Клятва гор и морей

Цзинь Лин всегда знал, что в будущем станет главой ордена, но знать — не значит быть готовым. Будущее стало настоящим слишком внезапно и отвесило новоявленному главе недурственную затрещину. Стоило ему оказаться в Башне Золотого Карпа, как она обернулась Гнездом Разворошенных Змей. И это после того, как на совете в Пристани Лотоса дядя приструнил всех желающих присвоить власть, что все как один повторяли «юному наследнику совершенно не обязательно взваливать на себя такую ответственность в столь юном возрасте». Цзинь Лин старался держаться уверенно, но напускного в его уверенности было больше, чем истинного. Половину жизни он провел в ордене Ланьлин Цзинь, где его всегда баловали и не слишком надоедали со скучными уроками, позволяя с головой окунуться в стрельбу из лука и владение мечом. Цзюцзю, наоборот, часто приставал к нему с каверзными вопросами по управлению, и сурово смотрел на Цзинь Лина каждый раз, когда тот не мог ответить. Сейчас Цзинь Лин был готов поклониться дяде в ноги: благодаря ему он хотя бы понимает, в какой ситуации оказался. Цзинь Лин привык верить, что адепты его ордена поддерживают законного наследника. Слуги вели себя с ним крайне почтительно, адепты отвешивали вежливые поклоны. Старейшина Цзинь Цинмэй подмечал мельчайшие успехи Цзинь Лина и частенько преподносил в качестве поощрения то шпильку, то новый пояс — к ним он имел особое пристрастие, и его подарки всегда отличались изысканностью. Сейчас он сильнее прочих настаивал на «временной передачи власти в руки старейшин, пока молодой господин набирается опыта». Цзинь Аньцзяо, самый старший представитель ордена, казалось, тоже следил за достижениями Цзинь Лина внимательным взором, что ясно выделялся на его дряхлеющем лице. Сейчас — равнодушно почесывал седую бороду и хранил молчание, словно исход обсуждения не имел для него значения. Ни приближенные старейшин, ни рядовые члены ордена, ни старшие ученики — никто не высказался в поддержку Цзинь Лина. И этими людьми пятнадцатилетний Цзинь Лин должен будет руководить. «Интересно, цзюцзю было так же тяжело? А ведь Юньмэн Цзян достался ему разрушенным. Как шуфу столько лет справлялся с этим сборищем интриганов? Смогу ли я справиться?» Как же ему хотелось крепко обнять Фею, зарыться носом в ее мех и не слышать, не видеть ядовитой трясины, закручивающейся вокруг. Каждый день и час, каждую минуту с момента, как его неохотно признали главой, Цзинь Лин не мог даже вздохнуть спокойно. Дядя все еще помогал — он так часто посещал Ланьлин, что ему определили отдельные покои, всегда готовые к приему гостя. В каждый приезд дядя сверкал злобным взглядом в сторону любого, кому не повезло с ним столкнуться, и многозначительно прокручивал на пальце Цзыдянь. Когда Цзинь Лин оставался с ним наедине, то слушал и запоминал дядины советы с таким упорством, которого раньше и вообразить не мог. Вдобавок, переругиваясь с дядей, Цзинь Лин как будто возвращался в знакомое, уютное детство, и груз ответственности уже не казался неподъемным. К сожалению, цзюцзю не был всеведущим гением и не мог знать о подводных камнях чужого ордена. Потому тяжелее всего Цзинь Лину приходилось с детищем Цзинь Гуанъяо — смотровыми башнями. Тысяча двести сорок пять башен, раскинутые по землям Поднебесной, обеспечивали помощь и поддержу городам и поселкам, где бы те не находились. Их содержание было нелегкой задачей. Пусть около двух третей расходов ложилось на местные ордена, оставшееся оплачивал Ланьлин Цзинь. Бывший глава не делился с преемником деталями работы башен, и теперь ему не оставалось ничего другого, кроме самостоятельного изучения — Цзинь Лин с головой зарылся в документы. Спустя полмесяца такой жизни у Цзинь Лина проявились темные круги под глазами. Сегодня он привычно засиделся за работой. На кабинетном столе возвышалась гора