Последнее цветение

Шесть лет назад. Бостон. Район Бэк-Бэй. Бар «The Harp». 12 марта, 23:40. Бостон в марте — город потерянных вещей. Ты теряешь перчатки в такси, теряешь время в бесконечных пробках, теряешь надежду на солнце, потому что небо уже третий день затянуто серым одеялом. И ещё ты теряешь себя. Где-то между работой, домом и бесконечными чашками кофе, которые пьёшь уже на автомате. Ким Тэхен потерял себя три года назад. Когда прилетел сюда. Сейчас он сидел в баре «The Harp», крутил в пальцах салфетку и ждал, когда остынет кофе. Кофе здесь был отвратительным. Но это было единственное место в районе, где работал Wi-Fi и не играла слишком громкая музыка. Телефон завибрировал. Мама. Тэхен вздохнул и принял вызов. — Мама, уже поздно, — сказал он по-корейски, прикрывая микрофон от шума. — А у нас утро, — ответила мать. В её голосе была та знакомая интонация, которая означала «я волнуюсь, и ты не посмеешь меня перебить». — Ты ел? — Ел. — Что? — Рис. Овощи. Нормально поел, мам. — Ты в баре? Я слышу музыку. — В кофейне. — Тэхен посмотрел на барную стойку, где мужик с татуировкой кельтского креста наливал виски. — Здесь очень тихо. Спокойно. Почти как в библиотеке. — Ты врёшь, — вздохнула мать. — Но ладно. Ты когда приедешь? — Не знаю. Работа, — вышло сухо, даже как-то безразлично. — Три года работы, Тэхен. Ты там не работаешь, ты там хоронишь себя. Он промолчал. Потому что она была права. — Я люблю тебя, мама, — сказал Ким. — Но мне пора. — Иди. Но помни: дома тебя ждут. Не забывай. — Не забуду, — он сбросил звонок и уставился в стойку. Три года. Тэхен жил в Бостоне три года. Работал переводчиком в крупной компании, снимал квартиру в хорошем районе, даже завёл пару знакомых. Но не друзей. Настоящих друзей у него не было. Был Юнги, но Юнги жил в Сеуле. Была работа, но работа не согревала. Были вечера, которые он проводил один — с книгой, с чашкой чая, с тишиной. Тэхену было тридцать три. Он был красив — высокий, тонкий, с чёткой линией скул и глазами, в которых чернела глубокая усталость. Но эту красоту никто не замечал. Или он сам её прятал. — Простите, вы кореец?, — голос раздался рядом. Громкий. Молодой. Нагловатый. Тэхен поднял голову. Перед ним стоял парень. Лет двадцати, на вид — студент. Кеды, джинсы, белая футболка под расстёгнутой рубашкой. Волосы чёрные, глаза большие, губы пухлые. И улыбка. Улыбка, которая освещала полбара. — Да, — ответил Тэхен. — А вы? — Тоже кореец. — Парень сел на соседний табурет без спроса. — Чон Чонгук. Мне двадцать один. Я учусь в университете, живу в общежитии и ужасно хочу есть. А вы? Тэхен моргнул. — Ким Тэхен. Мне тридцать три. Я работаю переводчиком и не ем после десяти. — Зря. — Чонгук подозвал бармена. — Ему кофе, а мне бургер. С картошкой. Двойной. — Я не заказывал, — сказал Тэхен. — Я заказал. Угощаю. Вы выглядите так, будто не ели неделю. — Я выгляжу как человек, который ест достаточно. — Вы выглядите как человек, который забыл, что такое аппетит, — поправил Чонгук. Улыбка стала шире. — Это разные вещи. Тэхен хотел возразить. Но не смог. Потому что этот мальчишка... он смотрел на него так, будто видел насквозь. Будто знал, что внутри у Тэхена пустота. И хотел заполнить её собой. — Ты всегда такой наглый? — спросил Тэхен. — Только с красивыми незнакомцами, — ответил Чонгук. Тэхен усмехнулся. В первый раз за долгое время — не ради вежливости. Бургер принесли быстро. Чонгук ел с аппетитом, который Тэхен не видел ни у кого из взрослых людей. Тот жевал, говорил с набитым ртом, смеялся над собственными шутками и совершенно не замечал, что Тэхен на него смотрит. А Тэхен смотрел. Он не мог отвести взгляд. От этого лица, от этих рук, которыми Чонгук размахивал в воздухе, рассказывая историю про профессора, который упал со стула. От того, как мальчишка вытирал губы салфеткой — небрежно, как ребёнок. — А ты? — спросил вдруг Чонгук. — Почему ты в Бостоне? — Работа. — Скучно. — Что скучно? — Работа. Это не причина, чтобы быть в Бостоне. Причина — это мечта. Или любовь. Или побег. Что у тебя? Тэхен задумался. — Побег, — сказал он наконец. — От чего? — От себя. