Секрет

Мешаясь в холодном величии, угнетающе нависали над головами, преследуя длинными тенями, многоэтажки. Серые и одинаковые, установленные в до тошноты идеальном, отмеренном множеством раз порядке. Бездушно наблюдали за снующими по узким улочкам людьми в отстраненном великолепии. Украшенные разнообразием гирлянд витрины пестрили фальшиво-яркими, раздражающими огоньками, отражая свет на потрёпанный тротуар. Беспрерывно рычали машины, торопясь отвезти пассажиров в пункт назначения. Кипела непрерывная, скоротечная и серая, подобно небу, жизнь. В воздухе, отравленном дымом заводов, фабрик и авто, навсегда застыло отчаянье и безнадёжность. Рутинное понимание, что завтрашний день не станет лучше, а солнце, спрятанное где-то за пеленой туч, уже никогда не согреет так сильно, как вчера. «…там, в городе потерянных надежд, населённым скучными, бесчувственными людьми, я потерял себя. Смешно, знаю… В переулках однотипных улиц, коридорах занудной школы, на потрёпанной квартире с истерзанными временем и людьми обоями. Больше нигде я не чувствую себя… по-настоящему собой. Ощущаю лишь щемящую пустоту. Потерял себя там, где не единожды нарушил данное ему обещание, забываясь в мимолётной эйфории из сигарет и пару бутылок спиртного. Прости меня. Я ужасный… друг, да. В нашем случае это слово крайне подходит, словно потерянный когда-то пазл незаконченной картины…» Молодой парень с коротко стрижеными волосами прыснул от смеха и пнул землю. Мелкие камушки с густой коричневой пылью полетели на парня, что вжимался в кирпичную, истерзанную временами стену и устало опустил голову, бездумно пялясь на испачканные противной и вязкой грязью кроссовки. — Нихера себе! Какой же ты у нас поэт всё-таки, — сипло и мерзко усмехается Джейк, сплёвывает собравшуюся слюну в ноги, сминает вырванный клочок бумаги и кидает в мусорку, — я сейчас заплачу. Парни сзади легко заливаются смехом, хватаясь за накаченные животы, вытирают собравшиеся на кончиках глаз слёзы и, пафосно пересчитав собранные помятые деньги, бегло убирают их в карман. — Может закончим уже с ним? — подаёт голос Майкл, достаёт изо рта пожёванную зубочистку и с выгнутой бровью смотрит на главного, который во всём величии склонился над помятым и покалеченным с ног до головы Лололошкой. — Свою долю, так сказать, уже получили. Да и повеселились знатно. Глаза цвета тёмной охры с переливами в коричневый победно осмотрели проделанную работу за последние часа два. Некогда белоснежное пальто покрыто комьями засохшей грязи, клетчатый шарф изодран на лоскуты, наушники разбиты и похоронены в близ стоящем мусорном баке. Тело расцвело в новых, ранее неизвестных цветах всепоглощающей, ноющей боли и дурманящего разум отчаяния: руки украшены не шибко глубокими порезами ножа, под глазом висел разбухавший синяк, на щеках засохли непрошеные слёзы, а под дырками в штанах на коленях пятнами распласталась кровь. Картина Винсента Кастилья прямиком из картинной галереи, не иначе! — Эй, Ло, — игнорирует друга Джейк и склоняется над шатеном, готовясь плюнуть на волосы в любом момент, — как думаешь, мы достаточно тебя проучили? Или стоит ещё разок? Усвоим урок, так сказать. Сзади послышались противные смешки. — Оглох, что ли? Эй, пидор! Парень резко, по-свойски, словно зверька на привязи, хватает страдальца за горло, поднимает одним рывком на ноги и со всей силы впечатывает в стену. На полузакрытые глаза спала мокрая чёлка, а пустые, больше не отражающие в себе прекрасную голубизну океана глаза слабо блеснули, но тут же потухли во мраке переулка. Зрачки значительно увеличились, заслоняя радужку и позволяя беспощадному, но столь жалкому и слабому в душé врагу взглянуть на себя со стороны. Всклокоченные и разведённые в разные стороны тёмные волосы, горящие заядлым презрением и ненавистью зелёные глаза, раскрасневшиеся щёки, оскал и видимые