Последнее цветение

Пять с половиной лет назад. Бостон. Больница Массачусетса. 10 января, 08:00.

Тэхен сидел на больничной койке и смотрел в окно. За стеклом падал снег. Бостон засыпало белым, как будто город пытался залечить свои раны перед новой жизнью. Перед его жизнью. — Вы уверены, мистер Ким? — медсестра, молодая кореянка с добрыми глазами, держала в руках бланк согласия на операцию. — Вы прочитали все риски? Полная эмоциональная ангедония. Вы не будете... — Я всё прочитал, — перебил Тэхен. Голос был спокойным. Слишком спокойным для человека, который собирается убить в себе способность любить. — Давайте ручку. Он подписал бумаги, даже не перечитывая. Всё равно ничего не изменилось бы. За дверью палаты послышалась возня, а потом знакомый голос: — Пустите меня! Я его друг! Я имею право! Тэхен закрыл глаза. Юнги влетел в палату как ураган. В пальто, забросанном снегом, с красными от мороза щеками и глазами, которые горели таким гневом, что медсестра попятилась. — Ты! — Юнги ткнул в него пальцем. — Ты! Дебил! Я узнал от твоей секретарши! Ты не сказал мне! Ты собирался лечь под нож и даже не позвонил?! — Позвонил бы после, — спокойно ответил Тэхен. — После?! — Юнги заметался по палате, как зверь в клетке. — Ты бы позвонил после того, как стал овощем?! Ты... — Юнги. — Тэхен открыл глаза и посмотрел на друга. — Сядь. — Не сяду. — Сядь, пожалуйста. Юнги сел. На край кровати. Прямо поверх больничной простыни. И закрыл лицо руками. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — глухо сказал он. — И не хочу, чтобы ты переставал чувствовать. Ты — самое живое, что у меня есть, Тэхен. Кроме моей работы. А ты живее любой работы. Тэхен протянул руку и сжал плечо друга. — А я не хочу кашлять цветами, — тихо сказал он. — Вчера я выплюнул бутон. Целый. С корнями. Это было больно, Юнги-я. Больнее, чем когда отец ушёл. Больнее, чем когда я понял, что мне нравятся парни, а мама сказала, что это «пройдёт». Это такая боль, которую нельзя описать. Это как будто внутри тебя растёт кто-то чужой. И он тебя душит. Медленно. С любовью. Юнги поднял голову. Глаза были мокрыми. — А после операции? Ты будешь... пустым? — Буду, — кивнул Тэхен. — Но я буду дышать. — Это не жизнь. — Это лучше, чем смерть. Они замолчали. Снег за окном падал всё гуще. Где-то внизу, на парковке больницы, сигналила машина. — Он знает? — спросил Юнги. — Нет. — Ты скажешь ему? — Нет. — Тэхен... — Юнги-я. — Тэхен посмотрел на друга, и в его глазах впервые за долгое время появилось что-то живое. Не любовь. Скорее — прощание. — Он молодой. Он красивый. Он будет жить. А я буду где-то там, в Корее, работать переводчиком и не чувствовать ничего. И это нормально. Это правильно. — Для кого правильно? — прошептал Юнги. — Для него? Для тебя? Для мира? — Для всех, — ответил Тэхен, — И еще, Юнги... если я выйду из наркоза и забуду, как это — любить... ты напомнишь мне, каким я был? — Ты был дураком, — глухо сказал Юнги. — Значит, был живым. Перед операцией он нарушил своё обещание. Он позвонил Чонгуку. — Хён? — голос Чонгука был сонным. На часах было девять утра, и студент явно продрых лекцию. — Ты чего так рано? — Просто хотел услышать твой голос, — сказал Тэхен. Повисла тишина. На секунду ему показалось, что Чонгук что-то понял. Но нет. — Странный ты, хён, — зевнул Чонгук. — Ладно, я спать. Вечером зайду, ладно? У тебя есть пиво? — Есть. — Отлично. Пока. — Пока, цветочный мальчик, — прошептал Тэхен в трубку, но Чонгук уже сбросил. Тэхен посмотрел на телефон. На заставке была фотка, сделанная три месяца назад. Чонгук спит на его диване, свернувшись калачиком, с пледом, который Тэхен специально купил для него. Он удалил фотографию. Потом зашел в галерею и удалил все остальные. Сотни. Тысячи. Каждый момент их дружбы. Потом заблокировал номер Чонгука. Потом отдал телефон Юнги. — Сохрани контакты. После операции отдашь мне обратно. Если я захочу ему написать — не давай. — А если ты забудешь, зачем он тебе? — Значит, так надо. В операционной пахло стерильностью и смертью. Тэхен лёг на стол, и хирург — пожилой мужчина с фамилией Ким — спросил: — Вы готовы? — Нет, — честно ответил Тэхен. — Но делайте. Наркоз ввели через капельницу. Тэхен считал до десяти. На счёте «семь» он подумал: «Жалко, что я не сказал ему правду. Хотя бы раз. Хотя бы шёпотом». На счёте «восемь» он подумал: «А может, и хорошо. Меньше будет болеть». На счёте «девять» он