Сражаюсь, верую, люблю

Все, что помнил Гоша, это лишь тысячи окровавленных тел, лежащих на койках в некогда веселых курортах, которые наполнялись лишь радостью и смехом. А сейчас врачи, которые не спали уже несколько дней, в бешеном темпе обрабатывали и зашивали раны. Гоша также помнил, как он первое время не умело, да что там не умело, как он со страхом в глазах видел эти ужасающие ранения у солдат. Раньше он видел и похуже, но сейчас большую роль играли именно условия, при которых были получены смертельные удары. Это было страшно. Страх вечно его охватывал. Ему было горестно, что он не был таким же выносливым, как Джовхар, которому и вправду было абсолютно плевать, кому там ногу оторвало, — он пришьет и даже глазом не моргнет. Гоша не был таким же агрессивным и готовым чуть ли не руки рубить за своих родных, как к примеру тот же Касим. Характером он не вышел, как казалось Бештау, но в не было нечто огромное и пылкое, дарованное родственниками. Порой, оно разрасталось и меняло до неузнаваемости непринужденное дитя. Но все же войны — это не для него. И Гоша начал это понимать еще лучше, чем раньше, когда шел по фронту. Бешеное сердцебиение, стоны еще живых солдат громом долбили по ушам светловолосого. Но самое страшное, что увидел в тот раз парень был маленький мальчик. На вид ему не больше пятнадцати лет, а выражение лица такое, словно ему скоро сорок. Его бездушное тело разорванно, повсюду кровь, которая моментально смешивалась с порохом и грязью. А самое больное в той картине, что представилось увидеть Гоше, были глаза. В них словно все еще стояла жизнь, они были светлыми и голубыми. Или же это белые облака на синем небе плыли в его помутневших очах. Бештау все время словно тонул в них, когда закапывал ребенка. Увы, в тех условиях было невозможно нормально упокоить мертвую тушку, но Гоша и усердно старался, чтобы каждый из тех, кто сражался без усталости за него, были похоронены. В обязательном порядке он собрал жетоны военнослужащих и бережливо упаковал в кармане, чтобы в будущем отправить их родственникам. 9 августа в 1942 году Пятигорск был оккупирован немецко-фашистскими захватчиками. До этого его задачей было госпитализировать раненных солдат и помогать промышленностью другим городам, которые подверглись нападению со стороны врага. Именно в эту дату Георгий Бештау прочувствовал всю ту боль, в которой выживали его товарищи. Каждый день парень проживал, как в целлофановом пакете. Ему не хватало воздуха, ведь постоянно его бомбили и поджигали. Он засыпал и просыпался без сил, потому что каждый Божий день Гоша подшивал солдатов и ходил на поле битвы, чтобы помочь новым раненным и наоборот. Порой, он выслушивал больных и, с душащим чувством в груди, сдерживал себя, дабы не зареветь, когда слышал о оставшихся детях и жене. Его моральное и физическое состояние оставляло желать лучшее. В госпиталь привезли очередного солдата, которому требуется срочная госпитализация. В курорте веяло легким запахом спирта, которого уже на тот момент не хватало. Жалобный крик больного, которому вынуждены отрубить ногу, оставлял на руках неприятные мурашки. Мужчина был доставлен с тяжелыми ожогами из-за которых пришлось ампутировать ему конечность. Медсестры подготовили пилу, водой проходясь по острию тряпочкой. С одной стороны пилы встал солдат, которыйуже практически выздоровил, а с другой наш Гоша. Они были готовы пилить, хоть и на душе было не хорошо. Знакомая женщина Бештау — Аза Агнаева, следила за процессом и давала приказы всем. Она здесь была главной, все ее уважали и слушались. А ее деток-то кто не знал, дочка и сын — Азима и Аким. С ними частенько играл в камушки и рисовал углем Гоша, когда выдавалась возможность отдохнуть. Правда он оставался без сна, но его радовало, что дети росли в счастье. Честно, он постоянно думал о том, как бы подарить больше хорошего этим детям, потому что никогда не знаешь, когда смерть свяжет и будет пытать их, пока они не умрут. Они приносили ему блаженные чувства. И сейчас все точно также. С закрытыми глазами Бештау пилил ногу мужчине, которому насильно вставляла ткань в рот Аза, чтобы тот не кричал громко, ведь никто не знает, когда немцам захочется пройти мимо госпиталя. Иногда пила заедала, давая больному некую