непросмотренных свитков, которая то и дело пополнялась заходящими клерками. Казалось, нет им конца. Цзинь Лин просидел до глубокой ночи и ненароком заснул прямо за столом. Его разбудило неясное шуршание, и спросонья Цзинь Лин едва не сбросил со стола золоченое пресс-папье. Помимо него и Феи, которая неотступно следовала за хозяином, в кабинете был кто-то еще. Цзинь Лин напрягся и резко выпрямился, про себя ругая глупую собаку, что подпускает к нему, спящему, посторонних. Незваный гость обладал широким лицом, отливающим бронзой в свете свечей. Он был облачен в простые, но добротные одежды желтого цвета — в ордене Ланьлин Цзинь такие носят служащие низкого ранга. Волосы собраны в тугой пучок, закрепленный деревянной заколкой. Цзинь Лин попытался скрыть нервозность и строго спросил: — Кто ты такой и что здесь делаешь? Гость поклонился: — Меня зовут Цзинь Бугу, я занимаю должность клерка. Я принес отчеты, которые вы просили на завтра. — Ночью? — Цзинь Лин с подозрением прищурился. — Главный секретарь настаивал, что бумаги потребуются вам с раннего утра, — Цзинь Бугу невесело усмехнулся. — А ваш покорный слуга попал под раздачу. «И давно канцелярия занимается моим расписанием?» — внутри поднялась волна недовольства, но Цзинь Лин не стал обращать его в слова. Вместо этого он развернулся к Фее: — А ты почему меня не предупредила? — О, не ругайте ее, глава ордена. Она до последнего не подпускала меня к столу, и ни на миг не сводила с меня взгляда. Мне пришлось объясниться перед ней так же, как я сделал это сейчас перед вами. У вас замечательная собака. Фея смотрела на хозяина честным взглядом и задорно помахивала хвостом. Цзинь Лин только глаза закатил: — Да-да, хорошая девочка, — он почесал ее за ушами, а потом вновь обратился к Цзинь Бугу. — Что ж, ты исправно выполнил поручение, а значит можешь быть свободен. — Благодарю вас, глава, — Цзинь Бугу, однако, не спешил уходить. — Если мне позволено сказать, то вам тоже стоит на сегодня закончить. По опыту знаю, что за столом не слишком удобно спать. — Ты прав, — Цзинь Лин поднялся, подавляя зевок. — Но рабочее место нужно привести в порядок. «Если я буду подрывать собственный авторитет на глазах у подчиненных, никто и не подумает уважать меня… и дядя убьет, если узнает.» Цзинь Лин сворачивал раскрытые свитки и бамбуковые книги, стараясь их как-нибудь рассортировать: запросы — в одну стопку, отчеты о происшествиях — в другую, списки расходов — в третью. Кажется, где-то еще лежали общие сводки, но документы перед глазами слились в единую массу из бумаги и бамбука, и Цзинь Лин немного замешкался. — Держите, — так и не ушедший Цзинь Бугу протянул ему искомое. — Могу я помочь? Цзинь Лин кивнул с важным видом, словно именно этого и ожидал. Помощь Цзинь Бугу оказалась кстати. Вдвоем они быстро управились, и Цзинь Лин наконец-то мог пойти спать. Гася одну за одной свечи, он между тем поинтересовался: — Ты кажешься вполне компетентным. Почему у тебя такая низкая должность? Цзинь Бугу немного замялся, но все же ответил: — Я изначально не высокого происхождения. К тому же, вскоре после принятия в орден я вызвал недовольство вышестоящих. И в совокупности… вы и сами понимаете, глава. Цзинь Лин не ответил, зацепившись за пришедшую в голову идею. Приосанившись, он спросил с предельной серьезностью: — Хочешь стать моим личным помощником? Цзинь Бугу сначала как будто не понял вопроса, но потом глаза его удивленно расширились. Он вновь поклонился, на это раз значительно ниже. — Это честь для меня. Цзинь Лин удовлетворенно кивнул: — Тогда жду тебя завтра. И если главный секретарь посмеет жаловаться — сразу шли за мной. С удовольствием с ним побеседую. В тот момент к горькому вкусу неподъемных обязанностей добавился приятный оттенок власти. Кажется, Цзинь Лину начинает нравиться его новое место.              

