Последнее цветение

"Отрывок из романа, который никогда не напишут."

Пять лет и десять месяцев назад. Бостон. Квартира Тэхена в Саут-Энде. 20 апреля, 22:15.

Первые месяцы дружбы были идеальными. Идиллическими. Прямо как в фильмах, где двое находят друг друга в чужом городе и становятся неразлейвода. Чонгук приходил к Тэхену после пар, жаловался на профессоров, ел его кимчи — «хён, ты бог, кто так вкусно готовит?» — и спал на диване. Диван стал его вторым домом. Чонгук даже притащил сюда свою подушку. — Ты что, собрался жить у меня? — смеялся Тэхен, открывая дверь. — А что? Места много. И готовишь ты лучше, чем в столовке. Тэхен впускал. Всегда. Всегда с улыбкой. Всегда с вопросом: «Голоден?». Он заботился о Чонгуке как о младшем брате. Нет, не как о брате. Как о ком-то большем. Но он не позволял себе думать об этом. Это был апрель. Бостон цвел безумно, ярко, как будто город решил искупить свои грехи за долгую зиму. В тот вечер всё началось с запаха. Тэхен сидел на кухне и пил зелёный чай, когда в дверь позвонили. Без предупреждения, как всегда. Чонгук любил появляться внезапно, будто проверял — ждут его здесь или нет. Ким всегда ждал. — Хён, привет! — Чонгук влетел в прихожую, разнося с собой холодный апрельский воздух и запах дешёвого виски. — Можно телефон зарядить? У меня сдох, а надо позвонить. — Проходи, — Тэхен улыбнулся той улыбкой, которую берег только для него. — Голоден? — Ага! — Чонгук уже стягивал кроссовки, не глядя пиная их в угол. — Только быстро, ладно? Мы с ребятами в бар идём. — «С ребятами» или с очередной девушкой? — Тэхен поддел, хотя внутри всё сжалось. — А какая разница? — Чонгук подмигнул и скрылся в гостиной. Тэхен пошёл на кухню разогревать ужин. Спина была прямой, руки — спокойными. Никто бы не заметил, как на секунду дрогнули уголки губ. Чонгук ел быстро, рассказывал что-то про учёбу, смеялся над профессором, который перепутал имена на зачёте. Тэхен слушал, кивал, подливал чай. Как всегда. — Хён, а почему у тебя никого нет? — вдруг спросил Чонгук, жуя рис. — Ты красивый, умный, квартира крутая. Ты бы мог. — Мог бы — что? — Тэхен не поднял глаз. — Ну, кого-то найти. Девушку. Или... — Чонгук запнулся на секунду, усмехнулся. — Или парня. Я не осуждаю. Просто странно, что ты один. Тэхен промолчал. Внутри что-то царапнуло. Не больно. Как кошка, которая точит когти о мебель — вроде не страшно, но следы остаются. — Мне и одному хорошо, — ответил он. — Врёшь, — улыбнулся Чонгук. — Я вижу. И ушёл. Хлопнула дверь. Тэхен остался сидеть за столом, глядя в тарелку, из которой только что ел Чонгук. На ободке остался след от его губ. Тэхен провёл пальцем по фарфору. И убрал руку.