отдышку, но и тогда крепкие руки обоих парней со всей силы сдвигали лезвие и пилили дальше. На глазах у мученика вылезали соленые слезы, которые сдерживал всеми силами мужчина. Это все закончилось ближе к четырем часам утра. Его отрубленную конечность куда-то унес солдат, на остатки ноги нанесла Аза аккуратно грамицидин С, который спас жизни многих здешних, а после обвязала марлей с ватой. У мужчины был жар из-за огромной потери крови. Его бледное лицо иногда дергалось, когда мужчине вновь давали антибиотик, дабы снизить температуру. За ним следила Агнаева, пока бедный человек не пришел в себя. Далее, ухаживать за мужчиной оставался Гоша. Он носил ему новые бинты, мазал уже привычным антибиотиком наружнего применения остатки ноги, да и просто беседовал с защитником своей Родины. Как оказалось того звали Агабек, фамилию он свою не помнил. — Как я помню, в меня кинул гранату, попала козлина-то, да не убила! Потому что я родился удачливым, мне так моя къарт ана говорила, — пялясь прямо в глаза Гоши, рассказывал с улыбкой Агабек, как будто сказанное им сказка, а он ее читатель. — Да я этих годенышей большевиков на клочья разрублю! — вскакивая пригрозился мужчина. — Ой, ну, ата къарнашстойте! Вам еще нельзя вставать! — вскрикивал светловолосый, придерживая за ткань одежды разъяренного кавказца. Азима, которой интересны рассказы солдат о том, как они воевали и какие на вид эти «большевики», размахивала руками и громко смеялась. Но гневная матушка, проходящая мимо нее, сразу усмирила детский смех. — Посмотрите, такие вы видели самолеты в небе? — мирно сидящий на соседней койке подле сестры Аким, поднес к лицу больного рисунок. — Вах! Ну вылетая железная птица, которую я повидал один раз, — взмахнул Агабек руками, после взъерошивая темные волосы парниши, — ну молодца! Обещаю тебе, что война закончится и ты станешь великим художником. Такие будни давали больше сил Гоше. Он видел счастливого солдата и детей, за которыми Агабек согласился присматривать. Остальные защитники Отечества тоже мельком подходили к этим крикунам и рассказывали свои собственные истории, вспоминали таких же, но только собственных детей, и уже с тоской по ним уходили прочь. Время шло, пририближался август, Гоша вновь ходил по разваленной деревне в поисках нуждающихся в помощи. Но со временем он совершенно позабыл о внимательности, и просто наблюдал за остатками былой жизни. Женщины и бабушки побросали свои ведра с зерном, чистое белье. Крик детей, которых бездушные немецкие твари убивали, все еще стоял повсюду. Присев на каменный порог Бештау ушел в свои мысли. Вокруг него одним щелчкои пальцев все исчезло. Расчлененные тела растворились в воздухе. Чертова война в его мирке давным давно окончилась и все просто живы. Да, его несомненно радовало то, что кто-то может быть просто живым, ведь продолжать видеть белый свет куда лучшем, чем отдаваться в руки смерти. Но вдруг кто-то сзади него зашуршал. Тихий немецкий шепот, походивший на мат раздался, и не успел опомниться Бештау, как выстрел окружил горелые здания. Только правда не в него, а в высокого солдата, который возник откуда не возьмись белой птицей спасения. Этот незнакомец ловко вонзил казацкую шашку в тело немца до того, как сам упал от ранения на землю. Гоше поначалу показалось, что стреляли в него, но это не так. Его, видимо, и не заметили. Голубые глаза распахнулись широко и тут же сузились — нет времени на шок. Светловолосый подбежал к телу казака сразу же доставая флягу со спиртом, который еле мелькал на донышке. Он собирался уже омыть рану, как его остановила рука. — Не стоит тратить на меня горилку, оставь на других, — бойким басом промолвил парень. В сложившейся ситуации он уже не казался таким высоким и грозным, каким его видел по началу Гоша. Он был молодым, ему явно не больше восемнадцати. Его тело истощалось и было худым. От прошлого величества, а оно конечно же было, как думал Гоша, остались лишь зеленоватые глаза, что ярким пламенем прожигали душу Пятигорска. — Но вам надо, вы же умрете, а вам нельзя.