заболевание, и облегчение было кратким, но приятным. Потом Антон вспомнил про слова ведьмы и расстроился снова. В мире, где соулмейта находил в лучшем случае каждый пятидесятый, даже когда все являлись людьми, это было равносильно не шансу на избавление, а издёвке. Но какой у него был выбор, кроме смирения? Во второй раз ему повезло ещё больше — он встретил Таню. Она оказалась у озера с компанией друзей, заметила одинокого Антона и принялась сокрушаться о том, что уже начинало холодать, все лебеди улетели на зимовку, а один он здесь не выживет. Антон перепугался, потому что вода и правда стала тягучей, отталкивающей, а ветер даже на берегу продувал его насквозь. Но он не смог бы отправиться с другими птицами в путешествие, и не только из-за того, что когда всё же решился подойти к таким же, как он, лебеди зашипели, шарахнулись в стороны и в конце концов поднялись в небо. Наверное, они чувствовали, что он не настоящий лебединый мальчик и представляет собой какую-то неясную угрозу. Но даже если бы они его приняли, Антон сомневался, что осилил бы неизвестно какой продолжительности полёт. После Таня приезжала уже одна, привозила свежие овощи и эмоционально рассказывала о том, что возле её дома есть большой водоём, где живут утки, и птичник, чтобы пережить зиму. Наверное, обычный лебедь бы за ней не пошёл, но Антон понимал каждое её слово и обещание и верил добрым глазам, поэтому позволил увезти себя в новый дом. Там оказалось хорошо и уютно, его кормили и прятали от морозов, можно было не бояться нападения или голода, а потом в его жизни даже появилось развлечение — фотография. Он узнал, что фотосессии с живым лебедем были весьма востребованы и неплохо оплачивались. Таня работала лишь с проверенным фотографом, ограничивала количество съёмок в день и всегда была рядом, следила, чтобы Антону не навредили, и, в целом, это отлично встряхнуло его упорядоченную жизнь. К тому же он подслушал, что она собирает деньги, чтобы открыть полноценный приют для животных, а ради такого он был готов потерпеть раздражающие глаза вспышки и чужие руки. Так что, может, не так он работу и ненавидит. В конце концов, наблюдать за новоявленными моделями и придумывать про них оскорбительные монологи — это тоже веселье. Хотя люди бывают на редкость утомительными. — Оно живое? — верещит очередная жертва Инстаграма, заходя в комнату и видя Антона. Сама ты оно, устало думает Антон. Вроде не так много ума нужно, чтобы отличить синтепоновую игрушку от настоящей птицы, которая дышит и шевелится, но каждый раз кто-нибудь удивляется. — А это кто? Гусь? Га, блин, га, сожрать тупицу хотите? Да-да-да. Антон бы издал гусиное «га-га-га», но его горло не воспроизводит такие звуки. А жаль. Если бы можно было, он бы загавкал или даже заговорил, чтобы напугать неудачливого фотолюбителя. — Заставьте его летать. Рождённый ползать летать не может, злорадно думает Антон и перед камерой делает своё самое глупое лицо. — А он умеет делать что-нибудь особенное? Фокусы, например? Дадли, вон, тоже хотел расшевелить змею, и чем это желание для него закончилось? Никто ничему не учится. Антон представляет, как тянет за шкирку этого придурка до самого пруда и скидывает в том коварном месте, где вкусные водоросли путают лапы. Вот это был бы фокус! — Он меня покатает? Он на тебя покакает, иди сюда. — Дать тебе хлебушка? Почему никто никогда не предлагает морковку? Сельдерей хотя бы? Нельзя ему хлеб. Тем более, в виде «Кириешек» со вкусом холодца. Фу. — Какой нежный красавец. Антон привычно мысленно закатывает глаза, а потом замирает, когда смысл слов до него доходит. Это про него? Это ему? Не «Ого, какая большая курица», а… «Нежный красавец»? Он даже оглядывается, но в помещении только Таня, он и новый человек, так что приходится сосредоточить своё внимание на вошедшем. Первая мысль — он похож на лиса. Сильного, умного, хитрого хищника, который вдоволь поиграет с добычей прежде, чем вонзить в неё зубы. Только почему-то Антону совсем не страшно. Он осматривает Антона с таким восхищением, что хочется поднять крылья и укрыться ими. Он в домике, смущение не пройдёт. Человек подходит ближе и присаживается на корточки. Удивительно. Обычно все любят довлеюще нависать, не задумываясь о том, что это воспринимается угрозой. Или же делая это специально. — Привет, драгоценный. Меня зовут Арсений. «Ар-се-ний» щекочется