Бостон. Квартира Тэхена в Саут-Энде. 21 апреля, 01:23

Он проснулся от того, что не мог дышать. Сначала казалось — кошмар. Слишком душно. Тэхен сел на кровати, сжимая горло руками, и пытаясь нормально вдохнуть, но получалось только кашлять. Думалось — простуда. Весна, сырость. Но воздух проходил только наполовину, натыкаясь на что-то мягкое, мешающее. А следом в горле появилось что-то инородное. Щекотка. Щипание. Он встал с кровати, перед глазами всё плыло и голова дико кружилась от нехватки воздуха, до ванны добрался кое как стоя на ногах. Руки тряслись. Перед глазами плыло всё сильнее. Кашель пришёл слишком внезапно — сухой, надрывный, с хрипом. Тэхен наклонился над раковиной, и из горла вырвалось что-то склизкое, невесомое... Он открыл глаза. На белой эмали лежал голубой лепесток. Маленький. Тонкий, как бумага. С прожилками, похожими на вены. Тэхен смотрел на него минуту. Две. Пять. Он узнал этот цвет. Незабудка. «Они такие дурацкие, мелкие, но красивые. Мама в Корее их сажала. Я скучаю по ним». Голос Чонгука звучал в голове так отчётливо, будто он стоял за спиной. Тэхен тогда не придал значения. Запомнил. Как и всё, что говорил Чонгук. Тэхен медленно поднял голову и посмотрел в зеркало. На него смотрел бледный мужчина с синими губами и глазами, в которых только что погасла последняя надежда на то, что это ошибка. — Это ты, — прошептал Тэхен своему отражению. — Ты влюбился. Ты, идиот. Ты влюбился в мальчишку, который трахает всех подряд и называет геев «больными». Он засмеялся. Тихо. Страшно. А потом снова закашлялся, на этот раз лепестки были с кровью. Тэхен не пошёл к врачу на следующий день. И через неделю. И через месяц. Он решил, что это пройдёт. Что это просто наваждение. Что если он перестанет думать о Чонгуке — цветы исчезнут. Но Чонгук не исчезал. Он приходил каждый день. Или почти каждый. Он пил пиво на диване, засыпал под тёплым пледом, просил приготовить кимчи и рассказывал о своих девушках так, будто Тэхен был его старшим братом, которому можно всё. Каждый его рассказ оставлял в горле Тэхена новый лепесток. Сначала один. Потом два. Потом — целый бутон. Он молчал и делал вид что ничего не происходит. Словно это не он задыхается от цветов. Пока однажды ночью, когда Чонгук привёл домой высокую блондинку по имени Джессика, Тэхен сидел в ванной и методично вынимал из горла цветы пальцами. Он делал это спокойно. Без паники. Как будто чистил апельсин. Лепестки прилипали к пальцам, пахли Чонгуком — кофе, молодостью и дешёвым гелем для душа. Тэхен складывал их на полотенце. Голубые, влажные от слизи и крови, живые. А после... После он открыл книгу. Это был старый томик стихов Юн Дон Джу, который он привез с собой из Кореи. Тэхен аккуратно положил очередной лепесток между страницами. — Так вы и будете здесь жить, — сказал он цветам. — Как и моя любовь. Между строк. Никем не прочитанная. Он сушил каждый лепесток. Каждый бутон. Книга толстела. Как его лёгкие. Тэхен позвонил Юнги после того, как проснулся в луже крови и лепестков. — Юнги, — Ты выдержал небольшую паузу, перед тем как продолжить, — У меня проблемы... Юнги прилетел через три дня. Бросил всё в Сеуле — записи, проект, даже свою кошку отдал соседям — и примчался. — Привет, — сказал Юнги, войдя в квартиру. Он был бледнее обычного. — Ты выглядишь дерьмово. — Спасибо, за комплимент, — Тэхен улыбнулся. Улыбка вышла кривой. Они сидели в той же квартире, где Чонгук любил спать на диване. Юнги пил виски. Много виски. Тэхен — чай с мятой,врачи сказали, что это помогает, но не помогало ничего. — Ты идиот, — сказал Юнги без злости. — Ты влюбился в двадцатиоднолетнего бабника? — Не выбирают, — пожал плечами Тэхен. — Выбирают, Тэ. Выбирают. Ты мог влюбиться в нормального парня. В мою соседку. В кого угодно. Но ты выбрал того, кто трахает всё, что движется, и видит в тебе только бесплатную хату и вкусную еду. Он не заметил твоей любви, потому что ему плевать! — Он хороший. — Хорошие не ломают людям жизни, Тэхен! — Юнги стукнул кулаком по столу. — Ты умрешь! Ты понимаешь? Цветы в легких — это не метафора, это смерть! Тэхен молчал. — Сделай операцию, — Юнги не просил, он настаивал — Нет. — Тогда скажи ему. Пусть знает. Может, он... — И что это даст? — Тэхен пожал плечами. — Он уйдёт. Или останется из жалости. Мне не нужна ни та, ни другая опция. — А что тебе нужно? Тэхен посмотрел на друга. В его глазах