увидел лицо Чонгука. Улыбающееся. Свежее. Живое. «Цветочный мальчик, — подумал Тэхен. — Прощай». Десять. Тьма. Он очнулся в реанимации. Горло саднило. В груди было пусто. Физически — пусто. Ни цветов, ни корней, ни той ноющей боли, которая стала привычной за последние месяцы. Но пусто было и в другом месте. Тэхен лежал и смотрел в потолок. Минуту. Две. Пять. Медсестра подошла, проверила капельницу, спросила что-то. Он не расслышал. Вернее, расслышал, но ему было всё равно. Он попытался вспомнить, зачем он здесь. Вспомнил. Любовь. Цветы. Мальчик. Которого он уже не помнил. Нет, он помнил факты. Чон Чонгук. Двадцать один год. Студент. Кореец. Жил в Бостоне. Они были друзьями. Но чувства... они исчезли. Как будто кто-то взял ластик и стёр все краски с картины, оставив только контуры. Тэхен повернул голову к окну. За стеклом было темно. Наверное, ночь. — Всё прошло успешно, — сказал хирург, появляясь в дверях. — Вы молодец. — Спасибо, — ответил Тэхен. Его голос был ровным. Как у робота. Он выписался через десять дней. Ещё две недели жил в пустой квартире, собирая вещи. Чонгук звонил. Сначала каждый день. Потом реже. Потом перестал. Тэхен видел пропущенные вызовы, но не перезванивал. Ему было... никак. Не обидно. Не грустно. Просто — никак. Он уволился с работы, сдал квартиру, продал машину. Купил билет в один конец. Сеул — Инчхон. Юнги прилетел из Сеула, чтобы забрать его. Да, теперь Юнги жил в Корее — переехал ещё полгода назад, открыл свою студию звукозаписи. Тэхен должен был жить у него первое время. — Ну как ты? — спросил Юнги, глядя, как Тэхен закидывает последнюю сумку в такси. — Нормально, — ответил Тэхен. — Это всё, что ты можешь сказать? — А что ещё говорить? — Тэхен пожал плечами. — Я жив. Я здоров. Я еду домой. Юнги посмотрел на него долгим взглядом. Раньше этот взгляд заставил бы Тэхена смутиться или улыбнуться. Теперь — ничего. — Ты правда его не любишь? — спросил Юнги. — Я правда не помню, как это, — ответил Тэхен. — Как будто читал книгу. Знаю сюжет, но не чувствую персонажей. Юнги отвернулся. Он не заплакал — он уже выплакал всё в ту ночь, когда Тэхен подписывал согласие. Он просто сел в такси и сказал водителю: — В аэропорт. В самолёте Тэхен достал блокнот. Он хотел написать Чонгуку. Просто чтобы объяснить. Чтобы тот не думал, что его бросили просто так. Он написал: «Чонгук-а, прости, что исчезаю. Я болен. Не заразно, не переживай. Это такая болезнь, когда любишь слишком сильно. Мне сделали операцию. Я жив. Но я больше не чувствую ничего. Я не помню, что такое любовь. Я не помню, что такое — ты. Я знаю, что ты был моим другом. Но я не помню, каково это — быть рядом с тобой. Может, это к лучшему. Живи хорошо, цветочный мальчик. Твои незабудки теперь не растут во мне. Они свободны. Прощай. Тэхен». Он перечитал письмо три раза. Потом порвал его на мелкие кусочки и выбросил в мусорный пакет, который принесла стюардесса. Потому что в этом письме не было правды. А правда была в том, что ему было всё равно. На Чонгука. На письмо. На объяснения. Он просто хотел спать. Тэхен закрыл глаза и проспал весь полёт до Инчхона. Сеул встретил его смогом и суетой. Юнги снял для него небольшую квартирку в районе Ханнам-дон. Светлую. Чистую. Без единой незабудки. — Я буду рядом, — сказал Юнги, вручая ключи. — Если что-то понадобится — звони. — Спасибо, — кивнул Тэхен. Он зашёл в пустую квартиру, закрыл дверь, поставил чемодан в угол. В комнате не было ничего, кроме матраса на полу и коробки с книгами. Тэхен открыл коробку, достал томик Юн Дон Джу. Тот самый. Он открыл книгу. Между страницами торчали высушенные голубые лепестки. Тэхен смотрел на них минуту. Потом закрыл книгу и убрал её в самую дальнюю коробку, которую решил не распаковывать. Он больше не хотел помнить. «Прилетел обратно в Корею, — думал он, ложась на матрас и глядя в голый потолок. — Туда, откуда сбежал, чтобы найти себя. Нашёл. Только не себя, а своего цветочного мальчика, и теперь сбежал уже от Америки. Хочется жить, ценою всего, ценою всех своих чувств». Он хотел жить. И он жил. Но каждый вечер, засыпая в пустой квартире, он ловил себя на мысли, что чего-то не хватает. Не Чонгука. Нет. Он не помнил, что это такое. Чего-то другого. Себя старого. Того, кто умел чувствовать. Тот Тэхен умер в Бостоне. В больнице Массачусетса. На операционном столе. А этот... этот просто существовал. И ему было этого достаточно.