жёлтые из-за частого курения зубы… «Смешно…» — думает Лололошка, из последних сил сглатывая слюну. — Что, будем в молчанку играть? — язвив Джейк и вскидывает одну бровь. — А ч-что мне, — хрипло отвечает Ло, чувствуя как по губам и подбородку скатывается алая кровь, — собственно, говорить? — Для начала перестать быть отбросом общества, прийти в себя и забыть про чувства к… п-парню. Загорелое лицо исказилось в наигранной гримасе, как будто парню дали под дых, после чего опозорили на весь университет. Густые брови, между которыми проскользнули несвойственные морщины, свелись к переносице, а глаза оценивающе пробежались по чужой реакции. Ло инстинктивно выдавливает из себя полуулыбку, склоняет голову в бок и проницательно впивается взглядом в собеседника. — Да вы никто, чтобы решать, кого мне любить и кем быть. Напоминаете лишь кучку мусора, что перемешалась в адском месиве общества, и теперь, видя то, что так отличается среди серой массы, качаете права, считая себя нереально крутыми борцами, и самоутверждаетесь за счёт других, лишь бы самим не страдать и не оставаться наедине со своими мыслями. Жалкие, трусливые… Слова обрываются и улетают в небытие вслед за ветром. Щека начинает заново разгораться от боли, во рту мерзкий привкус железа, а перед глазами снова запрыгали чёрными зайцами алые пятна. — Глядите-ка, какой разговорчивый нашёлся, а, — с нескрываемой и явно накипевшей злостью в голосе говорит Джейк, сплёвывает густую слюну рядом с лицом и яростно пинает шатена в живот. Звон в ушах вмиг заглушил всё вокруг, сердце забилось с бешеной скоростью, словно отбивало под двести ударов в минуту, и без того слабые рёбра пробили жгучей стрелой боли. Тело точно парализовало. Перед полуоткрытыми от нехватки воздуха и невидящими блекло-голубыми глазами рисовались лишь несколько пар слегка грязных кроссовок, а мерзкие, до тошноты гнусавые и насмешливые голоса неслыханными отголосками били по ушам: — Повторим же пройденный урок снова…

***

Больно. До смерти больно и до живого отвращения плохо от одного взгляда со стороны. Руки и колени истерзанны, синяки расцветали вместе с больными гематомами, кровь приелась к коже и одежде как родная сестра, очки на сей раз валялись с разбитыми стёклами рядом с рукой. В пальцы впились пара-тройка осколков, но мозг с предельным успехом игнорировал всё вокруг. Голова освободилась от мыслей, опустела от ненужного, тело потеряло все запасы сил, точно живым током парализовало окончательно. Разве могли такое сотворить люди? «Могли…» — отвечает на риторический вопрос Ло и еле как поднимает голову. Непроглядные, густые и тёмные тучи забрали с собой разъярённый дождь, а колючий ветер пробирается невидимыми и столь пылкими лапами под рваную одежду, обжигая ледяным морозом. По холодной щеке скатывается скупая слеза. В покалеченную дрянными кошками внутри и жестокими, самовлюблёнными людьми снаружи грудь ударили со всей силы молотом, заставляя в очередной раз задохнуться в насыщенной и грязной крови и разорвать лёгкие. Нечто внутри с жалостливым хрустом ломается. Болезненными осколками рассыпается по внутренностям, царапает изнутри в разы сильнее заигравшегося Персика. — Я не хотел, — внезапно сквозь пустоту шепчет Ло какой-то мнимой надежде и свету, что постоянно закрывали свои двери в счастливое и безмятежное будущее. Не хотел влюбляться в него, не хотел привязываться, не хотел… уже ничего. В пустой голове продолжают вспыхивать мерзкие искажённые лица и оглушающий смех вместе с тупыми ударами. Вдруг, среди серой массы рисуется знакомый силуэт, будто бы само небо даёт подсказку извне: немного завивающиеся волосы, массивные наушники на шее, кофта и холодный, но такой заботливый и нежный взгляд. Лололошка сгибает колени, прижимает к себе и тихо смеётся, будто вспомнил самый смешной анекдот в мире. «Какой же я придурок… ещё и