Мини по пейрингу Сяо Цзинъянь/Мэй Чансу

осле тех событий с освобождением Вэй Чжэна они стали и ближе и дальше чем были. То доверие, которого не было между ними изначально, родилось из брошенных в запале слов и оборванного мечом шнура. Из трех дней, которые Мэй Чансу провел в застенках управления Сюаньцзынь, из вины, которую Цзинъянь чувствовал. Они стали ближе, сейчас Цзинъянь считал господина Мэй Чансу своим другом и… именно поэтому телесная близость между ними исчезла. Пока они были принцем и его советником, Цзинъянь мог позволить себе не замечать то, как чужое тело тянется к его, то как Мэй Чансу отвечал на каждый его жест, каждое прикосновение. Как отзывался на объятия и безоговорочно доверял, позволяя себе принадлежать и отдаваться. Цзинъянь мог считать это просто одним из видов служения. Немного непривычным, но что он знал об отношениях слуги и господина до этого? У него были либо друзья, либо подчиненные. Не иначе. Теперь же Цзинъянь не мог отводить взгляд и закрывать глаза. Не мог оправдывать себя перед тенью памяти Линь Шу. Он был кругом виноват и с каждым днем становилось все хуже. - Ваше высочество? Цзинъянь пришел в себя, стоя на пороге потайного хода между их поместьями. Они уже обсудили все, что должны были сегодня вечером и ему стоило выпустить из пальцев дерево полки и, уйти. - Да, простите, господин Су. - Вы… - Мэй Чансу не договорил. Он смотрел на Цзинъяня и тому оставалось только догадываться о выражении его глаз. Свеча тихонько потрескивала, окрашивая бледные пальцы розоватым светом. Мэй Чансу прикрывал ее ладонью от сквозняка. Весь он, в домашней одежде и слегка собранными волосами казался донельзя привычным и близким. Раньше Цзинъянь не колеблясь остался бы, закрыв дверь в потайной ход за своей спиной. Оставив там все тревоги и беспокойства. Но сейчас он не имел права это делать. Никакого. Но… виноватым он стал бы в любом случае. Сердце ныло и внутренности скручивались тревогой, беспокойством и желанием, которое по-прежнему вызывал у него этот человек. - Понимаю. Что ж… увидимся завтра. О том, что увидел в его глазах Мэй Чансу, Цзинъянь мог догадаться. Если бы у него было время или желание подумать. Только вот ни того, ни другого не было. Только понимание, пришедшее на пороге этой двери, понимание, что выбора, по сути нет. Или уйти сейчас или… - Он меня никогда не простит. - Ваше… Мэй Чансу не договорил, потому что Цзинъянь сделал шаг вперед и поцеловал его. Впервые по-настоящему за все время их встреч. То, что было потом – тоже было впервые. Не подчинением, не отношениями господина и слуги. Просто желанием, разгоревшимся от одного прикосновения. Не было больше выверенности и послушности, не было рамок поведения. Не было правил. Только страсть – темная, жгучая. Та, о которой Цзинъянь почти забыл за эти двенадцать лет. Забыл, как оказывается легко подчиняться, обнимая, отдаваясь, разводя колени. Забыл как бывает больно и тяжело с непривычки. Забыл, насколько Линь Шу бывает нежен и насколько нетерпелив. Цзинъянь потрясенно открыл глаза. Он видел над собой лицо Мэй Чансу, сосредоточенное словно он составлял очередной план, только глаза его были совершенно сумасшедшими. Цзинъянь чувствовал как он входит в его тело, чувствовал собственную дрожь и боль, наслаждение от ощущения пальцев, ласкающих его член. Только вот каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое прикосновение зубов и пальцев к коже было другим. Не тем принимающим и покорным, и не прикосновением слуги, которому позволили, нет. Так брал его Линь Шу. Каждым вдохом и движением утверждая, что седьмой принц великой Лян принадлежит только ему. Никому больше. Никогда. Можно до неузнаваемости изменить лицо и тело, почерк, привычки и поведение. Можно притворяться кем угодно, можно даже отрастить себе хвост или вторую голову, при желании. Только вот эту проклятую манеру владеть миром и владеть человеком невозможно изменить. Наслаждение ударило изнутри, вместе с болью и яростью, выламывая тело и выбрасывая за край. Единственное, что Цзинъянь успел сделать прокусить губу, чтобы сдержать крик. Он приходил в себя медленно, осознавая боль в теле, соленый вкус собственной крови на языке, дрожь тела и судорожные тихие выдохи на ухо. Цзинъянь поднял руки и обхватил ими Мэй… - Линь Шу. Человек с четырьмя именами и лицами замер над ним. - Линь Шу. - Ваше высочество? Если бы их тела не были еще соединены в одно Цзинъянь поднялся бы… и ударил. Или может быть закричал. Или заплакал. Сейчас же его хватило только на горький тихий смех. - Я все-таки не сошел с ума. Это ты. - Ваше высочество? Это проклятое обращение напоминало обо всем – о том, что Линь Шу – живой, несмотря ни на что живой, и держащий сейчас его в объятиях лгал ему. Ложился под него без единого возражения. Позволил ненавидеть себя. Позволил… - Ты меня настолько ненавидишь? – смех жег горло, смех вырывался в воздух дрожью тела и хриплым дыханием. Мэй Чансу приподнялся над ним и молча посмотрел на него. - Ваше… - Не смей. Это ты. Это… - Вы поранились… - Мэй Чансу провел пальцем по его губе, не стирая, а скорее, размазывая кровь. - Это ты. – слов больше не осталось. Все безумие предыдущих дней опрокинулось разом смешивая боль и ярость внутри, накрывая счастьем и отчанияем до самых кончиков пальцев. - Это я. Цзинъянь… Твое упрямство сравнимо только с осадным тараном – Усмешка Линь Шу на лице Мэй Чансу смотрелась дико. Словно улыбаться так ему было непривычно. - Город взят. Остальное значения не имеет. Цзинъянь потянул Мэй Чансу на себя и поцеловал его. Так, как бывало целовал Линь Шу после того, как он возвращался из очередной поездки. Все вопросы могли подождать. У них не осталось всего времени мира, только жизнь. Но этого и так было достаточно.