Скетчбук писаки

      Бункер лежал на животе, уткнувшись лицом в спальник, заменявший подушку. Дышать было неудобно, из носа текла кровь — он чувствовал тепловатое, слипающееся на коже и усах, чувствовал солено-металлический привкус во рту, когда сглатывал, но изменить положения головы, а тем более встать умыться сил не было.       Глаза его были приоткрыты, он боковым зрением видел край стола, застланный брезентом пол их с Сулемой времянки у Доктора во дворе, ящик с патронами возле двери, только это все его не касалось. Было не с ним. Не его.       Его было только саднящее ощущение в горле и неимоверная тяжесть, слабость, которая навалилась на все тело и не давала пошевелиться. Была бы рядом Сулема, она бы уже бурчала, суетилась, развернула бы его на бок, укрыла, но ее не было. Она осталась ночевать у Доктора, потому что к тому притащили двоих раненых долгарей, а он остался во времянке. Закончил с ремонтом детектора аномалий, который ему передал Азот за неимением у самого нужных материалов, вымылся и лег спать. Почти как дома? Давно, больше десяти лет назад…да. Дома, в Швеции. Лег в постель, даже не из ящиков, а на обычной армейской кровати, свернулся в три погибели, потому что его морозило, и неожиданно быстро для себя отключился. Провалился в темноту.       Мрак. Жаркий, душный, влажный. Воняющий гнилым мясом. Липкий. Облепляющий лицо, забивающий нос, глаза…стягивающий извивающимися кишками руки и ноги. Мрак…он помнил его.       Он навалился после укола того странного типа, который вроде пытался помочь. Подобрал его раненого, кормил даже… Он знал, что будет дальше. Темный бомбарь, который позже станет ему надолго домом. А ещё позже — почти могилой.             Кровосос. Который изначально был хозяином этого бомбаря и, которому его, Пэра, обессилевшего от голода и побоев, приволокли на корм. Тот самый тип, который его подобрал. Тот самый, которого он потом убил ножом, едва он явился проведать своего жуткого питомца. Второй раз в жизни. Убил. Лицом к лицу. Так, что весь изгадился в чужой кровищи. И кровососа он перед этим тоже убил. После долгого ожидания в состоянии безвольной жертвы. На инстинктах, на непонятно каких резервах организма. Тем же самым ножом, хитростью и выдержкой, потому что больше ничего не было.       Он проснулся не с криком, но в диком напряжении. Будто снова там побывал. Будто снова на его ногах сидела эта тварь, а он прикидывался мертвым. Ждал, душил во в себе животный вопль, дикий страх перед тварью, собирался с силами и ждал удобного момента, чтобы ударить наверняка.       Сев на кровати, несколько долгих секунд он не понимал, где находится, куда деваться, что делать… тело требовало движения. Бежать, драться, но вокруг никого не было. Было темно, тихо, оранжевые блики света от печки прыгали по стенам и потолку, трещали дрова и его собственное сердце гулко колотилось в груди.       Со стонущим выдохом Бункер тяжело лег обратно. Вытянулся, поерзал, не зная куда деть ноющие от напряжения ноги, руки, потер ладонями лицо.       «Сделай то, что хотел сделать тогда, и не мог» — всплыли в голове слова Сулемы. В начале лета, еще в бомбаре она начала это… Он тогда тоже не мог отодрать себя от постели на утро. Не было сил, они будто все ушли с тем криком. Он ненавидел себя за то, что случилось, чувствовал себя предельно раздавлено, а она спала, вымотанная тем, что приняла на себя от него.       Но Сейчас Сулемы не было. Никого не было, только он сам. И его пережитый ужас, который выворачивал тело изнутри тоннами сдержанного тогда напряжения. Оно дало ему тогда сил на удар, чтобы прикончить кровососа. Но его было слишком много, чтобы вместиться в этот удар.       Чувствуя, что его начинает колотить, Бункер перекатился на бок, свернулся, подтягивая колени к груди. Жуткое, разрывающее изнутри ощущение металось в теле как электрический полтергейст в замкнутом пространстве, не находило выхода. Он всхлипнул — воздуха стало мало. Обхватил себя руками за бока — не то. Сгреб старое одеяло, скомкал, прижал к животу, сворачиваясь еще плотнее — кажется, вовсе забыл дышать.       «Дыши…повторяй за мной» — снова в голове мельком образ Сулемы, которая показывала, как дышать — глубоко, животом, медленно. Он попытался, вдохнул — будто глотнул едкого дыма. Глаза и горло защипало, что-то взорвалось в голове и вместо выдоха вырвался крик. Если бы он находился на базе у кого-то из сталкеров, сбежалась бы, наверное, вся округа. Но у Доктора во дворе не было никого, и даже с улицы вряд ли бы кто услышал его вопль. А если бы и услышал, скорее бы подумал, что болотная тварь орет, а не человек.       Он орал во всю глотку, долго, на сколько хватило сил и воздуха, потом подавился всхлипом при вдохе и разрыдался. Скидывая все с койки, развернулся на живот, скорее даже сел, свернувшись на коленях, уткнувшись головой в жесткие доски кровати, заколотил руками по ним. Кричать не осталось сил. Он только задушено выл. Дрожал весь, пытался дышать, давился плачем и стонами, качался из стороны в сторону, как фанатик в трансе.       В голове было пусто. Все сместилось куда-то в руки, спину, грудь и ноги, билось, рвалось, требовало выхода, и он вертелся на месте, как чернобыльский пес, утаптывая себе лежбище. Мало места.       Тогда он почти свалился на пол, сгреб одеяло и отполз на свободное место ближе ко входу. Лег на живот. Лицом вниз. Стал яростно отмахиваться руками. Будто впереди кто-то был, будто он пытался отогнать этого кого-то.       — Nej… Nej… Försvinna. — Он не-то стонал, не-то просился, дергался, но рядом никого не было. — Bort från mig! Försvinn! *1       Выкрикнул и что-то совершенно дикое, неуправляемое смело остатки сознания. Он забился, задергался весь, все так же, лежа на животе, будто пытался руками отшвырнуть кого-то от себя, дергал ногами, извивался, стараясь пнуть, лягнуть невидимого противника, отбиться, вырваться из чьей-то хватки. Рычал что-то совсем нечеловеческое. Непонятно, сколько. Снова и снова. Пока не кончились силы дергаться.       Тогда он перевалился на бок, скорчился, сгреб одеяло и протяжно завыл. Сил почти не было, но напряжение не все ушло. Какое-то время из-за него он ещё стонал, выл, что-то выкрикивал, дергался в крупной дрожи. Потом пытался дышать… хотя бы вообще дышать, а не задерживать дыхание.       В какой-то момент лег на спину, стоны и плач перешли в гиеновый, захлебывающийся хохот, слезы текли по лицу, но он даже не пытался утереться. Качался по полу, рычал, пока не выбился окончательно из сил и не затих, свернувшись снова на боку в комок и все так же подгребая под себя одеяло.       Дышать было больно, но на удивление…приятно. Воздух вокруг будто стал чище. Его будто вытряхнули из собственного тела. Оно тяжелое, холодное и неожиданно безвольное так и лежало на полу, вздрагивало от резких вздохов, сжималось, сохраняя тепло в центре, а сознание будто снова отслоилось. Как в моменты запредельной усталости или отчаяния. Отдалилось, завязло где-то в сумерках, густых и мутных, как смог над промзоной, неожиданно теплых…       Стало будто никак. Краем восприятия он понял, что у него пошла носом кровь, но ничего делать не стал. Не пошевелился даже. Какое-то время лежал неподвижно, будто вовсе выпал из реальности. Потом тоже на автопилоте, без каких-либо мыслей тяжело встал и вернулся к кровати. Поднял с пола спальник, одеяло, бросил все на койку и рухнул следом сам.       Последней мыслью было что-то вроде «тут теплее».       Дальше он отключился в темноту. Сколько пробыл там — не понимал, только чувствовал что-то…горячее. Приятное в груди. Будто срослось что-то давно разорванное, будто какие-то две его части соприкоснулись одна с другой, но, когда проснулся оно исчезло. Осталась только оглушающая слабость и безразличие. И он лежал в этом состоянии еще довольно долго, пока Сулема не вернулась во времянку.       