во рту, словно взрывающаяся карамель — остро и сладко. Антон ощущает себя воздушным шариком, который планомерно накачивают гелием: сорваться и улететь страшно, но, быть может, кто-то удержит ниточку. — Не бойся, я тебе не наврежу. Антон шипит и приподнимает крылья, чтобы показать: я не боюсь тебя, лисочеловек, только дёрни за перо или ущипни — получишь. Он с такими уже научился разбираться. Антон — гордый обладатель размаха крыльев, равного 240 сантиметрам, он ими много чего умеет. Арсений вместо страха демонстрирует умиление. Антон совсем не понимает этого человека. Он рассматривает его внимательнее, словно пытаясь найти ответы на вопросы в его внешнем виде. Он высокий, красивый и весь какой-то блестящий, начиная с голубых глаз и заканчивая пряжками на лакированных ботинках. Но дело как будто совсем не во внешнем виде, хотя и он впечатляющий, а в том, что идёт изнутри. Антон не может сформулировать, что это, однако ощущает его очень чётко. На шее Арсения висит жемчужное ожерелье просто неземной красоты: разноцветные бусины сияют, отражая солнце и рассыпаясь по стенам бликами, которые хочется поймать и сохранить, чтобы доставать зимой и отогреваться. Антон человеком очень любил всякие украшения, так что с тоской смотрит на этот шедевр ювелирного мастерства. — Тоже хочешь украшение на шею? Он что, мысли читает? После того, что с ним случилось, Антон бы поверил не только в это, но и в Снежного человека, Лох-несское чудовище и Пиковую даму. Арсений поднимает руку, демонстрируя браслет в пару к чокеру. Он же не предлагает то, о чём Антон, замирая внутри, думает? — Подожди, я спрошу у твоей хозяйки, вдруг тебе такое навредит. Предлагает. Он плавно поднимается на ноги и уходит в другой конец комнаты, к Тане, пока Антон пытается переварить происходящее. Арсений говорит с ним так, словно уверен — Антон понимает. И это, конечно, не такая большая редкость, сам Антон, например, всегда считал, что кошки и собаки если не речь, то интонации точно распознают. Но в облике лебедя, находясь с другой стороны, он ни разу не встречал людей, которые заходили бы дальше простого «какой красивый», восхищаясь внешностью, но не наделяя его человеческим сознанием. Арсений же обращается с ним так, как будто считает равным. Это сбивает с толку. Арсений возвращается и, присев рядом, протягивает на ладони снятый браслет. — Позволишь? Это словно ошейник, стыдный знак неволи, Антон никогда не позволит себя заклеймить! Только шея почему-то склоняется, позволяя чутким пальцам осторожно надеть украшение и опустить его к основанию. — Боже, ты великолепен. Антон чувствует себя особенным. Важным. Это так странно и непривычно, что волнение бежит по венам, заменяя кислород и рождая в сердце горячее солнце — крохотное, но опаляющее жаром все внутренности. — Можно тебя погладить? Нельзя! Не трогай! Шея-предательница тем временем снова волной стекает к чужим пальцам. Арсений не нависает даже ладонью, держит её не сверху, а подбирается лаской снизу. От его касаний распространяется мягкое тепло, которое постепенно накаляется и начинает потрескивать искрами — цветными, не опасными, лишь подпитывающими пульсирующее солнце. — Какой ты изящный. Лебеди не умеют краснеть, но Антон внутри этого тела горит и растекается от незнакомой восторженной бережности. Слова проникают в голову и скользят ниже, к сердцу и вынужденно запертой душе, которой как никогда тесно в этом красивом, но не человеческом теле. Арсений с самого начала не воспринимался угрозой, но теперь всё в нём не просто не пугает, а успокаивает что-то раненое и прячущееся внутри. Он незнакомый, чужой человек, а Антона тянет к нему, как самый колючий кактус — к свету. Может быть, он просто соскучился по человеческим прикосновениям, транслирующим открытое и честное: «Ты мне нравишься», может, этот Арсений работает с животными и птицами, находя к каждому свой подход. К Антону он точно подобрался ближе, чем кто бы то ни было до него. Он никогда такого не чувствовал по отношению к себе — ни сейчас, ни когда был человеком. — У тебя такие мягкие перья. Но я знаю, что под ними ты очень сильный. Антон совсем не сильный. Антон грустный и навсегда потерянный. Он бы хотел рассказать об этом Арсению, кажется, что тот понял бы его боль, но не может. Вместо этого он ластится к приятным касаниям, как кот, потом вспоминает, что лебеди так себя