Чистейший шёлк и простецкий вельвет

Раздели с ним постель всего один раз, пусть знает, чего лишён. Ого, это играет патефон, в этом городе все давно переходят на электронные плееры, Флэм даже не думает, что кто-то сохраняет пластинки, но это же старый Ласпегас, здесь розоватые и желтоватые дома в три этажа стоят расчёской, и в каждом доме есть огромные мансарды, крупные комнаты под самой крышей, где слышно как светит луна, как внизу кто-то варит густой гороховый суп и зовёт ребёнка со двора. Ещё птицы могут залетать в перекрытия крыш и вить там гнёзда, или драться, или громко орать, Флэм до песни рассказывает, как выселяет пару дроздов прошлым летом: «они больше дерутся, чем высиживают яйца, да и яиц у них нет, даже сформированного гнезда, так, одна груда веток, не знаю, что им друг в друге не хватает». Но замолкает, когда песня начинается, Рарити и до неё слушает в четверть уха, а теперь полностью поглощена патефоном, хотя видно, что не пропускает слов Флэма, он знает, что ей скучно, пресно, совершенно неинтересно с ним, однако она не уходит, ни сейчас, ни раньше, почему-то сидит, почему-то иногда ухмыляется ему в темноте и шутливо наматывает ус на палец. На каждой улочке здесь есть автоматы с газировкой и снеками, побитые и измазанные в грязи от подошв всех недовольных и желающих что-то вытрясти из них, Рарити выбирает виноградную газировку, то ли специально под цвет волос, то ли взаправду любит её, то ли пытается отделаться от Флэма, от «но ты была другой, совсем другой, я поражён твоей актёрской игрой, почему же ты швея?». Однако уйти с банкой у неё не получается, в кои-то веке в этом городе солнце закрывают большие, тёмные, грозные тучи и льёт косой дождь, это не причуда природы, а санитарная мера, так облака под мостовой и всеми торговыми центрами остаются объёмными. Хотя в компании старожил проходится слух, что облака сделаны уже не из воды, а из пыли, и неровен час опустятся на землю, шлепнутся со всем весельем Ласпегаса, и нужно не поить их, а менять, но такое даже страшно представлять. И этот город ни свеж, ни румян, ни бледен, он не ведёт страну к победе в давней войне с силами зла, да, он соткан из облаков, но из очень пыльных облаков, здесь мало школ и спортплощадок, зато куча домов, торговых центров, салонов красоты, ателье и миллиона других центров услуг, а так же есть старые закутки, навесы над входами в многоквартирные дома, где можно сидеть вот так, то ли вместе, то ли порознь. Рарити стучит по банке светло-розовыми ноготками, а Флэм смотрит на неё, сидящую в пол оборота, как тёмный локон вьётся у левого уха, на согнутые колени в синих джинсах, странно, что не фиолетовых, хотя цвет не простоватый и выстиранный, а глубокий, ультрамарин или индиго, нет, всё-таки чуть-чуть светлее. И что-то лёгкое сверху, невесомое, как пелена дождя, утренний туман, кто-то назовёт это «блуза из вискозы», кто-то «кофточка», Флэм следит, как фиолетовые локоны падают с плечей от движения головы, как Рарити пьёт виноградную газировку, наверное выбирает её не столько к цвету волос, сколько к самой себе — она такая же терпкая и вычурная, такая же редкая и недостижимая. Флэм тянется к локону, почти соскользнувшему с плеча, чтобы заправить его за ухо — и получает взгляд острее ножа, он едкий, как пулевой свинец, как конец иглы в шприце со смертельной инъекцией, а затем появляется улыбка, острая, как лист жести и обжигающая как рана, оставленная алюминиевой банкой, если вдруг неосторожно её открыть.