Увидев погром на полу и скомканного, неловко свернувшегося на кровати напарника, она тревожно спросила:       — Бункер? Чего случилось? Он не ответил. Для этого нужно было повернуть голову, а у него не было сил.       — Бункер… — ученая скинула с себя куртку, поцепила ее на вешалку у входа и осторожно направилась к нему. Он был слишком тихим. Поза, в которой он лежал, была слишком странной. На животе, с одной согнутой ногой и раскиданными в стороны руками. Будто его кто-то уже бессознательного бросил на койку.       — Что случилось, Пэр? — Прощемившись между столом и его кроватью, она села на колени перед ним, попыталась заглянуть в лицо — он утыкался им в спальник.       У нее на миг сердце встало от такого вида.       — Пэр! — Уже нервно, но все же осторожно, она стала разворачивать его на бок, а когда увидела испачканное в крови лицо и приоткрытые, остановившиеся глаза — зажала рот ладонью и сдерживая вскрик.       Матерь Зона!       Весь ее опыт медика в Зоне куда-то сдуло, она стала тормошить его за плечи, руки, и только спустя пару жутких минут прижала ему пальцы к шее сбоку от горла и судорожно выдохнула. Живой.        — Чертов швед…ты меня когда-то доконаешь! — Слабо пробормотала немеющим языком и тяжело села на задницу, уронила руки на пол.       Бункер чуть ворохнулся.       Некоторое время Сулема посидела рядом с ним неподвижно, приходила в себя. Потом осторожно повернулась к нему, стала поглаживать по голове, плечам. Он не реагировал. Не двигался, не протестовал. Только глаза медленно закрылись, и он будто совсем отключился. Тогда она встала, пошла к умывальнику, намочила кусок полотенца и вернулась обратно. Осторожно вытерла ему лицо от крови, сколько смогла достать, и укрыла вторым одеялом.       Он спал. Что бы с ним не произошло — просто тормошить было бесполезно. В голове заскреблись всякие мысли о пси-воздействии, но она их отогнала. Не могло его быть. Бункер так и таскал с собой ту Искру, что подарил ему Шухов. Она защищала от такого.       Но все равно желание сходить к Доктору и попросить сканер мозговой активности не проходило. Она его послушалась, потому что слишком боялась упустить что-то неисправимое.       Доктор ясен пень удивился, но прибор дал. Сулеме пришлось повозиться с полчаса с замерами — Бункер почти не реагировал ни на что. Сонно вздыхал иногда, поводил головой, когда она закрепляла ему на висках датчики.       Но ничего угрожающего в итоге не обнаружилось. Энцефалограмма показывала состояние глубокого сна.       — Прости, Пэр…что дергаю. Мне нужно было знать, что тебе ничего не угрожает. — Собрав все датчики и прибор в чехол, ученая снова села на пол рядом с напарником. Вгляделась в знакомое до мелочей лицо, снова погладила по светлым, растрепанным волосам. — Отдыхай. Если захочешь что-то рассказать, когда проснешься, я буду рядом.       Проспал он довольно долго. Когда Сулема утром зашла в их времянку не было ещё девяти утра, а проснулся около двух дня.       Она сидела на своей койке, зашивала свои и его вещи. На печи упревала перловка с тушёнкой, в домишке было тепло и тихо настолько, что было слышно, как на улице псевдопес Доктора с рычанием гоняет за сараем ворон. Они прилетали туда покормиться из его миски.       Ученая боковым зрением заметила, что напарник шевельнулся, отложила его рубашку и присмотрелась внимательнее. Бункер снова чуть повел головой, нахмурился и, будто нехотя, приоткрыл глаза.       — Приве-ет, — негромко протянула она. Ей самой не было понятно, почему она стала здороваться с ним последнее время, когда кто-то из них просыпался. Может, просто…чтобы поприветствовать с началом нового дня в Зоне? Кто-то скажет, что в этом ничего хорошего нет, но они оба знали.       Начало нового дня в Зоне это уже событие. Значит, жизнь ещё продолжается. А если она ещё такая…мирная, как у них стало после переселения к Доктору — вообще можно было сказать, что праздник.       — Ум-мф… — на ее приветствие швед только сонно, хмуро кивнул и потер ладонью лицо. С сопением и стонами свернулся под одеялом плотнее, прижимая руки к груди и пряча голову.       Сулема по этой реакции поняла, что все вроде бы в порядке. Он зачастую так и просыпался, если выпадала возможность крепкого сна — медленно, неохотно, потому не стала его тормошить.       Чуть погодя, когда он завозился активнее, спросила:       — Как ты? Чего-нибудь хочешь?       Он недовольно фыркнул, охнул, тяжело сел в постели, свесив ноги с кровати, невнятно пробурчал:       — Йа. В сортир. Потом встал, как нахохленный сыч, доплелся до двери, натянул куртку, взял с полки с одеждой пистолет, и вышел на улицу.       Сулема подумала, что лучше бы взял автомат. Как бы ни было смешно или дико, в Зоне ходить в сортир с оружием было не стебом или армейской шуткой, а правилом, которое спасало многим жизни. Даже если этот сортир находился во дворе Болотного Доктора. Только позавчера Дым Дымыч уложил двоих снорков, забравшихся во двор к старику.       Несмотря на прохладу и сырость на улице, Бункер вернулся все таким же сонным и вялым. Медленно, будто от жуткой усталости, стащил с себя куртку, стянул калоши, положил оружие на место, огляделся. Сулема все так же сидела копалась с шитьем на своей койке. Он сделал несколько неуверенных шагов босиком по застланному брезентом полу — холодный. Скривился — все тело ныло, как после тяжёлой работы. Черт… не удивительно. Он помнил, что было ночью. Но ему не было ни страшно, ни стыдно.             Никак. Будто сил не было чувствовать что-то по этому поводу. Казалось, их вообще неожиданно осталось так мало, что не хватало даже дойти обратно до постели. Он потоптался на месте, оглядываясь.       — Kom till mig *2, — вдруг негромко, но очень неожиданно позвала его Сулема.       За время жизни с Бункером она запомнила значение некоторых его фраз. А эту так и подавно, потому что чаще всего слышала ее от него. И не только в обычных делах, но и в постели. Теперь она решила использовать ее, чтобы привлечь его внимание. Подтолкнуть. Направить его к выходу из его оглушенного состояния. Если он готов, он зацепится. Но если нет… Он оглянулся на нее, на ее оклик. В огромных, зеленоватых глазах мелькнуло что-то болезненное, тревожное. Он нахмурился, шумно вздохнул. Неожиданно опустил голову и поплелся к ней.       — Пэр, если не хочешь — не надо, — она отложила шитье, села ровнее и, не дожидаясь, пока он подойдёт, поспешила себя поправить.       Но это сработало как-то совсем странно. Он на секунду замер на месте, глянул на нее ещё более дерущим взглядом, качнул головой и все же подошёл. Бухнулся на ее койку и тяжело откинулся на стену спиной.       Что-то в нем снова треснуло (хотя, куда ещё? Неужели оставалось что-то целое?). Когда Сулема предложила отказаться, он понял, что не может. Не может отказаться, хотя ему и было…не по себе. Гадко? Внутри. Эта фраза у него в голове связалась с другим. С тем, на что он при всей страсти и желании Сулемы сейчас не был способен (или был? Черт уже знает его тело, но если оно согласится сейчас .он точно не хотел бы в этом участвовать). Но химичка даже не намекнула. После предложения отказаться, даже когда он сел на ее постель, не стала трогать его. Просто села рядом, свесила ноги с кровати. Нашла его руку и мягко накрыла своей ладонью.       — Если не хочешь — скажи. Или не говори, просто ложись к себе.       Он посидел немного, прислушиваясь к себе. Изнутри, из груди, живота расползался холод и слабость. Хотелось в самом деле лечь на бок, свернуться, завернуться во что-то теплое и не двигаться.       — Нэи…я замьйерз… — Тихо выговорил то, что оказалось легче всего.       — Святые ликвидаторы… — Сулема засуетилась от его слов, потащила одеяло, хотела его им укрыть, но вдруг вспомнила их…их прошлый раз. И просьбу Бункера о том, чтобы сменить позу. То, какую он выбрал тогда. Спиной к ней, между ее разведенных ног.       