Мини по пейрингу Сяо Цзинъянь/Мэй Чансу

В этом нет ничего такого. Просто шелковая повязка на глазах. Сквозь нее даже просачивается немного света. только вот это не помогает, совершенно. Мэй Чансу способен сказать, что у его кровати горят свечи - и больше ничего, потому что разум поддается насквозь животным ощущениям, подчиняющим его. Мех покрывала под ладонью неожиданно теплый, сквозняк, гуляющий по дому, скользит по коже в распахнутом вороте, заставляя почти вздрагивать. Запах лаванды от мешочка с благовониями. Запах горящего воска. Но сильнее всего этого - взгляд Цзинъяня. Он кажется физически ощутимым. Мэй Чансу может сказать что сейчас он смотрит на его бледную грудь, не знающую света солнца, через мгновение скользит вверх, останавливаясь на шее, а потом замирает на губах. Да, у него нет сил, чтобы натянуть лук или обуздать коня, но чувства, интуиция бойца из Цзяньху остались с ним. Он может отследить этот взгляд, может сказать чем он наполнен - неизбывным желанием и неизбывной же виной. Как они пришли к этому, как? Он же не собирался совершенно. Но вслед за взглядом по коже скользят теплые руки Цзинъяня, и это в серебристой полутьме мира-под-повязкой заставляет вздрагивать. И чувствовать как медленно желание разгорается в теле. Когда к рукам присоединяются губы, дыхание срывается и он обнимает Цзинъяня, ощущая под пальцами шелк его одежд и вышивку. Тишина заполнена потрескиванием свечей и звоном цикад, там в летней ночи за окнами. Еще едва сдерживаемым дыханием. Мэй Чансу опускается на спину, признавая поражение. Тень прошлого в его душе празднует победу. Потому что Цзинъянь с ним, сейчас. Потому что можно поднять руки и попытаться на ощупь вытащить шпильку из его волос, так чтобы зарыться в них пальцами. Губы касаются его горла, теплое дыхание согревает кожу, вызывая озноб и дрожь тела. Мэй Чансу не видит, но чувствует как раскрываются полы его домашней одежды, давая доступ прохладному ночному воздуху и теплым рукам Цзинъяня. Мэй Чансу чувствует как по его правому соску скользит большой палец Цзинъяня, царапая мозолью от тетивы. Его высочество не пренебрегает луком. А раньше такие пальцы были у него самого. Но язык Цзинъяня скользит по его груди, оставляя влажный остывающий след. И тело предает, тело выгибается и стонет. Таким покорным может быть только Мэй Чансу. Тень внутри негодует, хочет опрокинуть, содрать повязку с глаз и оседлать Цзинъяня - потому что так быстрее, лучше, сильнее. Он не привык быть ведомым, да и Мэй Чансу тоже, это вторая вещь по которой они сходятся. Не считая любви к Цзинъяню. Мэй Чансу раздувает ноздри. Пахнет розовым маслом. А потом одна рука Цзинъяня отводит его ногу в сторону, а пальцы второй скользят внутрь. И на этот раз все чувствуется сильнее. Острее, ярче чем обычно, так что когда пальцы Цзинъяня касаются точки у него внутри, перед глазами вспыхивают фейерверки и он стонет. Наслаждение подкатывает под горло, словно морской прилив, неостановимо. Он не привык быть принимающим, но здесь и сейчас можно все. Мэй Чансу знает, почему Цзинъянь попросил его завязать глаза лентой. Так ему легче. Наверное. А может и нет. Все равно оба знают, чье имя будет шептать этой ночью его высочество. И это вовсе не имя Мэй Чансу. Наслаждение становится острым, но во рту - полынная горечь. Когда члена касаются горячие губы, язык скользит по коже, Мэй Чансу не может удержать себя от стона, беспомощного в своем звучании. Потому что он не видит, не видит того как Цзинъянь ласкает его губами и языком, только чувствует. И от этого еще хуже. Мысли начинают путаться, тело окатывают волны жара и желания, и от каждого прикосновения он вздрагивает, каждое - пытка и наслаждение одновременно. Он уже готов умолять, когда Цзинъянь перестает его готовить и, наконец, входит - боль и растяжение заставляют очнуться. Под пальцами уже не ткань, а горячие плечи. И Мэй Чансу, нет, тень его памяти видит сейчас с закрытыми глазами вовсе не повзрослевшего и отчаявшегося седьмого принца. Он видит над головой летние звезды, чувствует под спиной - корни и неровность земли, и сжимает пальцы на тех же, почти не изменившихся с юности, плечах. Он проигрывает, безнадежно проигрывает тени и поцелуям Цзинъяня, которыми тот покрывает его лицо и шелк повязки. Словно то, что он не видит глаз Мэй Чансу, разрешает ему все, доселе запретное. Наслаждение снова нарастает, Цзинъянь чуть приподнимает его бедра и толкается чаще, сильнее, резче, совсем как тогда, в тот единственный раз когда им захотелось поменяться. Пальцы скользят по влажной коже, одежда под поясницей сбилась в неудобный ком, но к его рту внезапно прижимаются чужие губы и Мэй Чансу отвечает на поцелуй так же отчаянно, как и тень. Они снова едины, и каждый толчок заставляет выгибаться и стонать, потому что эти чувства невыносимы для этого слабого тела, потому что... Почему он раньше не знал, что это так хорошо? Почему доказывал раз за разом, в каждом споре, что будет сверху? И сейчас эта нежность, эта страсть принадлежит тени, которой больше нет. Тело скручивает спазмом наслаждения и Мэй Чансу, зажмурив глаза изливается в темноту, надеясь что повязка сотрет слезы в углах глаз. Наслаждение опустошает. он лежит несколько секунд, хрипло дыша. А потом гладит Цзинъняня по мокрой спине. И чуть сжимается изнутри, вызывая тихий, низкий стон. Цзинъяню хватает нескольких быстрых движений, и Мэй Чансу обнимает его, зная, чье имя сейчас слетит с его губ. Имя тени, которой уже нет. Только вот Цзинъянь всегда умел удивлять. Внутри горячо и скользко, но он не обращает на это внимания. Мэй Чансу поднимает руку и сдергивает повязку с глаз, ему сейчас нужно увидеть Цзинъяня, чтобы понять, не ослышался ли? Не ошибся? Свет бьет в глаза, но даже сквозь выступающие слезы Мэй Чансу видит взгляд, и закушенную до крови губу. Вот оно сердце - все в этом взгляде и снова ему. И что теперь им обоим делать? "Жить" - Тихо шепчет тень в его памяти. "Сделай его счастливым. Раз я не успел"