не ведут, и резко останавливается. Арсений смеётся, прикрывая рот ладонью, как будто стесняется, а Антон бы так хотел услышать этот милый звук в полную громкость. — Ты такой ласковый. Не бойся, я никому не расскажу о твоей тайне. О какой тайне он говорит? — Да-да, я был о тебе наслышан. Даже опасался немного, говорю тебе по секрету. Говорят, ты каждую неделю пытаешься откусить чей-нибудь палец. Один раз всего было! Ему тогда чуть шею в узел не закрутили, Таня сразу заметила и тут же превратилась в грозную Татьяну Алексеевну, отчитав человека так, что он и компенсацию оплатил, и фотосессию не продолжил, хотя время ещё оставалось, и навсегда оказался внесён в чёрный список. Но Антон успел его цапнуть. И пусть скажет спасибо, что не сломал крылом нос. — Я знаю, знаю, — воркует Арсений, продолжая мягко его поглаживать. — Они наверняка сами были виноваты. Относились к тебе без должного уважения. Невозможный. — Арсений, всё готово, — зовёт фотограф, о котором Антон уже успел позабыть. Он встряхивается и замечает Таню, которая стоит поодаль и смотрит на них с Арсением шокированными глазами. Ну да, обычно Антон с людьми ведёт себя совсем иначе. Не бросается, конечно, но и лишнего контакта не позволяет. Арсений же сломал его установки, только войдя в комнату, а дальше происходило что-то совсем за гранью. Когда начинается фотосессия, Антон окончательно выпадает из реальности. Арсений с ним такой бережный, аккуратный, касается едва-едва, каплями летнего дождя о поверхность озера, словно Антон может сломаться от чересчур выраженного давления. При этом когда Антона нужно поднять, Арсений подхватывает его легко и держит уверенно. И смотрит, постоянно смотрит в глаза, словно гипнотизируя, и Антон, очарованный и зачарованный, послушно падает в чужие расширившиеся зрачки. Он чувствует, как внутри всё плещется пенными волнами: это не беспокойство, не едкий страх, а, скорее, волнение за сохранность последней стены перед его внутренним замком — подъёмный мост уже норовит опуститься, двери распахиваются, а стражники не понимают, защищаться или сдаваться. Когда фотограф кричит: «Всё, снято» и отходит, они так и остаются сидеть на диване. Таня, кажется, пошла за покрывалом, но Антон это замечает лишь краешком сознания, как и то, что она впервые оставила его без присмотра с другим человеком. Его шея обёрнута вокруг шеи Арсения, словно модный шарф, руки ласково прижимают его к тёплому телу, пока Арсений шепчет: «Хороший, какой ты хороший». Сквозь почти сонное оцепенение пробивается осознание: их сплетённые шеи — это словно вариация того, как делают настоящие лебеди, когда становятся парой. Мысль ранит, буквально прокалывает мыльный пузырь вокруг сердца и проникает внутрь, колкая, опасная и невыносимо прекрасная. Ещё миллиметр — и она вонзится в солнце. Антон чувствует слишком много всего. Ему хочется смеяться, и плакать, и застыть в кольце этих рук, и убежать, чтобы не видеть, как Арсений попрощается и уйдёт, забыв о его существовании и подаренном кратком миге полного счастья, но больше всего хочется остановить время, сломать стрелки часов и дать себе наполниться этим чувством до краёв. Он в безопасности. Он хотел бы остаться здесь навсегда. И солнце взрывается. Арсений ойкает, когда вместо пятнадцатикилограммовой птицы на нём оказываются восемьдесят килограммов взрослого мужика. Голого, заросшего и плачущего — Антон не понимает, когда начал, когда превратился, не понимает, что всё это значит. Все скопившиеся за годы эмоции прорываются наружу и находят свой путь, стекая по щекам, Антон утыкается носом Арсению в шею и дрожит. Сейчас, вот сейчас Арсений испугается, сбросит его с себя и уйдёт, забрав с собой ощущение дома, потому что это похоже на бред — превращающиеся в лебедей мужики, проклятия и связь соулмейтов, как в сказке победившая всё. Вот только Арсений не пугается, лишь замирает на пару секунд, а после тянет с кресла брошенную ранее рубашку и накидывает Антону на плечи, обнимая и прижимая к себе ещё крепче — либо больше не боится сломать, либо понимает — чувствует — что Антону это нужно. — Поплачь, мой лебедь. Теперь всё будет хорошо. Я тебя нашёл. Им ещё придётся как-то объяснять происходящее вернувшимся фотографу и Тане, но, если честно, Антону пока что не до этого. Он замечает на своей руке разноцветный браслет и обхватывает Арсения за плечи. Его нашли.