──────⟨ ⟡ ⟩──────

       Капля пота сорвалась со лба и разбилась мелкими брызгами о дощатый пол. Лань Цзинъи с трудом удерживал равновесие: руки дрожали от напряжения, а ноги так и норовили качнуться в сторону и увлечь за собой все тело. В Зале Наказаний висела привычная тягучая тишина. Пожаловаться на несправедливость не представлялось возможным: приходилось сжимать губами концы лобной ленты — если они хоть на мгновение коснутся пола, это не укроется от зоркого взгляда старейшины, и наказание продлят еще час, если не на два. Лань Цзинъи виновато покосился в сторону парочки младших, которым не повезло попасться вместе с ним. Они недовольно сопели и наверняка поминали его недобрым словом. Придется расщедриться, чтобы их гнев сменился милостью. Недавно Цзинъи как раз наткнулся в Цайи на лоточника, что продавал чудесные баоцзы. Стоит младшеньким их попробовать — тут же простят любые обиды. Да, именно баоцзы станут примирительным подарком: пряные, сочные, с начинкой из грибов и нежнейшей курочки. Цзинъи едва удержал слюну во рту: так ярко представился ему вожделенный запах и вкус. Реальность, однако, была по-прежнему сурова: стойка на руках, ноющие мышцы и недовольный старейшина. Это последний раз, когда Цзинъи сплетничал… не убедившись, что поблизости нет лишних ушей. От насущных мыслей отвлек тихий стук в дверь. После дозволения старейшины створки распахнулись, и в проеме возникла фигура, которую Цзинъи не сумел сразу рассмотреть — яростно смаргивал пот, на этот раз затекший в глаза. — Приветствую старейшину. Цзинъи заулыбался и от радости чуть не выпустил ленту изо рта, спохватившись в последний момент. — С возвращением, ученик. Ты задержался, — с укором заметил старейшина после обмена приветствиями. — Прошу меня извинить. Мне пришлось отклониться с пути, чтобы упокоить восставших мертвецов. Я уже объяснился перед учителем Ланем. Старейшина удовлетворенно кивнул, затем спросил: — Ты искал меня? — На самом деле, — Лань Сычжуй взглянул на Цзинъи, который наконец проморгался, — я искал своего друга. Из голоса старейшины тут же исчезло довольство, возникшее с приходом Сычжуя: — Ученики Лань Цзинъи, Лань Цао и Лань Тяо отбывают заслуженное наказание. — Вы, безусловно, правы, — Сычжуй изобразил образцовый вежливый поклон. — Но я уверен, старейшине также известно, что для каждого провинившегося нужно подбирать такое наказание, из которого он сумеет извлечь урок, — он сочувственно взглянул на Лань Цзинъи. — К некоторым ученикам нужен особый подход. Такие и после целого дня вниз головой не поймут, почему мудрые старшие их наказали. Старейшина слушал, задумчиво поглаживая подбородок и не предпринимая попыток прервать речь, а Цзинъи с большим, очень большим, усилием сдерживал возмущение. Еще друг называется! Сначала пропал неизвестно куда, а как вернулся — так унижает. Вот я ему! Тем временем Сычжуй продолжал: — Поэтому я благодарю старейшину за наставление моих соучеников и прошу разрешить мне занять ваше место. Не сомневайтесь, я возьмусь за это важное дело со всей ответственностью. Цзинъи тут же отбросил еще не придуманные планы мести. Он изо всех сил пытался разглядеть, как отреагирует старейшина. Лицо того приобрело возвышенно-отрешенный вид. Никто не издавал ни звука. Даже уставшее сопение Лань Цао и Лань Тяо прекратилось, как по команде. Цзинъи поглядывал то на Сычжуя, то на старейшину в ожидании вердикта. Наконец, старик степенно кивнул — наверняка ему самому надоело с ними сидеть — повернулся к провинившимся и сказал снисходительно: — Вы можете подняться. Лань Сычжуй напомнит вам свод правил ордена, раз уж наставления учителей и старейшин вы плохо воспринимаете, — не успел он договорить, как Лань Цзинъи ловко вскочил на ноги. Мгновенно забыв и об усталости, и