с галлюцинациями!» Сердце больно закололо, а задубевшие пальцы заволокли приятной теплотой. Лихорадочная дрожь отошла на второй план вместе с ноющей болью и засохшей кровью. Теперь в разум беспрепятственно и по-хозяйски ворвался тот, из-за которого Ло пострадал снова. Тот, чьи фотографии больше пяти лет висят над рабочим столом и приятно радуют глаз, сколько бы Ло не смотрел на них. Тот, чей голос на ближайшую вечность засел в беспокойном сердце и не желал уходить, согревая и даря хоть какую-то каплю надежды на свет и радость, несмотря на приевшиеся хладнокровие и сарказм через слово. «Дилан…» Лололошка хило улыбается и кидает быстрый взгляд на лежащий недалеко от разбитых очком телефон. Однотонный чехол занимал достойное место в мусорном баке, а на экране на слабом свету от фонаря вырисовывались извилистые трещины. Парень слегка приподнимается, игнорируя боль в теле, тянется дрожащими руками к мобильнику и, протерев экран, включает его, в момент хмурясь от яркости. — Твою ж… Выпустив ругань на свободу, он щурится, понижая свет, ищет мессенджер и, нервно сглотнув, заходит в него. В глаза сразу ударяется знакомый номер в закреплённых с своеобразной аватаркой чёрно-белой кошки. Ло с минуту разглядывает её, нервно сглатывает, заходит в чат и, потупив слегка и взвесив все за и против, начинает медленно печатать, иногда промахиваясь по буквам из-за бесконтрольной дрожи: «Дилан, я… не против, если я у тебя переночую?..» Горло неприятно саднит, а перед глазами мир начинает постепенно плыть, отправляясь на кораблике жизни в далёкий город Небыляндию. Пальцы еле как набирают следом огромный текст с жалким оправданием, когда на разбитом экране высвечивается ответ: «Приходи, конечно.» Удивившись несвойственной скорости, Лололошка стирает так и не отправленное сообщение, выключает телефон и, с минуту рассмотрев чёрный экран, слабо улыбается, запрокинув голову и позволив предательским слезам скатиться по горячим щекам. «Надежда умирает последней, ведь так?»

***

Обшарпанный подъезд больше напоминает заброшенную больницу. Тусклая лампа мигает через каждые секунд десять, стены облезли вместе с сухой краской. Где-то в углу пробежала не то крыса, не то мышь, забегая на лестничную клетку. Металлическая и покалеченная подростками дверь несвойственно открыта нараспашку. Изнутри валит неприятный запах краски, от которого кружится голова, мочи и сырой бедности. На еле двигающихся ногах Лололошка заходит в подъезд, бегло оглядывается и тяжело вздыхает, облокотившись о стену. — Блять, Ло, — слышится характерных и режущий слух открытой двери и хриплое ругательство со стороны, на что шатен приподнимает голову, вяло машет рукой и слегка приподнимает уголки губ в полуулыбке. — Привет, Ди. Я тут, это… — А ну быстро ко мне, Ло! — чуть ли не кричит программист, подбегает к парню, закидывает дряблую себе на шею и, не желая что-либо слушать, заходит в квартиру, что пропиталась удушающим мраком, еле ощутимой мятой и запахом сигарет. Дилан закрывает за собой дверь, помогает раздеться и кинуть грязные вещи на пол, отмахнувшись дежурной фразой: «Это либо на мусорку, либо на одежную реабилитацию, чел». Парни в напряжённом молчании проходят на кухню, где в раковине виднелись на дне немытые тарелка да кружка, а стол был завален парой банок энергетиков, сложенными в кривую пирамиду пачками сигарет и незамысловатыми упаковками печенья и мятных конфет. Лололошка, стараясь впитать как можно больше в рваные лёгкие «дивный» аромат квартиры, садиться на стул, тяжело вдыхает и складывается в три погибели. — А теперь рассказывай, кто так над тобой пошутил? — спрашивает наконец Дилан, разрывая пожирающую изнутри тишину, достаёт из верхнего ящика потрёпанную жизнью и людьми аптечку, пододвигает соседний стул ближе и размещается напротив, попутно навострив уши и зарываясь тонкими пальцами