Она пересела, приобняла его за плечи, заговорила:       — Если хочешь, можем лечь, как тогда, и укрыться. Ты на мне, спиной ко мне. Я обниму тебя и погреемся. Если хочешь.       Он нервно кивнул.       — Йа. Давай. Давай. — Слишком быстро для согласия?       — Уверен?       — Йа.       Тогда Сулема села в изголовье кровати, откинулась на сваленные там мешки с одеждой и привлекла Бункера к себе. Тот забрался на кровать с ногами, лег ей головой на грудь и свернулся на боку между ее разведенных ног. Обхватил себя руками за плечи и замер, оцепеневший, будто в самом деле от холода.       Сулема достала свое одеяло из-под спины и накрыла им его и свои ноги. Ей невыносимо хотелось спросить у него, что случилось, но она помнила, что это не самая лучшая затея. Ему нужно было время, чтобы все уложить в голове, чтобы самому понять, чего случилось, и решиться заговорить. И, если его дергать раньше, у него, похоже, просто физически мысли не складывались во что-то связное, он бесился от этого, злился, и мог, если продолжить наседать, ударить или наорать. За что, в отношении нее потом начинал ещё больше злиться, но уже на себя.       Поэтому она не дёргала. Осторожно положила ему руку на голову, стала мягко поглаживать, перебирать отросшие светлые волосы, прислушивалась к его реакции. Бункер лежал напряжённый, но не отталкивал. Не пытался вырваться или уйти. Будто сам к себе прислушивался.       Ему было…странно. Тепло. Приятно. Сулема гладила его только по голове и немного шее, не касалась изуродованной спины или ещё где. Помнила, что он ей говорил. А он прислушивался к ощущениям на коже. Теплым, лёгким прикосновениям, к сердцебиению напарницы, которое он слышал, ее теплу и запаху. Дома. Он дома.       Он в безопасности. Хотя бы в относительной, хотя бы в этот конкретный короткий момент он в безопасности. Хотя… Он дернулся, потянулся рукой за край койки, туда, где раньше в бомбаре у него за ящичной постелью был тайник с оружием.       Наткнулся пальцами на такой же притороченный карман, а в нем — пистолет, и как-то весь даже неожиданно для себя обмяк. Будто вынули из него все (или последние?) кости. С судорожным вздохом вытянулся, пробормотал:       — Я видеть тот псих. Кровосос. Ты помнить? Я говорил тебе.       От его низкого, рокочущего голоса Сулема вздрогнула. Он заговорил довольно неожиданно.       — Да, помню. Когда тебя раненого к нему оттащили, — она в самом деле помнила. Все те события, что он ей пересказывал два года назад, все помнила.       И тот запредельный ужас, который она почувствовала, когда он рассказывал, как лежал, не смея шевельнуться, пока кровосос не убедился, что жертва беспомощна, пока не наклонился достаточно низко (не надкусил его считай), чтобы ударить наверняка. Уложить с одного удара.       — Я видеть дэто…снова…во сне, и… — он умолк на пару секунд, рвано вздохнул. Закрыл лицо ладонью и совсем невнятно договорил:       — Я сделать то, тьйего тогда нье мог. Как ты…говорить.       Сулеме показалось, что все его тело передёрнулось мелкой дрожью.       Она сама прикусила губу, услышав такое. Пережить в одиночестве…завершить застрявшую в теле настолько мощную реакцию сопротивления без поддержки…матерь Зона… у нее бы на его месте наверное сердце бы встало от такого.       Она испугалась этой мысли, сильнее укусила себя уже за кончик языка, чтобы не ляпнуть чего глупого, ощутила как Бункер у нее на руках напрягся (пауза слишком затянулась, он ждал ответа).       — Блин, Пэр… — она не могла внятно связать слова так, чтобы не сделать хуже. — Это… дико тяжело.       — Йа. Но…я инатьйе не выдержать бы. Оно подступило, в тьеле, тяжёлый ощущение… как полтергейст в колбе…       Он сделал жест рукой, показывая вращение.       — Знаю, — Сулема тяжело вздохнула, крепче прижала шведа к себе. — Потому и поражаюсь тебе. Удивительный ты человек.       — Хм… — Бункер в ответ на это невнятно хмыкнул, поерзал, натягивая одеяло выше на плечи.       — Холодно?       — Йа… хреново.       Сулема натянула полностью одеяло ему на плечи, укрыла.       — Когда руки или ноги замёрзнут, сам знаешь, бывает очень больно отогревать их. Ты начал отогревать свою душу, которой больше десяти лет нельзя было этого делать, чтобы физически выжить…. — заговорила она, скорее чтобы поддержать диалог, удержать его внимание в здесь и сейчас. Но Бункер дернулся.       — Нэи…молтьий! — крепко, до боли сжал пальцы у нее на боку. — Молтьий…       — Х-хоршо. — Сулема запнулась, перехватила его руку, сильно, но мягко сжала его пальцы, пытаясь отодрать от себя. Больно. Ну и хватка у него. — Молчу. Если не хочешь говорить, я не буду.       — Нэи… — Он снова почти выдохнул это слово. Опустил, втянул в плечи голову.       — Хорошо. Не говори. И я не буду. Просто полежим. Я тут. Ты тут.       Он отпустил ее бок, она перехватила его руку, крепко сжала кисть, потом освободила.       — Сейчас можно просто полежать.       — Йа… — Тихий, почти недоверчивый выдох. И снова сильная дрожь. Бункер передернулся весь, как мокрая росомаха, которая стряхивает со шкуры воду. Сулема только удивилась тому, как это у него получается.       Потом снова нашла его руку, погладила пальцами выступающие вены на тыльной стороне и запястье. В какой-то степени она была благодарна тем долгарям, какие притащили раненых товарищей к Доктору. Потому что, закопавшись с ними, она не оказалась рядом с напарником в эту ночь. Не смотрела на него. Не видела его криков. Не то, чтобы ей было противно это видеть (это было тяжело), скорее она просто…не добавила в его состояния ещё и стыда за то, что с ним происходит. Он смог это пережить наедине с собой, без чужих глаз.       От этой мысли стало жутко и тяжко под сердцем. Она снова погладила Бункера по руке, но теперь уже выше, к предплечью, локтю. Швед напряжённо замер, прислушиваясь. Но она дальше ничего не стала делать.       Тогда он высвободил свою руку, поймал ее пальцы и сам крепко сжал.       — Хочешь выпить? — неожиданно и для себя, и для него спросила она. — На днях фримены притащили Доктору бутылку джина, а тот отдал мне. Сам не пьет…        Бункер чуть повел головой в попытке изобразить жест отрицания. Оторвать голову от груди Сулемы и полноценно ею мотнуть казалось тяжело, но ученая поняла.       — Как хочешь. Но знай, у нас снова есть джин.       Ей хотелось хоть немного, хоть такими глупыми вещами отвлечь его, но потом она вспомнила, что в прошлый раз, в бомбаре, у него просто не было сил ни на какую реакцию, а тем более на общение. Тогда она сдалась и замолчала. Просунула руки под одеяло, обняла за бок и плечо обеими, стала мягко, медленно поглаживать. Плечо, бок, руку — под тонкой тканью вытертой термухи чувствовались те странные шрамы, что у него одинаковые повыше локтя на обеих руках. От хищного растения. И те, что на левом боку. От чего их там только не было, в том числе и тот, что они с Доктором оставили сами после операции. Но Бункер не протестовал. Спустя несколько минут расслабленно прилип к ней всем телом, дыхание его стало тяжёлым и редким. Заметным.       Сулема сама вздохнула. Это бывает так редко. Когда он засыпает очень крепко, настолько глубоко, что никакие инстинкты и части его разломанного сознания уже не контролируют тело, не заставляют быть его бесшумным и незаметным. Обычно, такое бывает в ситуациях, когда у него больше нет сил защищаться. Или…когда уровень угрозы вокруг падает до такого уровня, что ему нет нужды этого делать.       И, если так…       Сулема снова прикусила губу, зажмурилась. Если он может так заснуть в ее руках, значит, не только его сознательный разум ей доверяет. Но и его перекроенное Зоной тело и инстинкты.       И это… на самом деле страшно. Ведь, она не Черный Сталкер и не Господь Бог, чтобы быть защитой для него от всей Зоны.