о боли в мышцах, он широко заулыбался, но тут же об этом пожалел — старейшина вновь посуровел, недовольно свел брови и явно собирался разразиться отповедью. К счастью, Сычжуй его опередил. Он вновь почтительно поклонился со словами: — Не гневайтесь, наставник. Цзинъи несдержан из-за беспокойства за товарища, которого он давно не видел. Прошу, проявите снисхождение. Я могу заверить вас, что вразумлю его. Старейшина нахмурился, но, кажется, не собирался менять своего решения. В последний раз окинув присутствующих строгим взглядом, он, неспешно ступая, покинул Зал Наказаний. Как только за ним закрылись двери, Лань Цзинъи получил легкий, дружеский подзатыльник. — За что? — возмутился Цзинъи под дружное хихиканье младших. — Я с трудом уговорил его пощадить тебя. Неужели нельзя было еще немного потерпеть и изобразить хоть каплю раскаяния? Лань Цзинъи только разулыбался шире прежнего: — Я был настолько рад видеть тебя, что позабыл обо всем другом. Сычжуй на это только вздохнул. — Я тоже рад. Но не думай, что я забуду об обещании тебя вразумить. — Тебя не было почти две недели, а ты сразу хочешь удариться в нравоучения? — укоризненно заметил Цзинъи. — Рассказывай лучше, чем занимался. Лань Сычжуй поглядел на Цзинъи, на воодушевленных младших учеников, и согласился отложить нотации на потом: — По пути расскажу. А вы, — он повернулся к мальчикам. — Идите. У вас своих дел хватает. И не спорьте. Чем реже вас будут видеть вместе с Цзинъи, тем лучше для вас. Они оба, с до сих пор дрожащими руками, переглянулись и возражать не стали, но не забыли напомнить, что вообще-то ни в чем не виноваты. Услышав магическое «В качестве извинений обещаю купить вкусностей», они оставили старших учеников, которые, закрыв массивные двери Зала Наказаний, отправились блуждать по извилистым дорожкам Облачных Глубин. Сычжуй и Цзинъи шли сначала по ровным каменным плитам, потом петляли по тропинкам из белой гальки, удаляясь все дальше от основных путей, где могли с кем-нибудь пересечься. Лань Сычжуй, как и обещал, рассказывал. Выяснилось, что Вэнь Нин приходился Сычжую дядей — Цзинъи от таких новостей чуть не упал на ровном месте — и они вдвоем решили перезахоронить прах безвинно погибших на горе Луаньцзан людей. — Мы выбрали умиротворенное место под горой, недалеко от Цишаня. Обустроили могилу, отбили поклоны, сожгли бумажные деньги. Сразу после этого двинулись в обратный путь. Мы бы вернулись раньше, но проходя через одну деревню, выяснили, что жителям докучают мертвецы. Вот и задержались. Цзинъи покивал, а потом осторожно уточнил: — Что будет с Вэнь Нином? — Он обещал остаться неподалеку и навещать меня, когда я буду выбираться на ночную охоту. — Ха! Получается, у тебя в друзьях появился лютый мертвец. Не ожидал от тебя, образцовый ученик. На шпильку Сычжуй ответил укоризненным взглядом: — Благодарю за напоминание. Образцовый ученик закончил с рассказом — твоя очередь. За что тебя наказали на этот раз? — За что, за что, — пробурчал Цзинъи, с досадой поминая свой длинный язык. — Опять старик… — Учитель. — Учитель Лань вымещает злость на ни в чем не повинных учениках. Взгляд Сычжуя выражал очевидное недоверие. — Не надо на меня так смотреть. Я ничего не выдумываю. Сам посуди, — Лань Цзинъи понизил голос, но не утратил выразительности. — Ханьгуан-цзюнь странствует с господином Вэем. Мы с младшими прикидывали, когда они, наконец, вернутся, и останется ли господин Вэй в Облачных Глубинах. Как раз тогда учитель проходил мимо, услышал и вызверился на нас. Лань Сычжуй вздохнул. — Я понял. Постарайся не упоминать господина Вэя в его присутствии. — Если бы только в этом была проблема! — Лань Цзинъи всплеснул руками, открыл рот, намереваясь что-то сказать, но неожиданно сник. — Теперь и Цзэу-цзюня