в медикаментах. — Ну… я даже не знаю, что рассказывать, честно… — Давай ты не будешь ходить вокруг да около и прямо мне всё скажешь, — явно на нервах перебивает брюнет, поправляет футболку, по-своему осторожно хватает истерзанную и почти что засохшую от крови руку и, открыв зелёнку с перекисью, осматривает глубокие раны. — Ну, если коротко… то просто однокурснику с моего потока не понравилось, что я общался с его девушкой вчера на парах, после чего она пересела ко мне. Поэтому сегодня он собрал свою банду-идиотов и избил меня в подворотне, когда я домой шёл… ничего такого, правда. Знаешь, просто типичная история какого-то ботаника из книг или фильмов, которого никто не любит, а потом он окажется главным злодеем или типа того… Ложь — его второе имя. Придумать на ходу правдивую на первый взгляд историю не составило никакого труда. Дальше оставалось лишь сделать каменное лицо, закрыв предварительно все двери для бушующих внутри эмоций, и убедить собеседника в собственной правоте. — Серьёзно? Это что, блять, за детские игры? — нахмурив брови, ругается программист, закатывает рукава чужой кофты и аккуратно поливает перекисью первую рану, из-за чего шатен тихо шипит и сжимает ладонь в кулак. — Прости, сейчас может быть больно… На время между парнями повисает неловкая, давящая тишина, прерываемая тихими матами и успокоениями. Ватой Ди впитывает кровь, убирает лишнюю перекись, что каплями скатывалась по локтю на пол, снова проверяет глубокую ссадину и начинает постепенно мазать зелёнкой. — А ты разве не мог дать отпор или, не знаю, убежать? — спрашивает он и дует на рану. — Их было человек пять, — отвечает незамедлительно шатен и щуриться, прикусывая нижнюю губу, — они меня окружили и я, даже если сильно захотел, не убежал бы. Да и тем более, ничего же такого не произошло… — Сука, Лололошка! — уже не в силах сдерживаться кричит программист и, нахмурившись, зло встречается с пустыми голубыми глазами, не отражающие в себе ничего, кроме его размытого силуэта. — Ты сейчас прикалываешься, да? Тебя буквально избили, блять! Твои руки сейчас больше напоминают сосиски на рынке, которые вскрыли, дабы показать покупателю свежее мясо, лицо, шея и, наверняка, живот с ногами усыпаны огромными синяками, одежда в хлам, телефон с очками разбиты… и ты смеешь спокойно говорить «ничего не произошло»? Да я тебя сам убить за подобные слова готов, если ты по-другому не понимаешь! — Прости, — хрипло и с предельной искренностью отвечает Ло и опускает голову. Непосильный и удушающий стыд накрыл волной, унося куда-то вдаль. Слова в голове в момент превратились в бессвязное и противное месиво, что распласталось по всему телу тяжёлым одеялом. Казалось, что проведённые наедине часы растянулись на целые года, а то и века. Вязкая тишина с косой нависла над обоими, изредка прерываемая тихими ругательствами. Напряжение, непривычное волнение и несуразная боль сильно били в самые мягкие и слабые места для них: сердце и скрытые чувства. Вместо молчания могли бы кричать друг на друга, крушить всё вокруг, выяснять отношения и говорить сквозь оры и слёзы о настоящих эмоциях, что так упорно скрывают под масками холода. Но они молчат. Выбирают самый болезненный, ничего не решающий в итоге ход событий. И это душит лишь сильнее, заставляя и без того настрадавшееся сердце разрываться на части. — Ло, — наконец хрипло шепчет Дилан, перематывает бинтом обработанные руки и на миг поднимает немигающий взгляд, полный внутреннего огня беспокойства и живого любопытства. Былые холод и отстранённость развеялись, точно ветром, — скажи честно. Тебе есть, что от меня скрывать, что ты не можешь или нельзя рассказать? Просто ответь. По-честному. Парня словно сковывают разгорячёнными и увесистыми оковами. Кислорода становится критически не хватать, сердце оглушает бешеным ритмом, в уголках глаз скапливаются