была такая тоска, что Юнги отвернулся первым. — Мне нужно, чтобы он был счастлив, — тихо сказал Тэхен. — Даже если это счастье меня убивает. Юнги закрыл лицо руками. — Тэхен... прошу. — Я подумаю, — пообещал Тэхен. И это была ложь. Юнги замолчал. А после заплакал. Впервые за десять лет дружбы. Тэхен обнял его и не сказал ни слова. Оба понимали. Он будет любить Чонгука до последнего цветка. А если повезет — то и после. С той ночи Тэхен начал называть Чонгука «цветочным мальчиком». Только про себя. Никогда вслух. «Цветочный мальчик» сегодня пришёл с синяком под глазом — подрался в баре. «Цветочный мальчик» проспал лекцию и просит конспект. «Цветочный мальчик» говорит, что я его лучший друг. Лучший друг. Тэхен думал об этом, когда стоял у плиты. Варил суп. Для своего цветочного мальчика. Тэхен, ради своего цветочного мальчика был готов на всё. Чонгук же не хотел и думать о том, что мужчина в него действительно влюблён. Потому что для Чонгука любовь между мужчинами была чем-то далёким, почти вымышленным. Он мог пошутить про геев с друзьями, мог сказать «это не моё», даже не заметив, как эти слова режут Тэхена острее лепестков. Однажды они смотрели фильм. Там была сцена поцелуя двух парней. Чонгук скривился: — Фу, блин. Я понимаю, каждый своё, но зачем это показывать? Тэхен тогда медленно выдохнул и сказал: — А что в этом такого? — Ну... — Чонгук поморщился. — Не знаю. Странно. Мои родители всегда говорили, что это грех. И я как-то... не понимаю. — Не понимаешь — не осуждай, — мягко ответил Тэхен. Чонгук пожал плечами и переключил канал. А Тэхен в ту ночь кашлял особенно долго. Цветы шли с кровью. Он сидел на полу ванной, сжимая в кулаке мокрые лепестки, и думал только об одном: «Ты даже не знаешь, цветочный мальчик, какую бурю ты растишь в моей груди. И, надеюсь, никогда не узнаешь». Тэхен пошёл к врачу, когда кашлянул целым соцветием. Прямо во время работы. В туалете офиса. Тэхен смотрел на маленький букет в своей ладони и понял: больше нельзя. — Ханахаки. Стадия третья из четырёх, — врач говорил спокойно, как будто сообщал погоду. — У вас есть два варианта. Операция по удалению корней из блуждающего нерва. Она дорогая, но эффективная. После неё болезнь не вернётся. — А цена? — спросил Тэхен. — Вы перестанете чувствовать. Всё. Любовь, радость, грусть, гнев. Вы станете... пустым. — А второй вариант? Врач помолчал. — Ждать. Лекарств нет. Если объект любви будет рядом — вы протянете около года. Если он уйдёт — отторжение убьёт быстрее. Тэхен кивнул. Встал. Заплатил за консультацию. Выйдя из клиники, он долго стоял на крыльце, глядя на бостонское небо. Серое. Холодное. Как его будущее. — Что ж, — сказал он себе. — Посмотрим, кто кого. Лето. Осень. Чонгук приходит и уходит. Ночью он вынимает из горла цветы. За раз — по три, по четыре. Лепестки с кровью. Он сушит их и складывает в книгу. Книга толстеет. Он знает всё о Чонгуке. Знает, что тот боится грозы. Что не любит холодный кофе. Что просыпается с третьим будильником. Что когда спит, похож на ребенка — беззащитный, открытый. Однажды Чонгук остается на ночь — Джессика выгнала, поссорились. Он пьет пиво, жалуется на жизнь, а потом засыпает на плече у Тэхена. Тэхен сидит не дыша. Смотрит на его ресницы. На губы. Сжимает кулаки, чтобы не коснуться. В горле щекочет. Он задерживает дыхание, выбегает в ванную и кашляет. Цветами. Кровью. Мечтами. А утром Чонгук просыпается и говорит: «Хён, ты крутой. Хорошо, что ты у меня есть». «Хорошо», — думает Тэхен, убирая мокрые полотенца. Он не сказал Чонгуку. Конечно, не сказал. Он водил его по городу, показывал скрытые дворики и лучшие кофейни. Они гуляли по Бостонскому общественному саду, кормили уток на пруду и ели мороженое, даже когда было холодно. Чонгук смеялся, фоткал закаты и выкладывал в инстаграм с подписью: «С лучшим другом». Тэхен ставил лайки. А ночью, оставшись один, он стоял на балконе и курил — хотя бросил пять лет назад. Легким было всё равно. Они уже умирали. Он думал о том, как было бы, если бы он родился в другом мире. Где любовь к парню не была бы грехом. Где Чонгук не скривился бы при виде мужского поцелуя. Где он мог бы просто подойти, взять его за руку и сказать: «Ты мой цветочный мальчик. И я хочу цвести только для тебя». Но он родился здесь. И сейчас. Поэтому он просто затягивался дымом и смотрел на огни города. А на языке таял вкус незабудок.