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то взрослое, что не вязалось с наглой улыбкой. — от себя не убежишь, — сказал он. — Себя надо найти. — А ты нашёл? — Нет, — Чонгук усмехнулся. — Но я ищу. В барах, в университете, в девушках. Пока не нашёл, но когда-нибудь... — Когда-нибудь может не наступить, — тихо сказал Тэхен. — Наступит. — Чонгук допил колу и поставил стакан на стойку. — Потому что я не умею сдаваться. В этом была вся суть Чонгука. Тэхен понял это в тот же вечер. Чонгук не сдавался. Никогда. Он брал от жизни всё — сразу, много, без оглядки. Он жил так, будто завтра не наступит. И это было заразно. — Можно твой номер? — спросил Чонгук, когда они вышли на улицу. Тэхен замер. — Зачем? — Ты интересный. Я хочу с тобой ещё поговорить. — Я старше на двенадцать лет. — И что? — Чонгук наклонил голову. — Ты думаешь, я хочу тебя соблазнить? Я просто хочу друга. Нормального. Который не пьёт как лошадь и не трахает всё, что движется. Тэхен чуть не рассмеялся. Потому что Чонгук описывал именно себя. — Друг, значит, — сказал он. — Хорошо. Они обменялись номерами. Тэхен пошёл к станции метро. Чонгук крикнул в спину: — Хён! Ты классный! Мы ещё увидимся! Тэхен не обернулся. Но улыбнулся. Внутри, где-то глубоко, в том месте, которое он считал мёртвым, что-то шевельнулось. Тихо. Осторожно. Как первый лепесток. Через месяц Они встречались почти каждый день. Чонгук приходил после пар, скидывал кроссовки у порога, шёл на кухню и открывал холодильник. Без спроса. Как дома. — Хён, а где кимчи? — На верхней полке. Слева. — Ты бог. Я люблю тебя. Слова. Просто слова. Чонгук говорил их всем — девушкам, друзьям, даже профессору, который поставил ему «хорошо» вместо «отлично». Он не вкладывал в них смысла. Для него «я люблю тебя» было синонимом «ты мне нравишься» или даже просто «спасибо». Но Тэхен запоминал. Он запоминал всё. Как Чонгук пьёт кофе — с двумя ложками сахара и щепоткой корицы. Как спит — свернувшись калачиком, прижимая к груди край одеяла. Как смеётся — запрокинув голову, открыто, беззащитно. Он запоминал и хранил эти детали в том месте, куда не мог заглянуть никто. Даже он сам. — Ты слишком много времени проводишь со мной, — сказал Тэхен однажды. — Твои друзья ревнуют? — А у меня нет друзей, — ответил Чонгук, жуя печенье. — Есть приятели. С которыми можно выпить, потрахаться, поговорить о ерунде. А друзей... — он запнулся. — Друзей у меня никогда не было. — А я? — Ты? — Чонгук посмотрел на него. Взгляд стал серьёзным. — Ты первый, кого я не хочу терять. Сердце Тэхена пропустило удар. Он не подал виду. Только пальцы на чашке сжались сильнее. Бостон расцвёл в апреле. Деревья покрылись зеленью, на клумбах появились первые тюльпаны, город ожил. Тэхен раньше не замечал этой красоты. Он ходил по одним и тем же улицам, заходил в одни и те же кофейни, не поднимая глаз. Но с Чонгуком всё было иначе. — Хён, смотри! — Чонгук тянул его за рукав к витрине цветочного магазина. — Какие незабудки! Мама их в Корее сажала. Я скучаю по ним. Тэхен посмотрел на голубые цветы. Маленькие. Скромные. Но красивые. — Почему именно они? — спросил он. — Не знаю. Они... верные, что ли. Незабудки. Они не забывают. Даже когда засыхают, цвет не теряют. Голубые. Всегда. Чонгук улыбнулся и пошёл дальше. А Тэхен остался стоять у витрины. Он смотрел на незабудки и чувствовал, как что-то меняется внутри. Как корни. Как лепестки. Как болезнь, которую невозможно вылечить. Потому что диагноз он уже знал. Даже без врача. Даже без анализов. Тэхен заболел Чонгуком. И эта болезнь была смертельной. Он не спал. Сидел на подоконнике, смотрел на огни Бостона и думал. О Чонгуке. О себе. О том, что этот мальчишка вошёл в его жизнь как ураган и перевернул всё, что Тэхен так аккуратно строил три года. Одиночество. Пустоту. Спокойствие. Всё разрушилось. — Ты идиот, — сказал себе. — Он на двенадцать лет младше. Он твой друг. Он не любит парней. Но сердце не слушалось. Оно билось громче каждый раз, когда Чонгук входил в комнату. Каждый раз, когда Чонгук смеялся. Каждый раз, когда Чонгук говорил «хён, ты лучший». Тэхен закрыл глаза. И в тишине, в глубине груди, он услышал, как распускается первый лепесток. Незабудка. Его любимые цветы.