Сто имён одной воровки. Часть II

      Из чёрной пропасти небытия в реальность её вернула непривычная смесь холодного, мокрого и щекотного ощущений. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она полулежит на чём-то мягком, на лбу у неё находится что-то влажное, и капельки воды одна за другой сбегают вниз — от висков по щекам и за ушами к шее, и дальше, под кружевной ворот платья. При этом кожу на лице неприятно пекло и саднило, как после долгого пребывания под палящим полуденным солнцем. Но той боли, которую можно было бы ожидать после купания в пламени, она не ощущала — только слабость и столь сильную жажду, какую, наверное, ощущает путник, заблудившийся в Соляной пустыне.       Мия попыталась открыть глаза, но это не удалось, — их словно засыпало мелким песком, и от жжения она только сильнее зажмурилась. Очень хотелось их протереть, но руки не слушались, мышцы выкручивало судорогами и пальцы сами собой подёргивались. Горло нестерпимо першило, во рту всё пересохло, а язык, казалось, вот-вот растрескается, как обезвоженная засухой, омертвевшая земля. Она с трудом разлепила спёкшиеся губы и попыталась хоть что-то сказать, но из груди вырвался один лишь хрип.       Кто-то сменил влажную тряпку на её лбу, и по щекам поползли новые капельки. Кто-то смочил её губы мокрой тканью, а потом приставил к ним край чашки. Прохладная вода в ней показалось слаще нектара и ценнее любого золота. Мия жадно сделала глоток, и вода полилась в пересохшую глотку. Она тут же закашлялась, так, что вода пошла носом. Ей помогли сесть так, чтобы не захлебнуться, и она выпила всё до капли, и разочарованно заскулила, когда вода закончилась. Казалось, она бы выпила сейчас хоть целую бочку, если не весь Тант.       Стало немного легче. Мия наконец смогла открыть глаза, пусть и перед ней всё рябило и расплывалось. Она поняла, что сидит на диване, откинувшись на подложенные под спину подушки. В окружавшей её гостиной ничего не поменялось, на мраморном полу мерцали отблески свечей, а за окнами господствовала ночная мгла. А ещё пахло жареным мясом, хоть время обеда, да и самого позднего ужина давно миновало. В животе от этого запаха заурчало, и Мия вспомнила, что во рту у неё больше суток не было ни крошки. Может, её решили накормить и велели лакеям накрыть стол? Она бы не отказалась от хорошо прожаренной отбивной, мяса на углях или копчёных рёбрышек, особенно если к ним выкатят бочонок пива. В поисках источника этого аромата, от которого даже в напрочь пересохшем рту появилась слюна, Мия осмотрела гостиную, приметила стоявшую напротив княгиню Мэгдари, у которой отчего-то глаза расширились, как у выброшенной на берег рыбы, и едва ли не на лоб вылезли, и она прижимала пухлую ладонь к груди, возможно, в попытке успокоить сердце; поодаль от неё стоял сухопарый мужчина в тёмном сюртуке и припудренном парике, который скорее всего и был хозяином особняка, тем самым господином Роблером. А потом наконец увидела то, что источало запах, сразу переставший казаться аппетитным.       Живот скрутило спазмом, и она чудом не распрощалась с только что выпитой водой. В попытке сдержать тошноту Мия принялась судорожно сглатывать и отвернулась от почерневших, обугленных как головешки из камина остатков того, что совсем недавно было мэтром Агастисом. И встретилась взглядом с сидевшим подле неё Гиллеаром. Лицо его казалось бледнее и напряженнее обычного, плотно сжатые губы совсем обескровели, а глаза потемнели от тревоги. В одной руке он держал чашку, которую Мия только что опустошила, а другой сжимал её плечо. И его хватка немного ослабла, когда она с трудом, но всё же смогла улыбнуться, показывая, что с ней всё в порядке. Лицо его тоже смягчилось, и он разве что не выдохнул от облегчения, а потом потянулся за стоящим на столике рядом с диваном флаконом.       — Вот, выпей, — сдавленным голосом сказал он и приложил горлышко ко рту Мии.       Она сделал глоток. И тут же выплюнула это ему в лицо.       — Гадость же!       — Пей, — ответил он, не обращая внимания на стекавшее по щеке мерзкое зелье.       — Уйди.       Пытаясь отвертеться от этой гадости, которую так настойчиво пихали ей в рот, Мия мотнула головой и чуть было вновь не лишилась сознания. Гостиная качнулась, а перед глазами заплясали чёрные мушки. Кто-то, кто стоял позади, помог ей откинуться на спинку дивана, а Гиллеар вновь поднёс к её рту флакончик с мерзким содержимым. Мия изобразила самую недовольную гримасу из возможных, но всё же выпила эту дрянь, на вкус казавшуюся смесью мясного бульона с лакричным сиропом. К счастью, после того как она опустошила флакон, Гиллеар подал ей полную чашку воды, и она смогла запить эту дрянь.       — Я, конечно, много на что понасмотрелась в жизни, но такое… — несмело проговорила подошедшая поближе княгиня и осмотрела Мию с ног до головы так, как смотрят на пусть и запертого в клетке, но очень опасного хищника, а потом спросила у Гиллеара: — Дорогой, она у тебя что, тоже чародейка?       — Нет, Мэг, я тебе потом объясню, — не оборачиваясь, ответил он.       Княгиня в ответ хмыкнула и тихим, но для чутких ушей легко различимым голосом выдала длинную фразу на картийском, в которой мастерски сплела своё изумление увиденным с бранью столь забористой, что многие матросы позавидовали бы умению так виртуозно ругаться. Потом, ещё раз окинув Мию пристальным взглядом, развернулась и ушла вглубь гостиной, и своим грубым голосом начала что-то приказывать лакеям.       Гиллеар, ни на секунду не отнимая своего внимания от Мии, обтёр ей лицо платком, убирая с кожи капли воды, и откинул с висков облепившие их мокрые волосы. Его пальцы скользнули вниз по щеке и легли сзади на шею, пробрались под кружевной ворот и нашли две верхние пуговки. Сразу стало легче дышать, когда они расстегнулись, и расшитое золотом кружево перестало стягивать и царапать горло. Правда, после этого он не отстранился, его пальцы проникли чуть глубже под платье, вниз вдоль шейных позвонков, словно искали там что-то.       — И где амулет? — шёпотом спросил он, приблизившись так, чтобы его слов больше никто не слышал.       — Я его в панталоны зашила. — также тихо ответила Мия.       В ответ Гиллеар усмехнулся, и его тёплое дыхание защекотало ухо так, что по коже разбежались мелкие мурашки. Мия прикрыла глаза. Голова у неё до сих пор слегка кружилась, и мышцы рук и ног неприятно сводило, как будто она сломя голову пробежала через весь Портамер, от самого порта до судостроительных верфей в устье Танта, но понемногу становилось легче. Вязкое чувство, что вот-вот и её вновь утянет в пучину беспамятства, таяло, а вместо него подступала сонливость и совсем непривычное чувство умиротворённости. В том числе и от того, что Гиллеар не спешил отстраняться, обнял её за плечи и притянул к себе. И Мия не стала сопротивляться, и сама прижалась к нему и уткнулась лицом в его камзол.       — Глупышка, зачем было так рисковать? Я бы и сам с ним справился, — проговорил он куда-то ей в макушку, пальцами перебирая её кудри.       — Я… Я же знала, что не пострадаю, — ответила Мия.       И соврала. На самом деле, она не знала. Не была уверена в том, что амулет защитит её. И что с ней ничего не случится. Просто делала то, что в тот миг показалось правильным, и не успела это осмыслить. Даже не вспомнила, что амулет вновь при ней, что пока цветочки хлопотали над платьем, она сумела спрятать его, подвернуть почти прозрачные панталончики и подшить амулет в получившийся кармашек с внутренней стороны бедра. Так, чтобы даже в облегающем платье его никто не заметил.       — Не делай так больше, — ещё тише, почти беззвучно, сказал Гиллеар, его ладонь скользнула вниз по спине и легла на талию, и он обнял Мию ещё крепче, почти усаживая к себе на колени.       — Хорошо, не буду.       Ей и впрямь не хотелось противиться, сопротивляться и вообще хоть что-то делать. Может, она слишком устала. События последних пары дней никак не отпускали, словно вели в голове дикий хоровод, то и дело вспыхивая перед мысленным взором яркими и ужасающими картинками, одна хуже другой. И очень хотелось просто закрыть глаза и провалиться в небытие. Сжаться, спрятаться от всего мира, но только не от того, в чьих объятиях она чувствовала себя такой маленькой, незначительной, почти несуществующей, готовой в любой миг рассыпаться и исчезнуть. Подобная уязвимость казалась непростительной, и в другое время Мия себе такого бы не позволила, но не сейчас.       — Это всё, конечно… Весьма впечатляюще, — послышался неуверенный голос, не могущий принадлежать никому иному, кроме как князю Эргону эр’Грейнару, — но мы не должны забывать, что ей нельзя доверять.       Кажется, Мия только сейчас вспомнила, что они вообще-то не одни в этой гостиной. Она открыла глаза и поймала себя на том, что ищет взглядом что-нибудь тяжёлое, чтобы запустить в голову князя.       — Эргон… — тихим и недобрым голосом произнёс Гиллеар, словно предостерегая князя от дальнейших действия, правда, князь к нему не прислушался.       — Что бы там между вами ни было, — взвился он, — это не делает сомнительную девицу из Гильдии Воров нашей союзницей! Где гарантии, что она не выдаст нас тем, кто больше заплатит?       — Она этого не сделает, — послышался позади негромкий, мягкий и такой знакомый голос. Мия тут же заозиралась в попытке увидеть говорящего, да так резко, что перед глазами потемнело и голова наполнилась оглушительным звоном.       — Она этого не сделает, — повторил вышедший из-за дивана профессор, — потому что она калантийка, и она с вами на одной стороне. Впрочем, как и я.       Из-за звона в ушах половины слов Мия не разобрала, а вторая половина ускользнула от восприятия, звуки протекли сквозь неё, как песок сквозь пальцы. Она всё никак не могла осознать, что происходит. Уж кого-кого, а профессора она не ожидала здесь встретить! Удивление оказалось таким сильным, что не удавалось пошевелить и пальцем, и уж тем более сказать или спросить что-то, словно она совсем утратила дар речи. Профессор подошёл ближе, протянул к Мие здоровую руку и сказал:       — Дитя моё, вам не помешает выйти на воздух. Давайте немного прогуляемся.       Даже если бы Мия не хотела этого, она вряд ли смогла бы сказать что-то против.       Гиллеар помог ей подняться с дивана, поддерживая под локоть, и передал профессору, который тут же подхватил Мию за талию и повёл к застеклённым дверям, ведущим в сад. Один из лакеев дал ей стеклянный графин с узким горлышком, полный чистой воды. Мия взяла его в руку, устремляя все свои силы на то, чтобы просто его не выронить. Колени у неё дрожали, и казалось, что пол в любой момент может уйти из-под ног.       Другой лакей распахнул перед ними двери, и из прохлады мраморных стен они вышли в укрытый тьмой сад. Жаркая летняя ночь приняла их в свои объятия, овеяла ласковым бризом и окутала ароматом цветущих роз, между кустов которых вились узкие дорожки. По одной из них они и направились вглубь сада. За спинами светились огромные окна особняка, а в траве тут и там горели тёплым светом маленькие магические фонарики. Сад полнился стрёкотом цикад и кузнечиков, а вдалеке, пусть и невидимое, но ощутимое, дышало море. Мия нетвёрдо шла по скрипящей под подошвами гальке, а профессор поддерживал её за талию.       — Пейте побольше, — культёй, спрятанной под широким рукавом привычной университетской мантии он указал на графин, — ваш амулет защитил вас от пламени и жара, дитя моё, но вы всё же получили небольшой тепловой удар.       — Откуда вы про амулет знаете? — пробурчала Мия и даже сделала попытку отстраниться, но из-за слабости едва не оступилась. Так что получилось наоборот, профессору пришлось обнять её ещё крепче, чтобы она не расквасила нос. Её рука в привычном жесте потянулась к груди, но Мия вовремя вспомнила, что амулет не там, и только обхватила приятно-прохладный бок графина второй ладонью.       — Когда вы с такой поспешностью убегали от меня сегодня утром и обвиняли себя во лжи, я не успел вам сказать, что… — тут профессор ненадолго замолчал, словно силясь подобрать подходящие слова, — Что я обманывал вас не меньше, а то и больше, чем вы меня. Намного больше.       Он вновь замолчал, и они прошли дальше по дорожке, вглубь роскошного сада, вдоль высоких розовых кустов, достававших Мие до талии, а то и до плечей, ветви которых под тяжестью соцветий гнулись до самой земли. Над магическими светильниками вились ночные мотыльки, их белые крылья казались присыпанными золотой пыльцой. Мысли в голове Мии вились также беспорядочно, и она не могла поймать ни одной, как не смогла бы сейчас без риска потерять сознание или рухнуть в кусты поймать одну из бабочек.       — Может, расскажете? — несмело спросила она.       — Да. Да, дитя моё, я вам всё расскажу. Но давайте для начала вернёмся к одному нашему разговору. Помните, мы с вами говорили о короле Оромундусе, о том, как угасла монаршая ветвь его потомков от брака с картийской княжной Даррой и о том, как король Огиделий III, будучи внуком Оромундуса и калантийской девицы Вилинды, пришёл к власти? И о том, как и почему началась война с Калантийской Республикой?       Мия рассеянно кивнула, не совсем понимая, к чему им сейчас возвращаться к тому давнишнему разговору.       — Тогда я сказал, что причиной войны стало желание недавно взошедшего на престол короля укрепить свою власть, сплотить вокруг себя аристократов и армию и, присоединив к королевству калантийские земли, доказать, что он истинный наследник Оромундуса. Доказать, что он силён, смел и мудр и достоин носить на голове тарсийскую корону. Разумеется, это не называлось официальной причиной войны. Ведь в наше просвещённое время нельзя, как в стародавние времена, просто пойти войной на соседнее государство и заявить, что желаешь получить его земли. Всегда нужен повод. Впрочем, найти повод труда никогда не составит.       Профессор прокашлялся, словно в горло его что-то попало, тяжело вздохнул и продолжил:       — Повод нашли самый что ни на есть простой. Верховного канцлера обвинили в хаммаранопоклонничестве и в том, что он сам готовится напасть на Тарсию, а подвластные ему чародеи, тоже все сплошь служившие Владыке Подземного мира, планируют принести ему в жертву всех тарсийских младенцев, девиц, жеребиц и кого только захотят. От здравого смысла эти утверждения находились даже дальше, чем от нас находятся небесные светила, но капля истины в том утверждении всё же имелась — Каланте и впрямь была свойственна бОльшая веротерпимость, и церкви Небесной Длани в калантийских городах и деревнях часто бок о бок стояли со святилищами Старых Богов.       — Трудно такое представить, — вставила Мия, уже привыкшая к тому, что приходится с риском для жизни лезть в полузатопленный грот у Сигнального Утёса, чтобы принести дар Алетине.       — Да, и впрямь трудно. Но я вам так могу сказать, дитя моё, Тарсии в своей борьбе с ересью далеко до Орена, где можно отправиться на каторгу даже за то, что в сердцах помянёшь кого из Старых Богов, а кто хоть слово скажет про Подземный мир или владыку Хаммарана, тот сразу взойдёт на плаху.       — Может, у нас всё впереди, — задумчиво ответила Мия, рассматривая один из особо пышных розовых кустов, листья которого почти полностью скрывалась за тяжёлыми белыми соцветиями, так ярко выделявшимися в темноте. С недавних пор она то и дело слышала, как кого-то обвинили в ереси и отправили к позорному столбу, если не куда похуже, а на площадях перед церквями время от времени показательно сжигали фигурки богов. И даже Гильдия, всегда терпимая к тому, кому молятся гильдийцы, отреклась от Демитии, бывшей покровительницей воров и всех, кто скрывается в тенях. Хорошо хоть, что её вырезанную из тёмного дерева статую, с кошачьей маской на лице и множеством рук, не потащили на сожжение, а всего лишь отнесли в один из гротов, куда теперь время от времени приходили гильдийцы, чтобы умилостивить богиню дарами. И Мия бы ничуть не удивилась, если бы однажды, войдя в штаб-квартиру, она бы увидела, как сборище в лазурных рясах освящает склады с ворованными редкостями и сейфы с гильдийским золотом, а ещё мажут своим вонючим маслом лбы гильдийцев. Она приложилась к графину, ощущая, как от таких мыслей горчит во рту.       — Будем надеяться, что до такого не дойдёт, — примирительным тоном ответил профессор, — Так вот, мы говорили о причинах войны. Кроме желания расширить границы королевства и укрепить королевскую власть, была ещё одна, самая главная причина, о которой знает не так уж много людей. И это… весьма жестокая причина.       Профессор вновь замолчал, как будто тоже рассматривая розы, наверняка бывшие главной гордостью хозяйки особняка, супруги господина Роблера. Мия отметила, что чем глубже в розовый сад они заходили, тем сильнее сквозь аромат цветов пробивался запах влажной, напитанной водой земли. Да и судя по тёмно-изумрудным, мясистым листьям и пышным цветам, розы не страдали от жажды. Даже представить не получалось, чего стоило в засушливое портамерское лето обеспечивать этот огромный сад годной для растений водой. Впрочем, вспоминая её разговор с недавно почившим засранцем-Агастисом, Мия решила, что у господина Роблера, и в первую очередь у его богатенькой супруги, достаточно золота для подобных излишеств.       — Нет, всё же, нам понадобится ещё один исторический экскурс, — наконец произнёс профессор, — о положении чародеев в тарсийском обществе.       — Причём тут чародеи? — тут же перебила его Мия, отдёргивая руку от одной из роз, которую она хотела если не сорвать, то хотя бы коснуться нежно-кремовых лепестков, похожих скорее на творение королевского кондитера, чем природы.       — Вы всё поймёте, дитя моё. Так вот, я думаю вы знаете, что одарённых в мире очень и очень мало. Магия пробуждается в одном из нескольких десятков тысяч человек, и чтобы представить это… Посмотрите на звёзды, дитя моё.       Мия задрала голову и уставилась вверх. На раскинувшемся над ними ночным небом мерцало неисчислимое множество звёзд, словно кто-то рассыпал соль на скатерти чёрного бархата. Привыкшая видеть ночное небо в обрамлении каменных и кирпичных стен, башен и печных труб, церковных шпилей и корабельных мачт, Мия словно первый раз увидела его по-настоящему, и от этой величественности захватило дух. Здесь, на берегу моря, вдали от шумного Портамера небо казалось бескрайним, опрокинутым над ними куполом бездонной тьмы, расцвеченной звёздами. От столь непривычного вида даже закружилась голова и задрожали колени, но рука профессора, лежавшая у Мии на талии, не позволила ей упасть.       — Как думаете, дитя моё, сколько звёзд на небе?       — Разве можно их пересчитать, — благоговейным шёпотом ответила Мия, — разве это не… Не знаю, кощунство?       — Конечно можно. Астрономы только и заняты тем, что составляют карты и каталоги звёзд, туманностей и прочих небесных светил. И с их слов без использования зрительных труб и прочих инструментов мы можем увидеть не больше трёх тысяч звёзд. А теперь представьте, что каждая из этих прекрасных звёзд — это человек. Но ни один из них не наделён чародейским даром. И чтобы найти хоть одного чародея, вам нужно взять десять проекций звёздного неба, и вот тогда одна звезда, возможно, самая неприметная, которую вы едва-едва можете разглядеть — одна такая звезда обнаружит в себе чародейский дар.       От попытки мысленно умножить увиденное голова закружилась сильнее и даже захотелось спрятаться, укрыться под цветущими кустами от бездонной пропасти, разверзшейся над головой. Но оторвать от неё взгляд не получалось, хоть у Мии уже затекла шея. Бездна манила, звала погрузиться в свою бархатную тьму, и показалось, что стоит посильнее оттолкнуться от земли, раскинуть руки — и можно нырнуть вверх, в бескрайнее небо, раствориться и потеряться в нём навсегда.       — А сколько… Сколько там на самом деле звёзд? Вы говорите, что с помощью этих труб можно увидеть больше, чем мы видим сейчас. Так сколько их на самом деле?       — Никто точно не знает. Некоторые философы предполагают, что небесное пространство бесконечно и звёзд в нём тоже бесконечное количество.       Тут уже щекотавшая нутро тревога сменилась удушающе-звериным страхом, словно эта бесконечная тьма сама протянула к Мие когтистые лапы и попыталась её схватить, затащить в свой омут. Она вздрогнула, едва не выронив графин из рук, и наконец отвела взгляд, вернула его к цветущим розам, и постаралась больше не смотреть вверх.       — А теперь, — продолжил профессор, — понимая, как мало в нашем мире чародеев, давайте вспомним и то, что магия не выбирает, в ком проявиться, и обнаружить в себе чародейский дар может как наследник престола, так и ребёнок из совсем незнатной семьи. И, конечно, нужно иметь в виду, что основу нашего государства составляют фермеры и простые горожане, которыми тем не менее правит горстка власть предержащих. Сможем ли мы с вами, дитя моё, сделать из этого какой-либо вывод?       Мия глянула на профессора и страдальчески вздохнула. Голова у неё до сих пор работала плохо, сознание то и дело погружалось в какую-то вязкую муть, словно она ныряла в заболоченное озерцо. На миг она даже почувствовала себя нерадивым студентом, одним из тех, кто после обучения в Алхимической Академии приезжали на стажировку к Лаккии, и жалобно блеяли, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что три года вдалбливали им в голову, и что выветрилось оттуда сразу же, стоило им выехать за пределы Мидделея. Впрочем, профессор не стал требовать у неё ответа и все выводы сделал самостоятельно:       — Вот так и получается, что большинство чародеев — выходцы из низов нашего общества, а не из аристократии. А теперь представьте себе ребёнка, выросшего в семье фермера, еле-еле сводящего концы с концами, или в трущобах, или…       — Или в свинарнике, — вставила Мия.       Профессор замолчал, а потом каким-то задумчивым голосом, интонацию которого она до конца не смогла понять, подтвердил:       — Да, или в свинарнике. Так вот, представьте, что такой ребёнок, который с детства привык слышать о своём низком происхождении и о том, что он никогда не будет равен тем, кто родился в благородных семьях… Представьте, что такой ребёнок получает всю мощь открывшегося в нём чародейского дара, но положение его никак не меняется, и по сути он так и остаётся отбросом… Отбросом, владеющим такой редкой, ценной… и разрушительной магией.       Слушая это, Мия задумчиво кусала губу и морщила лоб, а когда профессор замолчал, неспешно, словно пробуя слова на вкус в попытке убедиться, что они верные, спросила:       — Потому-то им и дают эти титулы, да?       — Именно так, дитя моё. И это давнишняя, и весьма разумная тарсийская традиция. В других государствах… бывает по-разному. В Орене, например, любой чародей, даже безусый мальчишка, едва-едва переживший первый выброс, считается приспешником Хаммарана и подлежит немедленной казни. В каком-то смысле такую щепетильность можно понять, учитывая то, как три сотни лет назад Дариан Чёрный Бастард, действительно бывший королевским бастардом, рождённым от простой служанки, захватил власть силами своего чародейского дара и не только убил короля и его наследников, но и вырезал почти всех, в ком текла королевская кровь, пусть и в сильно разбавленном виде.       — Не слышала о таком.       — Я вам как-нибудь расскажу, дитя моё. При этом, пусть оренская монархия и боится вольных чародеев, при этом они не желают ослаблять свою армию — ведь на войне один чародей стоит пары тысяч простых солдат, да и без тех же чарострелов и магических снарядов сейчас невозможно вести войну. Так вот, оренцы оставили маленькую лазейку для чародеев, желающих сохранить свои жизни. Всего-то и нужно, что покаяться, принять нужные обеты и вступить в ряды монашеского боевого ордена, который называют…       — Получается, все оренские чародеи — монахи? — с сомнением изогнув брови, спросила Мия.       — Получается, так.       — А картийцы и правда одарённых в шахты сбрасывают?       — Да. Точнее, так было до того, как Оромундус объединил Тарсию и Карт. Но мы не можем говорить с уверенностью, что творится в картийской глуши, за самыми высокими перевалами, с трудом проходимыми даже в летнее время. Не исключаю, что в таких замкнутых общинах до сих пор бытуют самые замшелые традиции, да и…       Тут профессор слегка замялся, и голос его наполнился чем-то, похожим на смущение или неловкость:       — Видите ли, дитя моё, учитывая географическую изоляцию Карта, нужно иметь в виду, что общество там… немного закостенелое, даже в среде местной аристократии, и что уж говорить о шахтёрах и простых жителях. Но не стоит говорить об этом при наших картийских друзьях, — кивнул он в сторону освещённых окон за их спинами и заговорщически подмигнул.       Мия в ответ хихикнула и коротким кивком подтвердила своё участие в этом маленьком сговоре.       — Вернёмся к нашему разговору, — улыбнулся и продолжил профессор, — Так вот, в Тарсии к этой проблеме издавна подходили с другой стороны. Много веков действовали законы, согласно которым любой ребёнок, в котором открылся дар, вне зависимости от происхождения, мог поступить в обучение к чародею-наставнику, а потом — и в Университет, и учили его не только обращению с магией, но и манерам, истории, речи и изящным искусствам. Он мог взять новое имя, нисколько не связанное с именем, полученным при рождении и выдающим его происхождение, а после окончания обучения получить титул, в правах почти уравнивавший с благородными по рождению. Мог войти в высшее общество и вести жизнь аристократа, мог распоряжаться землями и даже передать их своим наследникам. Да что тут говорить, некоторые из безмерно благородных господ, кичащихся своим происхождением, старательно скрывают тот факт, что их родословная идёт от того, кто родился в хлеву или даже в борделе.       На этих словах Мия как раз приложилась к графину, и не смогла удержаться от смеха. Вода брызнула во все стороны, она едва успела зажать рот ладонью, но это не слишком помогло. Профессор, на мантию которого тоже попало, рассмеялся и выудил из кармана сложенный носовой платок, чтобы Мия могла утереть лицо.       — Думаю, что для вас не станет откровением то, что подобные традиции не всем по нраву.       — Разумеется, — фыркнула Мия, возвращая профессору платок, — да всех этих благородных сволочей на лоскуты разрывает от одной мысли, что кто-то столь низкого происхождения может получить их же… Эти… Простите, профессор, я не помню, как это называется.       — Предполагаю, вы хотите сказать “привилегии”, — подсказал он, и Мия кивнула так резко, что зашумело в ушах, а одна из последних шпилек, кое-как державших причёску, выпала и не упала на гальку лишь потому, что зацепилась за платье.       — Но я всё же не понимаю, к чему вы ведёте? — спросила Мия после того, как воткнула шпильку обратно в волосы.       — Боюсь, сейчас вы всё поймёте. Дитя моё, вы ведь очень наблюдательная девушка, и не могли не заметить, что в последние годы положение чародеев, получивших свой титул не по происхождению… Немного изменилось.       Он замолчал, и тут Мию бросило в дрожь, хоть она ничуть не мёрзла, ведь летняя жара не спешила отступать, пусть и уже давно стемнело. От нагретой за день земли поднималось тепло, и даже стих ветерок с моря, приносивший хоть какую-то свежесть, отчего воздух совсем загустел. Но после этих слов по спине прошёлся холод, словно под платье пробралась змея. Ей не нравилось, к чему шёл этот разговор. Ей не нравились догадки, копошившиеся под черепом. Ей так всё это не нравилось, что её бы затошнило, если бы только было чем.       — Вы про все эти новые законы, да? — спросила она и крепче сжала ручку графина, — Что им больше нельзя владеть землями и всё такое?       — Именно так, — с ещё одним тяжёлым вздохом продолжил профессор, — Никто не усомнится в том, что их итогом станет полная отмена чародейских титулов. И всё вернётся на круги своя — рождённые во дворцах будут жить во дворцах, а рождённые в трущобах останутся в трущобах.       — Эти твари восстановят свою паскудную справедливость, — с неприкрытой злобой сказала Мия, вспоминая слова мэтра Агиллана, который, правда, потерял возможность насладиться этой справедливостью вместе со своей головой и всем её содержимым.       — И не побоятся, что лишённые привилегий чародеи взбунтуются. Понимаете, почему?       Она замерла на месте. Скрип гальки и шорох платья уступили место неумолкаемому стрёкоту кузнечиков и дыханию летней ночи, которое вдруг показалось холодным как зимний ветер. Она медленно обернулась к стоявшему рядом с ней профессору. В темноте черты его лица было трудно разобрать, но показалось, что он улыбался так, словно пытался за улыбкой спрятать что-то очень страшное. Словно делал это сквозь непереносимую боль.       — Думаю, дитя моё, вы уже поняли, к чему я веду, — начал он, и даже голос у него как-то изменился, показался ломким, как омертвевшая древесная ветвь, — Вскоре после своего восшествия на престол король вместе с некоторыми приближёнными, в число которых входило несколько чародеев, благородство которых никто никогда не поставил бы под сомнение, нашли способ прекратить эту практику совершенно безопасным для себя способом. Создать корпус полностью подчинённых себе чародеев…       — Корпус Покорных, — шелестящим эхом повторила за ним Мия.       — Именно так. Но, поскольку желающих добровольно вступить в такой корпус, надеть на себя магические кандалы и полностью подчиниться чужой воле не нашлось… Теперь вы понимаете, дитя моё, что стало настоящей причиной той войны?       Она поняла. И ощутила всей своей сутью, ощутила тошнотворную лёгкость, невесомость собственного тела, словно она была лишь высохшим листом, готовым сорваться с дерева. У неё участилось дыхание, сдавливавшее грудь платье, и без того тесное и не слишком удобное, показалось выкованным из стали, и почудилось, что сейчас она захлебнётся пахнущим морем, розами и прелой почвой. Хорошо, что профессор поддерживал Мию за талию, иначе она и правда оторвалась бы от земли и морской бриз унёс бы её прочь, в раззявленную пасть тьмы, щерившуюся звёздами.       — …никто такого не ожидал, — послышался очень далёкий, едва различимый голос, словно Мию всё же уносило в небесную бездну, а профессор пытался докричаться до неё с земли. — Мы пытались противостоять, но не могли ничего сделать против подавляющих магию заклятий.       — Мы… — снова, как назойливое эхо повторила Мия.       