лучше лишний раз не упоминать. — Что с Цзэу-цзюнем? — обеспокоился Лань Сычжуй. — Не знаю, — Цзинъи совсем растерял запал и продолжил печально. — Он ушел в уединение. Делами ордена занимается учитель Лань. — Что? Но как? — Это все, — Цзинъи изобразил руками нечто неопределенное. — Началось еще в храме Гуаньинь. Цзинъи рассказал, как он от отчаяния попросил помощи у Саньду Шеншоу — в жизни бы к нему не подошел, если бы обстоятельства не были такими отчаянными — и как они оказались в Пристани Лотоса. — Мы переночевали, и на следующий день, к вечеру, отбыли. И, Сычжуй, — Цзинъи звучал непривычно серьезно. — Цзэу-Цзюнь больше не прикасался к Шоюэ. Вообще. Он летел в Гусу на другом мече. Ты можешь себе представить нашего главу на чужом мече, когда я лечу рядом и держу Шоюэ? Лань Сычжуй не нашелся с ответом, поэтому продолжил спрашивать: — Где сейчас Цзэу-Цзюнь? — Перебрался из ханьши в какой-то домишко, который еще постараться найти нужно: почти у самой границы резиденции. — Цзэу-Цзюнь многое пережил, — задумчиво сказал Сычжуй и похлопал Цзинъи по плечу. — Не удивительно, что он пожелал отдохнуть. Не волнуйся. Наш глава силен духом. Не успеешь ты вляпаться в очередную историю, как все вернется на круги своя. А теперь, друг, пойдем. Хватит нам прохлаждаться: у нас есть обязанности.              

──────⟨ ⟡ ⟩──────

       В детстве маленький Лань Хуань часто задумывался, не скучно ли его матери все время проводить в таком отдаленном доме. Здесь всегда было слишком тихо и слишком пусто, а порывы ветра будто враз становились холоднее, стоило приблизиться к крыльцу. Если Лань Хуань задавал эти вопросы матери, она только нежно гладила его по голове и уверяла, что в ее доме есть свое очарование, и для счастья ей достаточно любоваться горечавками на закате и, что важнее, — видеться с любимыми сыновьями. Уже после ее смерти Лань Хуань узнал, что у дома есть название — хуэйши. Его построили по просьбе отца, специально для матери, и кроме нее здесь никто никогда не жил. Только в качестве наказания сюда иногда отправляли учеников для уборки и поддержания порядка, с чем они справлялись в кротчайшие сроки, лишь бы поскорее вернуться к обжитым комнатам, площадкам и павильонам. Казалось, что в стены намертво въелась закоснелая тоска, которая отвращает любых незваных гостей. Лань Сичэнь не любил хуэйши и редко сюда наведывался: дом всегда пробуждал грустные воспоминания — о редких визитах к матери, о ее кончине и о Лань Чжане, стоящем на коленях в снегу. Лань Сичэнь мог бы посмеяться над самим собой, если бы нашел на это силы. Потому что сейчас именно сюда, в забытый всеми, пропахший одиночеством и смертью дом, он трусливо сбежал. Впрочем, теперь для него не найти более подходящего места. Все, что ему осталось — это раскаяние, вечное и недостижимое раскаяние. За шесть дней уединения он привык к скудной обстановке. Внутренние покои представляли собой зал с кухней и спальней по разные стороны от него. Каждое утро Лань Сичэнь самостоятельно готовил и завтракал за низким столом в зале. После обеда он медитировал и упражнялся, а перед сном перечитывал трактаты ланьских мастеров, которые и без того мог цитировать по памяти. Первый день прошел в делах и заботах: получить дозволение у совета старейшин; донести, чего не хватает; договориться, когда ему будут приносить корзины с рисом, овощами и углем. В ту ночь Лань Сичэнь спал почти без сновидений. Но дни шли, чувство новизны рассеялось, быт устоялся. Тогда, в каждое мгновение, когда он не был занят, он вспоминал. Вспоминал эпизоды из своей жизни и думал. Когда он ошибся? Как он мог ошибиться? Сколько людей лишились жизни из-за его слепоты? «Разве имею я право жить, когда на моих руках столько крови?» Он убивал, не единожды. На войне