— тихо шептал Бештау, завораженно рассматривая эти глаза. — Не умру, я Кощей Бессмертный. Через пару тройку часиков все заживет, не кипятись, — уже собираясь вставать, приговаривал Леша. Светловолосый у недоумении окинул взглядом парня, но в не далеком будущем он вспомнил, откуда и это ощущение чужого величества, да и к чему сказана эта фраза. Он сморщил бровья, крепко хватая чужое плечо. — Да дайте хотя бы повязки наложить! В итоге, бедному Донскому все-таки пришлось смириться и разрешить обвязать собственное туловище немного вымазаной марлей. Ткань ему мешала ходить, да и в принципе двигаться. Он недовольно щипал порой руку медика, который его держал ею. В нынешнее время они шли до госпиталя мимо лесов. Темные стволы окружали их, и Гоша, взяв всю ответственность за жизнь их обоих на свои плечи, осматривал каждое дерево, дабы там не оказался какой-нибудь немецкий головорез. Красивые пейзажи, которые еще не успели сгореть от бомб восхищали и поражали. Потом, в больнице, Гоша вспоминал их, когда глядел в зеленые и глубокие глаза Ростова. Они были похожи и так родны, ведь родился, если так можно сказать, Бештау именно в зеленых лесах. — Почему ты не смутился от моего прозвища? — вдруг спросил кудрявый. — Потому что я вспомнил тебя, — без дольки заинтересованности ответил Гоша. Он был слишком уж занят гляделками с лесом. Донской казак вновь замолк, видимо, вспоминая, где они виделись. В тишине они так и дошли до белоснежного здания. Стены уже трескались и даже в некоторых местах были мелкие трещины, образовавшиеся от отсутствия ухода за госпиталем. Бештау увел далеко внутрь больного. Но даже так они не доходили до самого госпиталя, ведь солдаты были переведены в подвал, так безопаснее. Постучав в железные двери, которые спрятаны были за огромным шкафом, его спросили: — Пароль! — более утвердительно, нежели чем вопросительно раздался звонкий девчачий голос. — Аким — зануда, — тихо прошептал Гоша, усмехаясь от этого пароля. Они наконец дошли. Гоша провёл до койки соотечественника, где тут же светловолосого перехватила одна из медсестер и увела спасать жизни других. Персонала уже жутко не хватало, а смертников было все больше и больше. Прошло пять часов, когда Бештау вновь пришел к койке Леши. — Скажи. Немцы так далеко зашли, что уже тут блуждают? На этот тревожный вопрос Леша ничего не ответил. Да и не надо было, по его выражению лица было все до предела ясно. Измученный Гоша придвинул ближе к стене стул, свернулся калачиком на нем, словно он котенок и начал тихо, но все еще слышно всхлипывать. Он устал от всего. Ему было тревожно от того, что на его земли уже так далеко вступила нога врага. А еще больше мучило то, что он ничего и поделать с этим не может. Он ненавидел себя за свое бездействие. Это его народ и ответсвенность брать должен лишь сам Гоша. Но его горе продолжалось не долго, все-таки усталость взяла верх и Пятигорск заснул. Проснулся он от тихого пения над своей головой. Это были казачьи песни, которые хриплым голосом распевал Донской, очищая апельсин от шкурки. Откуда раздобыл, Бог его знает. Бештау лежал на койке больного. Его смущало много нюансов. Во-первых, как он оказался здесь, если точно помнил, что сидел сам на стуле. Во-вторых, почему никто его не тронул? Ведь он точно проспал тут целый день. На его лице отобразилась гримаса сомнения и недопонимания. — Не переживай, я выполнил твою работу, маленький Гоша Пятигорск. И да, я тоже тебя вспомнил, — протягивая дольки апельсина, произнес радостно кудрявый парень. Его легкая улыбка окончательно пробудила Бештау. Пятигорск лишь кивнул ему и глядел своими ясными глазами в эти два глубоких леса, вместо очей, в которых отображались его собственные с морем благодарности. Он рассматрел, пока уплетал апельсин, тело солдата, которое успело зажить полностью или же так лишь казалось. — Рад, что ты остался живым, Леша, — вдруг сказал Гоша, уже собираясь проведать всех больных в этом месте. Останавливать Донской его не собирался — как оказалось, работа медработника была не из легких. А за свое спасение он уже отплатил хорошим сном, котрого, видимо, в ближайшем времени не получит Гоша. Когда его место освободилось, он плюхнулся на него, пялясь в серый потолок, на котором уже рос мох. Прошло еще несколько часов. В подвале время шло не заметно, совсем не ощутимо. Казак чувствовал из-за этого себя странно — словно несколько лет прошло, а война сверху продолжалась. Воинственность его росла все больше и больше, он