***

И эта улыбка не сходит с лица Рарити, с ней же остаётся и в кровати, хоть в мансарде, хоть в подвале, хоть в самом модном доме на блестящих от белизны простынях — она везде может улыбнуться вот так, это не оскал и не угроза, это та же вежливость, «будем знакомы», только поднесённая на кончике ножа, Флэм не может вздохнуть не потому, что Рарити ставит локоть у самой шеи, а оттого, что она смотрит ему в глаза. И этот пронзительно голубой, не похожий ни на какой другой, это не блеклый и серый, это не цвет талого снега, таким бывает только небо в ужасно жаркий или ужасно холодный день, настолько, что птицы не могут взлететь, крылья костенеют в полёте. Флэм не спорит, Флэм не говорит, хоть и намекает, но всё-таки Рарити ставит его в тупик, и улыбкой, и взглядом, и крепкой хваткой, он даже не думает, что у модельера могут быть такие крепкие руки, ломкость ноготков обманчива, Рарити мастерски очерчивает лицо Флэма по скуле, чуть царапая кожу, это до невозможности щекотно, но Флэм не смеётся. Рарити вжимает его руки, и светлая кожа белеет, почти блестит на слегка загорелой — мрамор и мякоть яблока, чистейший шёлк и простецкий вельвет, брюки Флэма сшиты из подобного, только приглушенно-коричневого, как ствол дерева на детских рисунках, Рарити смотрит ему в глаза и прочерчивает плавную линию взгляда вниз. Узкие ладони и бликующие ноготки, фиолетовые локоны, щекочущие плечо, мерцание голубых глаз — что же таиться у неё внутри, что же таится, а ты взгляни — Рарити усмехается, руки проходятся по вельвету брюк, и Флэма словно нет, он не знает, как такое можно представить, не то что пережить, как находиться во временном отрезке где Рарити медленно сжимает его ширинку, ощупывая член под молнией, но не опуская язычок замка вниз. Она слегка сгибает пальцы и накрывает замок ладонью, как раковиной, и надавливает сначала легонько, потом путь сильнее, и смотрит, то вниз, то в глаза, эта бесконечная, нежная, но чертовски опасная тянучка не закончится никогда, Флэм отпускает «что ты делаешь?», и на выдохе «ох», Рарити не отвечает, она вообще мало говорит с ним, только двигается, и всеми движениями сводит с ума. И эта странная красота, абсолютно немая красота в холодной мансарде, в простой рубашке и джинсах, что же с ней должно случится, что она умеет играть так, не произнося ни слова, намекая, что игрок не достоин слов — сколько хамов она встречает на пути к мечте, сколько падений преодолевает и как долго залечивает раны после каждого, сколько бессонных ночей и нетерпеливого «шей!», или другого, более резкого, когда на кону судьба всей Эквестрии. Флэм не понимает, как шестёрка девушек побеждает или перевоспитывать тех, кто подвластен силе только принцесс или вообще непобедим, Флэм не знает, что творится по ту сторону головы, он видит только светлую кожу лба и локон, выбившийся из прядки, Рарити не может его убрать, ведь активно работает руками. Это отрезает слух, выбивает дух, это поражает не хуже пули в спину, однако оставляет в живых, это миг — Рарити надавливает на ширинку, ведёт вверх, к поясу брюк, надавливает ещё и возвращает назад, в этом сладость и страх, приторная сладость и едкий, не кисловатый или совсем пресный страх. Так Флэм боится интересных конкурентов, достойных соперников на биржевой арене, это не отупляющий страх, это то, что подогревает любопытство и заставляет делать ход вперёд, однако здесь ходить никак не получается, пусть Рарити сейчас не держит рук, она смотрит, она контролирует всё, от движений бедер до губ, и ухмыляется когда видит, что Флэм кротко подаётся навстречу её руке и закусывает нижнюю губу. Флэм дышит коротко и жмурит глаза, и чувствовать руку, и все движения Рарити приятно, как плавать в раскаленной лаве, конечно, во снах или в специальном скафандре, когда до тела доходят лишь тонкие покалывания, Флэм слышит стон, понимает, что это говорит он, негромко, слабо и неосторожно. Рарити хмыкает, она чуть меняет позу, плавно, так, что можно совершенно не заметить метаморфозу, однако та происходит, Флэм распахивает глаза, теперь Рарити садится, она взбудоражена почти так же, как и он, или это ещё одна игра. В которой нет ни очков, ни модных шляп, ни другой прически, странно подходящей её правильному лицу, есть только испарина на лбу, есть руки, сцепившиеся в замок, есть яркий цвет глаз и джинсов — ультрамарин трётся об вельвет, о, вот теперь точно ничего нет, ни звёзд, ни света, ни птиц, ни переплетения стропил крыши, ни уродливого белья в горошек, ни незнакомого голоса, кричащего