предательские горючие слёзы. Внутри разгораются два огня: первый — холодный и умеренный, призывающий приказным тоном к упрямому молчанию. И второй — бушующий и горячий, кричащий и умоляющий рассказать горькую правду, нежели снова утопать в болезненном одиночестве и медленно умирать от терзающих догадок и спрятанных чувств. Что выбрать? Как быть? Минуты молчания растянулись в вечность. Тяжкий груз всё больше давил на плечи, а отчаяние и колкое осознание собственной никчёмности вцепились мёртвой хваткой в спину, царапая и разрывая кожу в кровь. Наконец, поборов собственные чувства в безжалостном поединке, Лололошка вздыхает, поднимает голову и, слабо улыбнувшись, отвечает: — Нет, Ди. Всё правда в порядке, можешь не волноваться. Мне нечего от тебя скрывать. На чужом лице на мгновение заиграла гримаса недоверия и холодного гнева, но Дилан тут же подавил в себе лишние эмоции, тяжело вздыхает и, поднявшись со стула и отодвинув аптечку в сторону, говорит, желая поскорее закончить этот вечер на нейтральной ноте, а не скандалом и криками в пустоту: — Ладно, пойдём, горе луковое, я тебе диван разложу и одежду дам. А то с таким страдальческим видом тебя даже бомжи бы местные не признали. Ло слабо кивает, отцепляется от остывшей кружки и, точно побитый уличный пёс, плетётся за парнем, подавив спонтанное желание ухватиться за чужую футболку, что пропахла дешёвыми сигаретами и еле ощутимым ароматом смородины. Мрак гостиной с зашторенными окнами разбавлял лишь тусклый свет включённой лампы на кофейном столике. Тёплая и согревающая истерзанную душу кофта приятно облегала фигуру вместе со штанами. Вещи, как и ожидалось, полностью пропитались слабым, почти что выветренным ароматом мяты, смородины и какого-то дешёвого одеколона из ближайшего магазина, вместо привычных сигарет с терпким запахом горького шоколада или табака. Дилан достал из шкафа тёплый шерстяной плед, одеяло и объёмную подушку, отдал всё в руки его жертве насилия и сказал, убрав сжатые кулаки в карманы штанов: — Разложи лучше сам, а то, ну… я не знаю, как тебе будет удобнее и всё такое. Парень неловко, точно провинившийся мальчишка, отводит взгляд в сторону и нервно покусывает губы. Снова повисла тишина. Вязкая, неловкая и полная неудобных размышлений о ерунде. — Спасибо, Ди, — шепчет наконец Лололошка и растеряно опускает голову, сжав ослабевшими пальцами мягкую подушку. — Я правда не знаю, чтобы делал без тебя. Дилан встревоженно окидывает собеседника немигающим и столь проницательным взглядом, пока внутри всё до боли сжимается, а переполняющие и неизведанные ранее чувства перекрикивают здравый смысл, заставляя дать слабину. — И п-прости меня, что приношу столько проблем и… Внезапно, по телу разливается несуразное тепло. На поникших плечах чувствуется тяжёлая, точно мёртвая хватка ледяных, но столь родных рук. — Не смей больше извиняться, придурок. Ты меня понял? — с нескрываемой злостью шипит сквозь зубы Дилан и, поборов внутреннюю неприязнь к неожиданным касаниям, прижимает Ло ближе. Хлёсткая волна позабытого тепла повлекла за собой пылающие от лихорадочного жара щёки. Парень, точно завлечённый в своеобразную и явно действующую ловушку, оцепенел, не знал, что делать. Из рук вывалились плед, одеяло и подушка, скомкавшись под ногами непонятной кучей. Ком в горле мешает выдавить из себя даже самый простой звук, ранее кричащие и готовящие настоящий бунт мысли перемешались в адскую мешанину, а беспокойное сердце бешено и безжалостно било по рёбрам и оглушало. — Д-дилан?.. — Заткнись, пока я тебя не ударил, Ло. Внутренний мир окончательно потерял свою былую крепкую и непробиваемую опору и рухнул, распластавшись на земле несуразным пятном с бесформенными обломками. «Я идиот…» — бранится внутри Ди и отламывает от здравого смысла по кусочку оставшиеся нервные клетки. Ло нервно сглатывает