жаждил взять свое лезвие в руки и бойко сбежать на войну. Но что-то его останавливало, а что именно его не учёная душа не понимала. Но казалось, что родной огонек сидит тут и сгорает с каждым днем все больше. Вокруг него уже длительный промежуток времени нервно собирались врачи. Леша не обращал на них внимание, словно так и должно быть. — Леш, бегом, поднимайся, пошли, — задыхаясь пробормотал Гоша. Он потянул уже вставшего Донского за грязную рубаху и потащил через коридоры. В глазах голубых горела тревога. Значки бегали по всем белоснежным от испуга лицам, по стенам, которые и так были голыми а сейчас и вовсе опустошенными. Больных придерживали за подмышки и выводили к черному выходу. Громкие крики Акима, который искал свою сестру. Случилось то, чего боялся больше всего на свете Гоша — немцы практически добрались до спрятанного госпиталя. Ближайшие деревни уже захватили, лишь некоторые умудрялись до этого момента оборонять свои земли. Госпиталь словно разбирали на кусочки. Всех эвакуировали, сажали в маленькие кузовы и увозили куда подальше, но только не в руки немцев. Агнаева своей сильной рукой схватила обоих беглецов за шкирки и грозно посмотрела. — Сейчас поедете оба в ближайшую деревню, посмотрите, вдруг кто живой остался и бегом за нами, понятно? Не дожидаясь ответа, она вытащила их на улицу и усадила в летучку — скромную машину, схожую на ведро с болтами. За руль сел Леша, потому что у него у единственного из их пары не дрожали руки. Хоть его так и не оповестили в деталях, что же стряслось, он понимал все. Гоша уже держал карту, которую нашел бардачке. Деревню нашел он быстро и они уже мчали туда на всех парах. Карта в его руках дрожала, как лист на ветке осенью. Брезент сверху дрожал, издавая громыхающий звук. Он бил по ушным перепонкам, заглушая сердце. В серое небо врезались верхушки черных деревьев, вокруге были слышны выстрелы и тихие крики. Ехали они быстро, не смотря что машина была не из новых. Ни разу не заглохла, за что Гоша ее шепотом благодарил. В далеке уже виднелись горящие крыши. Не с проста значит у Бештау прошлым вечером волосы так и пахли гарью, а Леша никак не мог не заметить этого. Что-то ёкнуло в душе у Гоши. Он чувствовал, как его народ бореться за него самого. Вдруг Донской притормозил машину около молодой берёзки. — Ну что ж, родной, пора нам пройтись малек, — открывая ржавую дверь, вылетел Ростов. За ним, орлом полетел и Гоша. Они безоговорочно начали покрывать железные двери и кузов ветками, дабы спрятать машину от немцев. Ехать в ней до деревни опасно. Бережно спрятав машину, они медленно шли сквозь деревья. Ни шороху не было слышно от них, словно никто и не идет. Ближе к кустам Донской присел, дергая за шинель, которую сам же и нашел в кабине, Гоши. — Ша! — прямо на ухо грозно шикнул ему Донской. Мимо них проехал танк. Он тяжело передвигался по лесным дорогам Пятигорска. На нем сидел один немец, который завывал радостную песню о своих заслугах. Пристрелил бы его Леша, да не мог, сейчас не та миссия его. Через пять минут после отъезда врагов вылезли из кустов оба кудрявых парней. — Уехали, а одну-то хатку оставили, — указал пальцем Бештау куда-то вдаль, на окно, откуда вылезала темная голова. — Ай молодцы, сукиных сынов отсюдава прогнали, — басом прокричал Ростов. И с веселым настроем пошли по искаженным тропинкам парни. Иногда, они с радости они спотыкались об камни, их тела обмякли от понимая, что еще кто-то остался в этой кровавой бойне жив. Проходя через всю деревушку не замечал никто из них мертвые тела женщин, которые держали бездыханные тела своих малышей. Увидев это раньше, их души бы наполнились гневом, болью и состраданием. Но, увы, увидели они это уже потом. Леша юрко проскользнул сквозь трещину в стене и проник внутрь того самого дома, в котором заждались солдаты-герои. За Донским также легко пролез и Гоша, осматривая полуразрушенное здание. Живые солдаты были на чердаке, лестница к которому в щепки сломана и валяется сейчас в углу дома. В помещении было уютно, по душевнее, нежели чем в пустом подвале, в котором только мертвые или полумертвые тела всюду лежали. На столе была белоснежная скатерть, которую, по всей видимости, плела бабушка. Ваза с увядшими цветами прмдавала этому месту больше