на улице, ничего. Кроме ощущения веса сверху, и движения с большей силой, чем может оказать рука, Флэм слышит пошлое «вот так, да...», Рарити, наверное, закатывает глаза, тяжело фокусировать взгляд на чем-то одном, Флэм чувствует, как один из усов наматывают тонкий палец, чуть оттягивают, затем касаются губ, «т-с-с», или что-то другое, Флэм видит блеск ногтя. Дождь бьёт по крыше и по эмалированному тазу, стоящему в углу, протекает всегда, но только в одном месте, Флэм этому рад, второго таза он точно не найдёт, по крайней мере в кладовой, где никто не прибирается кроме прабабушки хозяина. Рарити двигается быстрее и дождь становится сильнее, почти заглушая патефон у соседа, Рарити откидывает волосы со лба, и фиолетовые прядки падают с плеча на плечо, Флэм не думает ни о чём, голова совершенно пуста. А над ним возвышается Планити — дорогая, словно платина, и опасная, как пластит, и Рарити — красивая, как мрамор, и крепче, чем ром, и ловкие, наученные иголками пальцы даже через слои рубашки очерчивают грудь так, что вызывают мурашки и сбивают дыхание, Рарити чуть сжимает воротник, Флэм чувствует увлажненные губы. Помада с отдушкой, что-то вроде грильяжных конфет, теперь она отпечатывается чуть сбоку, Флэм тоже касается чужого воротничка, вискозная блузка Рарити приятно скользит в руках, ткань холодная как водопад. Он целует её в щёку, она оставляет отпечаток помады ему за ухом, затем упругие губы целуют кадык, Флэм думает, что не удивится, если поставленные следы отливают фиолетовым, это очень явная, всем понятная метка, он моргает, нет, помада обычная, чуть розоватая, в тон ногтей, Рарити прикладывается с другой стороны и что-то шепчет на ухо, не переставая двигаться. Наоборот, делая это быстрее, Флэм закусывает щеку, Рарити разрешает сплести руки в замок, она так редко позволяет касаться своих рук, чуть что — сразу жжётся и оставляет голубой след на коже, это не ожог, хотя и покалывает, такая метка может быть намного сильнее, это лишь напоминание, кто её ставит, предупреждение, такой магии не учат в школах, таким учит только жизнь. А тут можно и почувствовать её ладонь, и остроту ногтей, и провести от локтя до запястья по левой руке, Флэм тоже умеет оставлять следы, ядовито-зелёные и похожие на зелье ведьмы, Рарити смотрит на него — точно, вот она, словно вытканная на гобелене. Ведьма с вересковыми волосами, с блестящими хищными глазами, на вытканной картине она будет в длинной льняной рубахе и с босыми мокрыми ступнями, станет протягивать левую руку вперёд — посмотри, посмотри, что тебя ждёт. Пара быстрых толчков и Флэм больше не чувствует под собой ног, ни усов на лице, только отдушка помады, цвет волос, маячащих у полуприкрытых глаз, и карамельную нугу внутри, тягучую и приторно сладкую, растворяющую тело на мелкие части, сейчас теплее, даже жарче, чем вызывать её в одиночестве, Флэм не чувствует рук, хотя ощущает, как ладонь Рарити выскальзывает из его. Флэм перемещает руки ей на талию и исступлённо водит по бокам, сминая летящий материал блузы, он хочет что-то сказать, типа: «ты — огонь», но губы не двигаются, скреплённые следами от сладкой помады, Флэм чувствует, как бьётся под пальцами быстрое сердце, ещё очертания нательного белья, такого же лёгкого, как и сама Рарити. Хотя такие штуки, наверное, не могут быть удобными, впрочем, Флэм не знает, Рарити точно не расскажет, точнее, точно не ему, Флэм дышит коротко и касается тела совсем неплотно, Рарити ускользает быстрее, чем вода просачивается сквозь пальцы. Ведьма мерцает в дверях комнаты мансарды, растрёпанные фиолетовые волосы, задние карманы джинсов, она надевает пестрые носки, Флэму тяжело дышать, он даже не может подняться на локтях, Рарити вышибает дух почти полностью. Или Планити, или ведьма с гобелена, с вересковой пустоши, где только маяк, только долгое гудение кораблей, как китов, маленькие поселения у берегов моря и никому не знакомый зов — это Рарити зовёт кошек и птиц, несущих иглы и ткань, она ведьма, которая умеет ткать. Она сошьёт историю любого, кто посмотрит ей в глаза, ещё может распороть и полностью перешить тех, кто коснётся её, она протягивает левую руку к случайно забрёдшему в деревню путнику, он в вельветовых брюках, с лёгким загаром от долгого детства под солнцем, он смеётся, видит фиолетовые волосы ведьмы, видит жилище, взгляд и вслушивается в слова, — и всё звенящее имеющее большое значение раньше, вмиг его теряет, и юноша смотрит на ведьму как заворожённый. Пусть знает, кого он купил за своё серебро.