ком, засовывает сомнения глубоко в подсознательный ящик, чтобы не доставать их ближайшую вечность, и машинально, с предельной осторожностью, словно перед ним фарфоровая лимитированная кукла, обхватывает чужие плечи, прижимаясь всем телом в ответ. Отбросив всё на свете в сторону, он хочет теперь акцентировать внимание только ощущениях. На приторном чувстве уюта и комфорта, окутывающем прямо здесь. В свете луны, кружащей за пределами квартиры, тихом шелесте листьев и красоте звёздной ночи. Здесь, в чужой комнате, Ло чувствовал себя по-настоящему защищено. Будто все те проблемы и заботы, обсуждаемые последний час, резко перестали иметь смысл. И, казалось бы, нет в этой ночи ничего, кроме переполняющих чувств и парня, сводящего покрытое окнами сердце с ума. Но мнимое счастье никогда не бывает долговечным. Так было есть и будет — всегда. Дилан останьтесь первым, закусывает нижнюю губу и отводит взгляд в сторону. — Прости, — шепчет он и тяжело вздыхает. Лёгкое напряжение вмиг поглотило обоих вместе со сгущающейся тишиной. — Н-ничего, — не отойдя от ступора отвечает Ло и чешет затылок. «Неожиданно… но так приятно…» Шмыгнув и стараясь согнать непрошеные слёзы некой радости, парень поднимает упавшие вещи, слегка распрямляется и вдруг поручень серьёзный такой щелбан. Инстинктивно жмурится, потирает лоб и с нескрываемым удивлением смотрит на программиста, на лице которого заместо кислой и чересчур серьёзной мины вспыхнула лёгкая улыбка. — До сих пор удивляюсь, как мы дружим с тобой десять лет, Ло, — смеётся Ди и убирает руки в карманы, — но в очередной раз убеждаюсь, какой ты всё-таки дурак. Внезапно, нависающее над головой с косой в руках напряжение теряется среди мимолётной потехи и красоты чужой улыбки. Лололошка лишь одаривает собеседника ответной улыбкой, пока в груди разливается нежное тепло, а в животе ожили мёртвые бабочки, и начинает аккуратно стелить себе место ночлега. Щемящая и неимоверная слабость вмиг настигла с головой, когда он свалился громоздким камнем на диван и пристроился на подушке. — Ди, ещё раз спасибо тебе, — с предельной искренностью шепчет Лололошка и укрывает ноги пледом, мимолётно глянув на программиста снизу вверх, — правда. — Потом поблагодаришь, — поправляет волосы Дилан, делает театральную паузу и, развернувшись в пол-оборота, продолжает с вымученной улыбкой: — на том свете. — Обязательно! — подхватывает шатен и прикрывает глаза. Ди мнётся на месте около минуты, кидается последними дежурными фразами, разворачивается и медленно уходит прочь, оставляя на пару мгновений гостя со своими пожирающими изнутри мыслями. — И да, Ло, — вдруг задерживается он в дверях и незаметно хмурится. Голос, монотонный, надтреснутый и согревающий душу, засел в самом сердце, что начало биться чаще, и заставлял мёртвых бабочек в животе проснуться и затрепетать, — пожалуйста, не забывай, что ты всегда можешь обратится ко мне. В любое время. Чтобы не случилось. Лололошка слегка приподнимается на локтях, окидывает внимательным взглядом чужую спину и нервно сглатывает. — Мы же друзья как-никак, — кидает наконец через плечо Ди и мимолётно улыбается. Слова растворяются во внезапно потяжелевшем воздухе, а фигура исчезает в приевшейся темноте. «Друзья» По разгорячённой щеке скатывается предательская слеза пришедшего одиночества. Лололошка прикусывает до крови сухую губу, устало бросает голову вниз и сжимает до тупой боли ладони, впиваясь и царапая кожу ногтями. Мысли в момент вышвырнули из сознания в открытый океан пожирающего отчаяния и безумного одиночества. Живот вместе с внутренними органами скрутили, завязали в тугой узел и бросили в добавок несколько с десяток камней. Глаза застелила ненавистная вуаль прозрачной печали, а по солнечному сплетению со всей имеющейся дури нанесли сокрушительный удар. А ведь раньше казалось, что больнее ранить и нельзя.