убиваешь либо ты, либо тебя и твоих соратников. Но на поле боя справедливость была на его стороне, и она же была ответом. А сейчас… Сейчас у него нет оправдания, способного успокоить совесть. Роящиеся в голове вопросы пугали и заставляли вскидываться по ночам в холодном, липком поту. В такие моменты Лань Сичэнь испытывал неправильное, извращенное облегчение. Потому что проснуться — не страшно. Страшно — быть не способным проснуться. Потому что во снах — в кошмарах — с ним говорили мертвые, от чьих голосов не было никакого спасения. Тогда возводимый годами фундамент его души, когда-то изящный, но прочный, растрескивался, как сухая глина, отваливался крупными кусками, что исчезали во всепожирающей пустоте. И когда Лань Сичэнь готов был и сам упасть в ее объятия, незримое нечто, словно в насмешку, не позволяло ему. Вместо этого его затягивала вязкая смола, что забивала нос, рот и глаза. Она становилась ловушкой, из которой нельзя сбежать, и все, что ему оставалось — слушать. Лань Сичэнь. Ты в самом деле убил меня. Я удивлен, с какой легкостью у тебя это получилось. Не пойми неправильно, я не подвергаю сомнению твои боевые навыки, просто… мы были друзьями, названными братьями, но твой меч бил без колебаний. Я и правда удивлен. И все же сейчас… Что тебя беспокоит? Что твой благородный образ дал трещину на глазах у стольких людей? Не стоит. Они бы и сами не отказались меня заколоть, будь у них возможность. Но, в конце концов, свершившегося не изменить, мой друг и брат. Тебе это прекрасно известно, и поэтому ты не можешь забыть. Ты никогда не забудешь моих слов. Я убил своего отца, брата, жену, сына, учителя, друга… Чего я не совершил из всех злодеяний этого мира?! Но я никогда даже не думал причинить вред тебе! Ты мне поверил? Да? Нет? Остался ли хоть кто-то, кому ты можешь доверять, эргэ, мой дорогой убийца?        Куайцзы стукнулись о край пиалы. Жуткие видения преследовали Лань Сичэня даже наяву, и он ухитрился забыться прямо за ужином. Аппетит безвозвратно пропал, и Лань Сичэнь отложил палочки, пока они не выпали из дрожащих рук. Он сомкнул глаза и медленно, глубоко задышал, стараясь восстановить самообладание. Вдох — выдох. Вдох — и выдох. Вдох — и снова во тьме проявляется лицо с киноварной точкой на лбу. Он распахнул глаза и оглядел комнату, отчаянно желая найти хоть что-нибудь, способное его отвлечь. На столе остывший рис и едва теплый чай. Бумажное окно на стене слева. У стены напротив — полки в потолок: сборники правил, сочинения, очерки — слишком рутинно; набор кистей, благовония и подставка для них — не то; Лебин — он сомневался, что сможет извлечь хоть одну ноту. Стойка с мечом. И записка. Он обнаружил их, проснувшись в Пристани Лотоса страдающим от похмелья. На узкой полоске бумаги значилось лаконичное: «Это бесхозный меч, каких много осталось на складах ордена после известных вам событий. Вернете, когда сочтете нужным.» Подарок, очевидно, оставил сам глава ордена, чем ввел Лань Сичэня в легкий ступор. Он со стыдом вспоминал о своем поведении в тот вечер и не представлял, чем заслужил такую ценную и так необходимую ему вещь. Стоило бы написать Цзян Ваньиню письмо с благодарностью, но Лань Сичэнь сомневался, что от него ждут ответа. Он не сделал этого сразу, а теперь подобное будет смотреться нелепо. Но сейчас важно другое. Меч выделялся. Он не вписывался в знакомую с ранних лет обстановку Облачных Глубин. На незнакомом мече можно сосредоточиться: рассматривать мельчайшие царапинки на клинке, узор оплетки на рукояти и изящную гравировку на гарде; провести пальцами по заточенному лезвию и по выгравированному близ эфеса названию — Шуйсы; изучать тисненые узоры на кожаных ножнах. Лань Сичэнь сжал подаренный меч покрепче и продолжил дышать. Вдох — выдох.