живости. На стенах висело зеркальце и пару икон. Пол украшали разноцветные ковры, вязаные или просто из ткани, какие захочешь. И самое главное, что все тут было отдаленно от военных действий. Чисто. Странное чувство охватило Донского казака. В его груди что-то сжалось, словно вот сейчас произойдет то, чего никто не ожидал. Он мигом взял прикроватную тумбу и залез на нее. Ростом ему позволял взобраться на крышу, но для начала он поднял Гошу, который на пару сантиметров, но ниже. Полагался Леша лишь на реакцию Пятигорска, слушал внимательно и не спешил подниматься за ним. Тишина. Даже и шороху, ни звука сверху никто не издал. Запахло резко мертвечиной и только тогда Донской залез. Перед ним предстала картина не из приятных. Гоша сидел на коленях и смотрел перед собой пустым взглядом. Глаза его слизились, но он не давал себе права реветь полностью, потому что прикрыть лицо он больше не в силах — руки его не слушаются. А смотрел он на кровавое туловище мужика, к которому так радостно спешили двое. Его тело разрубили на пополам. Ноги выбросили куда-то, а вот широкая и мощная спина с головой остались висеть на окне. У Леши прошли мурашки, он вспомнил, как его отряд лежал также расчлененный в лесу. Он помнил как выглядили он беспомощно в тот момент и не верил. Не верил Леша в то, что такие храбрые и смелые казаки, которые защитили Ростов от первой оккупации, с почетом оборонялись, а сейчас валяются их тела никому не нужные. Сейчас Донской вспоминал всех всех тех, кого лично закапывал. Из души его кто-то словно забрал кусок чего-то важного и широкого. Было больно. Леша обернулся к Гоше. Тот все-таки вновь принял свою позу: лег калачиком и сжался до невозможности. Лишь иногда он вздрагивал. К нему подошел казак, затормошил за плечи, так, чтобы на него посмотрели. И на него взглянули полные отчаяния ярко голубые глаза, которые на фоне красных глазных яблок казались еще ярче. Лицо Ростова исказила уродливая улыбка. Но в ней чувствовалась вина за что-то. Он, как взрослый перед ребенком, которому не смог купить обещанную игрушку. Но вовсе не игрушка нужна была маленькому на этот момент Гоше, а мир. Полное отсутствие войны. А это спокойствие Леша не смог ему подарить. А ведь воевал Ростов не только для защиты собственных земель, а и для покоя на Кавказе, чтобы в том числе и Пятигорск никто не тронул. Пал Ростов-на-Дону и вот, враг уже тут, в Пятигорске. — Прости, прости меня. Я виноват. Лучше бы следил за немцами, если бы я не расслабился вначале, этого бы не было. Извини меня, слышишь, а можешь и не извинять. Да, вспоминай и вини меня, ты имеешь полное право. Не сберег ни тебя, ни всех остальных, — но голос казака был ровным, но непривычно тихим. Да, не сберег Лешенька родных своих. Вспоминал он и веселого мальчика со светлыми волосами. Он, как маленький котенок, к нему вечно ластился. Дарен, который сейчас воевал. Он слишком быстро вырос, думалось Ростову. А сейчас какой он? Статный юноша или прежний ласковый жеребенок? А его любимая Наринэ, от которая и пепла не осталось. Она помнится всем лишь видениями, а сама то даже под землей не лежит. И еще много и много таких примеров. Города и обычные люди, которые возлагали надежды на Лешу. Парень отпустил голову и крепкой хваткой обнял бледного Гошу, который сейчас всеми силами пытался оправдать Донского. Сам Бештау даже не представлял, как выглядит. А выглядит он так невинно, что хочется прямо сейчас взять и защитить его ото всех. Спрятать где-нибудь, чтобы его глазки кроме самого Донского никого не видели. Он как хрупкий бабушкин сервис, должен стоять на полке и радовать глаз, а не использоваться в быту. Донская рука легла на желтую головушку Гоши и аккуратно гладила. — Ничего не говори, я знаю, что виноват, — напоследок пробурчал Леша. Через два часа оба парней прошли через всю деревню. Никого из живых не осталось. Женщины обнимающие своих детей оказали еще большее воздействие на Гошу, которому и так был нехорошо. Леша же не чувствовал боль, а лишь вину перед этими людьми. Пришел конец этой прогулке. Донской завел машину, а Гоша калачиком сел на сидушке, накрываясь с головой в шинеле. Всю последующую дорогу он даже видеть не хотел и карту тоже, поэтому с горем пополам, но справился с двумя ношами Донской.