Рука с её талии куда-то исчезла. Профессор сделал шаг в сторону, к одному из розовых кустов, нижние ветви которого засохли и потеряли листву. Взял в руку одну из них, прошёлся пальцами вдоль ветви — и на глазах на ней завязались крупные почки, распустились блестящими изумрудными листьями, а за ними на самом кончике появился и расцвёл большой розовый бутон. Лепестки его цветом походили на перламутр и сами собой светились, переливались, всполохи рассеивали тьму и наполняли её лениво шевелившимися тенями, а Мия тупо на него смотрела. Глупый вопрос “Вы что, тоже чародей?”, вместе с другим, не менее глупым вопросом растёкся по языку и полился в горло расплавленным свинцом.       …война шла меньше года, дольше всего сопротивлялся Калантейн, но потом и он пал…       Калантейн. Город с белыми стенами, город, стоящий на пяти холмах. В Каланте много холмов и хвойных лесов, много глубоких озёр и извилистых рек, зелёных лугов и болотистых равнин. Но больше всего холмов. Так много, что они есть даже в названии страны. “Калла” — это холм. А “калан” — холмы. А Калантейн означает “пять холмов”. Мия пыталась вспомнить, откуда это знает, но не получалось. И, кажется, только сейчас поняла, что калантийскому её никогда и не учили. Она его просто знала.       …я не горжусь собой. Я ничего не сделал. Когда тарсийские войска вторглись в Республику, я был далеко от столицы…       Он говорил и говорил, но его слова будто не долетали до Мии. Если бы в саду вместо магических светильников стояли жаровни с открытым огнём или факелы на шестах, то бабочки так же летели бы на их свет, но не бились бы об матовое стекло, а с шипением сгорали в пламени. И казалось, что слова профессора так же сгорают, не долетая до её ушей.       …почти никому не удалось скрыться. Чародеев опознавали по меткам — а потом хватали, пленяли и надевали магические кандалы. Я был одним из немногих, кому удалось спастись, хоть и заплатил за то определённую цену.       Сказав это, профессор поднял перед собой левую руку, культя которой скрывалась в широком рукаве. У Мии закружилась голова, как будто рой мыслей-бабочек под её черепом превратился в гудящий смерч. Попытки схватить хоть одну за крыло не увенчивались успехом, и даже понять не выходило, на каком языке она думает. Она знала только, что профессор уже давно говорит с ней на калантийском. И она его прекрасно понимает. И отвечает на нём же.       …долго не знали, что это коснулось не только чародеев. И уж тем более не знали, как именно поступали с вывезенными из Каланты детьми…       Мия встряхнулась всем телом, как мокрая собака, пытаясь сбросить с себя дурноту и наконец нашла в себе силы шевелить языком:       — Простите, что перебиваю, но откуда вы знаете, что со мной… Как это всё…       Нужных слов подобрать не получилось, она замялась и неловко заозиралась по сторонам, как будто могла найти в розовых кустах подсказки. Взгляд её скользнул по лицу профессора, и зацепился за какое-то виноватое его выражение. Он, кажется, даже открыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел. Мия вспомнила, что профессор говорил о каком-то приёме, на который предложил вместе с ним отправиться. И на котором её якобы будут рады видеть. Это было очень давно. Сегодняшним утром. Целую вечность назад. И она обо всём догадалась. Обжигающая волна гнева ударила по щекам, да так, что у Мии перехватило дыхание, она развернулась на пятках и выкрикнула в сторону светившихся в темноте окон особняка:       — Сука!       Легче ей не стало. Нет, если бы сейчас у неё были силы, она бы уже бежала по тропинке к особняку, чтобы оторвать кое-кому всё лишнее и заставить это же лишнее сожрать. Но даже от резкого разворота у Мии закружилась голова, её повело в сторону, и она чудом устояла на ногах. Опустив глаза, она поняла, что до сих пор прижимает к груди наполовину опустевший графин, и, не в силах справиться с бушующей внутри яростью, что есть мочи швырнула его на землю, прямо на мелкую гальку.       — Паскуда кривомордая! — выкрикнула она и зажмурилась, когда вода окатила подол платья, а осколки графина разлетелись по сторонам. Она тут же обернулась к профессору, который, похоже, не ожидал подобного выплеска чувств, поднял руку в защитном жесте, и весь как будто уменьшился, стал казаться едва ли не ниже Мии. Сквозь пылавшую в груди злобу она почувствовала укол стыда, но ведь и профессор, к которому за это время она так сильно привязалась, тоже участвовал в этом подлом обмане! А она ему доверяла, верила, что он искренне к ней относится, верила в его участие, а оказалось… От обиды у неё защипало в глазах, и она в сердцах бросила:       — И вы не лучше! Значит, этот гад всё подстроил и вас подослал, а вы за всё это время даже словом не обмолвились! Какая подлость! Врали мне, а сами…       Впрочем, она врала не меньше. А то и больше. Мия всхлипнула и отвернулась, лицо её пылало от обиды пополам со стыдом.       — Дитя моё, — осторожно начал профессор, — что-то мне подсказывает, что если бы я вам раньше всё рассказал, мне досталось бы не меньше, чем этому графину.       Он тронул Мию за плечо, но она дёрнулась, сбрасывая его руку. Но сделала это скорее непроизвольно, чем намеренно. Ярость в ней уже выкипела, оставив за собой лишь осадок обиды, которая с каждым мигом казалось всё более бессмысленной. Пусть её и обманывали, но вряд ли желали ей зла. Да и если бы не профессор, — и разумеется, не этот мудак, с ним сговорившийся, — она бы не выжила, когда её пырнула Ида. Хоть за это стоило быть благодарной.       — Ладно, что уж там. Рассказывайте, — сказала Мия. Она хотела, чтобы голос звучал твёрдо, но выходило одно лишь обиженное ворчание.       — Гиллеар связался со мной полгода назад. Он не посвятил меня во все тонкости ваших взаимоотношений, просто рассказал о том, что с вами, дитя моё, случилось, и попросил вам помочь…       — Ага, я бы ему посвятила! — буркнула Мия и почувствовала, как ещё сильнее разгорелись щёки. Она обхватила себя за плечи и спросила: — Откуда вы вообще его знаете?       — Я знал его ещё мальчиком, в котором только пробудился чародейский дар, и моя давняя приятельница взяла его к себе в обучение.       Мия прищурилась в попытке разглядеть лицо профессора, и, кивнув в сторону особняка, уточнила:       — Та старуха?       — Да, дитя моё. Мэйтресс Тиффансоль много лет проживала в Вертвейле, вблизи от границы с Калантой, а я жил в небольшом городке по другую сторону границы. До войны мы много общались и часто виделись.       — Тиффансоль, — по слогам повторила Мия, перекатывая на языке это имя, показавшееся ей очень знакомым, но вспомнить, где и когда она его слышала, не получалось. — Вы что, с ней… Ну…       Заканчивать она не стала, осознав, что хватила лишнего, да и по голосу профессора сразу стало ясно, что он несколько шокирован этим предположением.       — Я, конечно, немолод, — ответил он, — но наша уважаемая мэйтресс через два года пересечёт столетний рубеж, так что связывают нас исключительно дружеские отношения. Да и мы, чародеи, всегда стараемся держаться друг друга.       Голос профессора наполнился теплом, и, хоть темнота скрадывала черты его лица, Мия знала, что вокруг его глаз разбежались лучики морщинок.       — А после войны, — продолжил он, — моя дружба с мэйтресс и некоторыми другими тарсийскими чародеями помогла мне перебраться через границу, заиметь новые бумаги и новую личность. На самом деле меня зовут Иан, Иан Келлиган, но в Тарсии я не мог бы носить такое короткое имя, подходящее лишь безродному простолюдину. Так я и стал профессором Иаланом и смог обосноваться в Мидделее. И если мы говорим о нашем с вами общем друге…       — Тоже мне друг, — пробубнила Мия себе под нос, но профессор этого, кажется, не услышал.       …он учился у меня…       — А чему следовало не научился.       …и с тех пор мы поддерживаем приятельские отношения. И поверьте, дитя моё, я сердечно благодарен ему за то, что вы появились в моей жизни. Мы с вами оба — осколки разрушенной, разорённой страны, и нам нужно поддерживать друг друга. И держаться вместе.       Он вновь потянулся к Мие, и в этот раз она не стала сопротивляться, и позволила взять её за руку. Ладонь у профессора была мягкой и тёплой, а его прикосновение — пропитанным отеческой заботой. Мия прикрыла глаза, ощущая, как остатки бродившей в ней душной обиды испаряются, а взамен сердце наполняется щемящей нежностью, и положила свою ладонь поверх его ладони. По её щеке скатилась одинокая слезинка, и Мия шмыгнула носом и быстро заморгала, чтобы совсем не размякнуть и не разреветься.       — Вы как-то говорили о своей племяннице, — припомнила она и решила уточнить: — Нет у вас никакой племянницы, да? Это просто… Просто вы придумали?       Она почувствовала, как дрогнула его рука, и тут же поняла, что вновь позволила себе бестактность и спросила то, что спрашивать не стоило.       — Нет, дитя моё, я не придумывал. У меня была племянница, и вы правда время от времени мне её напоминаете. Её звали Леонетта.       Нет, всё же зря она спросила! Внутри у Мии всё сжалось, и дыхание перехватило от ужасающей догадки, и она повторила имя, которое слышала не один и не два раза:       — Леонетта?       — Да, Леонетта Линнемор, дочь моей сестры, Кристабеллы Линнемор, в девичестве Келлиган, и…       — И верховного канцлера Бернера Линнемора, — продолжила за ним Мия то, что он должен был сказать, — Значит, принцесса Орделия…       — Моя внучатая племянница.       Мия вновь посмотрела на ночное небо, и ей показалось, что звёздный купол над головой качнулся. Её снова бросило в дрожь, она выпустила руку профессора и обхватила себя за плечи. Она чувствовала, как её затягивает в бездну, голова то разрывалась от обилия мыслей, то наоборот заполнялась звенящей пустотой. Она пыталась осознать всё, что услышала, но это казалось сложнее, чем представить себе бесконечное небесное пространство.       — Понимаю, вы вините меня, — послышался его голос, такой горький, что у Мии кольнуло сердце. — Думаете, как я мог ничего не делать, пока страдали мои близкие. Поверьте, не проходит ни одного дня, чтобы я сам не винил себя в том же. Но я… слабый человек. Я не нашёл в себе ни сил, ни смелости, ни возможности что-либо сделать. Дар мой не так уж силён, и я скорее теоретик, а не практик. Да, я много лет работал над заклятием, дарующим невидимость, и если бы у меня получилось… Но даже с ним один я бы не смог противостоять Корпусу Покорных, и не смог бы никого спасти. Впрочем, это всё трусливые оправдания, я знаю.       — Не надо так говорить. Думаю, вы делали всё, что могли, — ответила Мия, смущённая подобной откровенностью. Но говорила она искренне, и даже представить себе не могла, что бы сама делала, если бы знала, что её родичи находятся в плену. Решилась бы попробовать их вызволить, понимая, что скорее всего сложит голову, но так никого и не спасёт. Или предпочла бы жить свою маленькую жизнь и спасти хотя бы себя. Она не знала, как и не знала, что случилось с её семьёй. Что ж, теперь она хотя бы знала, где их искать. Где стоит тот бревенчатый сельский дом, где течёт извилистая река с деревянными мостками, а к ней спускается цветущий яблоневый сад.       Каланта…       Мия заозиралась, пытаясь прикинуть, в какую сторону ляжет её путь. Куда-то очень далеко, на северо-запад, по Старому Тракту через Виллакорн и дальше до Вертвейла, и дальше, и дальше. Так далеко, что не хватит целой луны, чтобы доехать верхом. Сердце её потянулось туда, к дому, и на миг она увидела зелёные холмы и укрытые утренним туманом долины, вечнозеленые леса, торфянники, мшистые камни, прячущиеся под сенью деревьев озерца и звонкие речушки. Увидела не глазами, а всем своим существом. Она почти их помнила. Почти.       — За что нам это? — запинаясь и глотая звуки, начала она, — Может, мы в чём-то провинились? Может, нас так за что-то наказывают? Я вот… Может, Дэйра, знавшая мою судьбу наперёд, заранее наказала меня за всё, что я в жизни совершу? Я ведь воровка. Обманщица. Преступница. А ещё убийца, — Мия прикусила губу, вспоминая уходившее под мутные сточные воды мальчишечье лицо с широкими скулами и приплюснутым носом, вывалившийся изо рта Иды синий язык и её косу, лежащую в грязной луже, мерзкий чавкающий звук, с которым вилка для лобстеров входит в глазницу и грохот, с которым падает на пол тело с отверстием от пули между глаз. Она шмыгнула носом и добавила: — Я совершила так много дурных поступков, может, я и правда всё это заслужила?       — Все мы, дитя моё, не раз в жизни совершаем поступки, которыми нельзя гордиться. Но никто из нас не совершил поступка, заслужившего подобного наказания, — тихо ответил профессор.       Впрочем, Мия его не слушала. Мысленно она перебирала все свои прегрешения, как нанизанные на тонкую нить бусинки. Как же много зла она совершила за свою жизнь, и зачастую даже не задумывалась о том, что творит. А если и задумывалась, то что с того? Что толку тем, кого она обворовывала, обманывала, использовала, а то и убивала? Даже если делала это по приказу, или чтобы сберечь собственную шкуру, это не делает её поступки менее дурными. Мия огляделась по сторонам и вдруг осознала, как отвратительно себя только что вела. Кричала, истерила, графин вот разбила. Она рухнула на колени, больно ударившись об гальку, и начала шарить руками в поисках осколков стекла.       — Простите. Простите, я всё возмещу. Простите, — повторяла и повторяла она, перемежая слова неблагозвучными всхлипами.       Профессор почти сразу же подхватил её под руку, чтобы помочь подняться. Мия пыталась отбиться и продолжала повторять, что она всё возместит. Один осколок она всё же нашла — он рассёк тонкий шёлк её перчатки и порезал ладонь. Боли она не ощутила.       — Ну что вы, дитя моё, — продолжал успокаивать её профессор, — вам не нужно ничего возмещать, господин Роблер ничуть не обеднеет, лишившись хоть одного, хоть десяти графинов.       Ему кое-как удалось поднять Мию на ноги, хоть у неё почти и не получалось стоять ровно. Колени подгибались, тело отказывалось подчиняться, а перед глазами всё мутилось, словно её огрели по голове. Да и чувствовала она себя именно так — оглушённой всем, что за столь короткий промежуток времени свалилось на неё, и, она в том отчего-то ни капли не сомневалась, продолжит сыпаться, пока не погребёт с головой.       — Давайте вернёмся, дитя моё, — сказал профессор и приобнял её за талию, как видно, заметив, что она чудом держится на ногах, — Я и без того позволил себе завладеть вашим вниманием на срок гораздо больший, чем следовало. Не хочу более разлучать вас с тем, кто очевидно нуждается в вашем обществе.       — Тоже мне, нуждается он, — фыркнула Мия, всем видом выражая своё отношение к таким вот намёкам, но сопротивляться не стала и позволила профессору повести её к всё так же ярко освещённому особняку.       — Он очень о вас беспокоился.       — Так беспокоился, что вас подослал, а сам явиться не удосужился!       — Он был уверен, что вы не желаете его видеть…       — И не желала! — рявкнула Мия и обиженно поджала губы. Захотелось даже сбросить руку профессора и ни в какой особняк не возвращаться, вовсе убежать, чтобы не видеть больше никого из этих подлых обманщиков! Благо, теперь она хотя бы знала, куда ей бежать.       — К тому же… — несмело продолжил профессор, — Возможно, я не должен об этом говорить, но…       — Говорите, раз уж начали.       — Он хотел найти ваших родителей. Или кого-то из близких родственников. Чтобы вы могли вернуться домой.       Наверно, ей под каблук попал камень, или она наступила на подол своего платья. Мия пошатнулась, схватилась за плечо профессора и чудом устояла на ногах. Из горла вырвался какой-то придушенный писк, она хотела что-то сказать, но как бы ни силилась, — никак не получалось. Получалось только с немым вопросом смотреть на профессора, и казалось, что глаза её вот-вот выпадут из орбит.       — Дитя моё, — попытался ответить он, — я же говорил, он очень о вас беспокоился. К тому же, предположу, что по какой-то причине чувствовал перед вами вину и таким образом хотел как-то её избыть.       — Он… Он ничего мне не сказал, — наконец выдавила из себя Мия, ошарашенно глядя на особняк и открывавшего двери лакея.       — Потому что думает, что ему нечего вам сказать. Гиллеар — человек гордый и самоуверенный и своих поражений, как и своих ошибок, принимать пока не научился. Он ведь не преуспел. Он нашёл то место, но… — профессор вздохнул, положил руку ей на плечо и добавил: — Мне очень жаль, дитя моё.       Не нужно было уточнять, что скрывается за этими словами. Мия и так всё поняла. Она глубоко втянула воздух, пахнущий морем и цветочным нектаром. Сделала пару шагов вперёд, огляделась по сторонам и даже бросила взгляд на небо, на всё также мерцающую россыпь звёзд. В мире ничего не изменилось после этих слов. Звёзды не исчезли с небосвода, не завяли роскошные розы, и море не вышло из берегов, лишь один за другим гасли магические фонарики в саду. Она опустила взгляд, словно попыталась заглянуть внутрь себя самой, найти там боль, горе или отчаяние или хоть что-то, что ей сейчас следовало почувствовать. Но не находила. Как будто она уже давно и неоднократно прожила все эти чувства. И со всем смирилась. И если не обманывать саму себя, то она давно уже знала, что ей некого искать.       — Если я могу что-то для вас сделать… — раздался позади голос профессора.       — Да, благодарю. Попросите лакея проводить меня в уборную.       Уборной оказалась просторная комната, облицованная персикового цвета мрамором, размером всяко больше, чем мансарда, в которой раньше жила Мия, и, пожалуй, вровень с самим помещением лавки Лаккии, где хватало места и для прилавка, и для шкафов с готовыми зельями, и для столика с креслами и диванчиком. Никаких кувшинов для умывания, медных тазов и уж тем более отхожих вёдер здесь не имелось — вода текла ровной струйкой из торчавший в стене позолоченной трубы и убегала в слив в широкой перламутровой раковине, которую, возможно, ранее таскал на спине какой-то гигантский моллюск, живущий на самом дне океана. В другое время Мия удивилась бы всей этой роскоши, несомненно приправленной магией, но сейчас ей было всё равно.       Она уставилась на отражение в большом настенном зеркале, и с трудом узнала в нём себя. И дело было не в шикарном, но не слишком удобном платье, нет. Показалось, что меньше чем за час она постарела на много лет. Глаза запали, и под ними залегли синеватые тени, а лицо осунулось и побледнело. И Мия приметила те места, где когда-нибудь залягут морщинки. Если, конечно, она доживёт до этого времени.       И вместе с этим, вместе с лицом женщины, на долю которой выпало слишком много испытаний и потерь, она видела перед собой лицо маленькой, потерянной девочки, лет семи, вряд ли старше. Девочки, которая одним самым чёрным днём потеряла всю свою семью, свой дом, да что там дом, весь мир, в котором жила. Девочки, которую выкрали, увезли в чужую страну, лишили привычной жизни и будущего, отняли всё, что только могли. Даже память.       Она быстро умылась, пытаясь стереть с лица затравленное выражение, потёрла подушечками пальцев припухшие от усталости и невыплаканных слёз веки и немного помассировала виски. Вытянула из остатков причёски едва державшиеся там шпильки, позволив кудрям рассыпаться по спине, и сняла серьги, от которых болели мочки ушей. Хотелось и чересчур тесное платье снять, но она ограничилась окровавленной перчаткой, и промыла порез, который уже перестал кровить. Расправила плечи, выпрямила спину и подняла подбородок. А потом взяла за руку эту потерянную семилетнюю девочку и вернулась в гостиную.       В которой стало даже более оживлённо, чем когда Мия её покинула. Оставшиеся от мэтра Агастиса головешки уже убрали, и напоминало о нём лишь пятно чёрной копоти на мраморном полу. Княгиня Мэгдари восседала на диване рядом с задремавшей старой чародейкой и поглощала очередной десерт. Господин Роблер что-то негромко обсуждал с профессором. Гиллеар стоял у камина, заложив руки за спину, и исподлобья смотрел на князя Эргона, а вот князь размахивал руками и распалялся так, словно выступал на театральных подмостках:       — Я отказываюсь далее что-либо обсуждать, пока не получу гарантий! И никто из нас не будет рисковать, пока мы не получим подтверждения, что все наши требования будут удовлетворены!       С этими словами он обернулся к княгине, возможно, ожидая, что та продолжит его речь или что-либо ответит, но она лишь что-то невразумительно хмыкнула. Мия растерянно замерла. Она не понимала, что происходит, о чём идёт речь и вообще зачем она здесь. Голова казалась одновременно очень тяжёлой и очень пустой, словно вместо неё на шею водрузили огромный чугунный котелок. И визгливые возгласы князя отдавались внутри этого котелка неприятным, болезненным гулом. Гиллеар, заметив её появление, поманил Мию к себе, и пока она пересекала гостиную, обратился к князю:       — Тебе не кажется, что с подобными ультиматумами ты несколько забегаешь вперёд?       — Нет, отчего же. Я не намерен ввязываться в опасные для жизни авантюры лишь для того, чтобы сменить одного короля другим! Я неоднократно говорил и повторю ещё раз — Карту нужна независимость! И иное меня не интересует!       — Независимость. И рубины вместо хлеба, да? — ответил ему Гиллеар и притянул к себе подошедшую Мию, обвил рукой её плечи и тихо спросил:       — Ты в порядке?       Она кивнула, ощущая себя деревянным болванчиком с головой на пружинке. Она не была в порядке. Но давно научилась держать лицо, когда того требовалось       — Это оскорбительно! — завопил князь, — Карт вполне способен сам себя обеспечивать! И за себя постоять мы тоже сможем!       — Чем, кирками и кайлами? Даже если Тарсия пойдёт на это и даст вам независимость, на следующий же день через Сумеречные горы к вам повалят оренские полчища, и не думай, что после того, как вас завоюют, какой-нибудь картийской девице предложат стать королевой.       — Уж лучше погибнуть в бою, чем и дальше подчиняться чужим королям!       Словно в подтверждение своих слов, князь потряс саблей, которую, пока Мия с профессором гуляли по саду, всё же смог вытащить из ножен.       — А я вот не слишком жажду умирать, — немного неразборчиво сказала княгиня Мэгдари и отправила в рот ещё одну ложку десерта, — мне бы хватило вернуть на трон картийскую кровь. Ну и чтобы нам дали широкую автономию, и чтобы нас уважали, как равных, а не считали какими-то задворками! Чтобы сократили призыв в армию, — княгиня отложила ложечку, поставила на столик вазочку с десертом и принялась по одному загибать пальцы, — снизили налоги, отменили пошлины на добычу руды. И никаких назначенцев из Тарсии! Ни от церковных иерархов, ни в городские управах. Мы сами можем вести свои дела, без подсказок из столицы, — тут княгиня сощурилась, словно пыталась вспомнить что-то очень важное, и, как видно, вспомнив, подняла указательный палец и добавила: — И отменить указ об обязательном изучении тарсийского языка в школах и гимназиях!       — И ввести указ об обязательном целовании тебя в зад, да, обожаемая моя Мэг? — добавил к этому списку требований Гиллеар и усмехнулся.       — Последнее не обсуждается, дорогой! Даже мой сын едва-едва знает картийский, что уж говорить о шахтёрской ребятне.       — Поддерживаю! — вякнул князь и зачем-то опять затряс саблей. — Но без картийской крови на троне всё это не имеет смысла! А то мы так дойдём до того, что нынешний король нас вполне устраивает!       — Не бойся, не дойдём. С короной у меня личные счёты, — с внезапной злобой в голосе ответил Гиллеар и, тут же смягчившись, добавил: — Я и сам считаю, что разумнее всего будет восстановить династию Оромундуса и Дарры. Их ветвь не полностью прервалась.       — Да-да, давайте пошлём письмо в Орен, — вновь вклинилась княгиня, и голос её звучал с какой-то ядовитой иронией. — Ваше величество, а не завалялось ли у вас какого бесхозного принца с тарско-картийской кровью? Нам многого не надо, сойдёт и самый плохонький, кривой и золотушный.       Князь опять завозмущался и затряс саблей, а Мия устало прикрыла глаза. От всех этих разглагольствований голова становилась всё тяжелее, в висках зарождалась боль, а тело слабело, словно все мышцы и кости превращались в вату. Хорошо хоть что Гиллеар крепко прижимал её к себе, обхватив рукой за плечи, и Мия ни капли не сомневалась, что стоит ему отпустить руку, она мигом рухнет, развалится на части и осыплется на пол.       — Спать хочешь? — спросил он и поцеловал её в макушку.       Она попыталась сказать “Да”, но не была уверена, что получилось.       — Я поговорю с хозяином, чтобы тебе выделили покои. Присядь пока что.       Он подтолкнул Мию к стоявшему у камина креслу, и она покорно сделала шаг, но замерла на месте, заслышав слова княгини:       — Всё можно устроить гораздо проще. Есть принцесса Орделия. Подберём для неё подходящего жениха, из какого-нибудь знатного картийского рода. Мой сын, кстати, как раз её возраста.       Сонливость тут же развеялась, и Мия забыла о своей усталости. Она вылупилась на всё также невозмутимо поглощавшую десерт княгиню, потом заозиралась и наконец нашла взглядом профессора, лицо которого при упоминании таких вот планов помрачнело.       — По слухам принцесса больна и вряд ли когда сможет родить, — возразил князь, наконец куда-то убравший свою саблю. — К чему нам в королевы такой пустоцвет, когда есть дочери его высочества Орингеля, племянницы короля. Они, конечно, ещё совсем несмышлёные девочки, но если обручить их с подходящими картийскими мальчиками…       — С кем именно?       — Да хоть с моими сыновьями!       — Эргон, дорогой! Да неужели ты метишь в регенты! — воскликнула княгиня и несколько раз хлопнула в ладоши, словно оказалась в театре, а не на этой отвратительной делёжке корон и маленьких девочек.       Мия переводила взгляд с одного лица на другое, с надменного князя, наверняка мысленно уже считавшего золотые в королевской казне и примерявшего на себя регалии регента к не менее отвратительной княгине. Та как раз стирала с губ остатки красного фруктового желе из своего десерта, и показалось, что никакое это не желе, а самая настоящая кровь, которой княгиня угостится с таким же удовольствием, как и сладостями. Мия в том ни капли не сомневалась.       — Да что вы за люди такие! — не удержалась она, — Делите рыбу из ещё сухих сетей! Сидите тут и рассуждаете, на чью голову вам будет выгоднее возложить корону, да у вас совести нет! Вы чего хотите? Восстановить справедливость? Вернуть на трон свергнутую картийскую династию? Может, вас как-то беспокоит судьба пленённых чародеев или выкраденных калантийских детей? Нет, вы просто хотите урвать себе местечко ближе к трону!       На последних словах голос её сорвался от возмущения, Мия на миг запнулась, но никто не поспешил её перебить. Князь застыл с таким недоумением на лице, словно с ним дерево заговорило, княгиня чуть нахмурилась и склонила голову набок. Гиллеар прервал свой разговор с господином Роблером и вернулся к Мие, положил ей руку на плечо, и от этого нехитрого жеста она почувствовала небывалый прилив сил.       — И чего же вы хотите? — с жаром продолжила она, — Свергнуть короля? Отправить на плаху королевскую семью? И насильно выдать замуж принцесс за ваших отпрысков? Какую жестокую судьбу вы уготовили невинным маленьким девочкам, пусть и из ненавистного вам рода! И чем, чем вы будете лучше короля, который принудил к браку несчастную девицу Леонетту после победы над Калантой? Чем вы будете лучше господина первого королевского советника, который взял в жёны несчастную двенадцатилетнюю девочку, после того как с подельниками вырезал всю её семью? Какое оправдание для себя найдёте?       — Она права. А вы ведёте себя низко, — сказал Гиллеар и чуть сжал её плечо.       — Дорогой, мы всего лишь обсуждаем варианты, — спешно и даже как будто испуганно заверила его княгиня, но от Мии не укрылся её хищный, настороженный и явно оценивающий взгляд.       — Ах вот что ты задумал! — воскликнул князь и против всех правил этикета тыкнул пальцем в их сторону. — Как же я раньше не догадался! Задумал основать новую династию, да, вот в чём дело? Гиллеар Первый Навозный, хорошо звучит! А кого своей королевой сделаешь, неужто эту безродную замухрышку?       Пальцы на её плече сжались сильнее.       — Следи за словами, Эргон…       По ледяным ноткам в голосе и дураку стало бы ясно, что князю лучше не продолжать, но он никак не унимался:       — Ах простите мне такую оплошность, я совсем забыл о правилах приличия! Ваше величество и ваше высочество, — тут он с чрезмерной театральностью раскланялся, при этом придав лицу уж совсем издевательское выражение, — надеюсь, такие титулы вас устроят. С вашим происхождение кому, как не вам, принять на себя всю полноту власти вместе с коронами.       — Довольно, — процедил Гиллеар, и Мия поморщилась от боли в плече, — я поболе многих…       — А ну-ка оба замолчали! — раздался скрипучий, как рассохшаяся половица голос. — Ишь, распетушились!       Все тут же выполнили это приказ, замерли на месте и обернулись к источнику этого голоса. Мирно дремавшая всё это время старуха проснулась и теперь с сердитым видом восседала на диване, переводя взгляд водянистых, подслеповатых глаз с одного на другого, и трясла зажатой в искривлённой руке клюкой.       — Эргон, — заскрипела она, — ты бы вместо того, чтобы делить то, что тебе не принадлежит, навёл порядок в своих землях. А ты, Ги, мой мальчик… Закрой свой рот! Пока лишнего не сказал.       Слова старухи на всех подействовали отрезвляюще. На всех, кроме Мии. В ней вдруг вскипела такая ярость, что она и сама не заметила, как из её рта вырвалось:       — Происхождение, милостивый князь? Вам чем-то мешает его происхождение?       Князь совсем уж неприлично выпучился в её сторону, словно дерево с ним не только заговорило, но и потребовало склониться перед собой, как перед монаршей особой. Мия сбросила с плеча руку Гиллеара и шагнула вперёд прежде, чем он успел что-то сказать.       — Значит, происхождение. Так а почему же оно не мешало вам проигрывать его золото, выделенное, насколько я знаю, совсем для иных нужд?       — Какое золото? — приподнялась с дивана княгиня Мэгдари.       — Как проигрывать? — растерянно спросил Гиллеар.       — Это бессовестная наглая ложь! — взревел раненым оленем князь.       — Не держите меня за дуру, милостивый князь! — парировала Мия, ощущая, как внутри всё клокочет, — я прекрасно осведомлена о всех ваших финансовых делах и хоть сейчас перечислю кому, когда и какую сумму золотом вы проиграли. И о том, что вы заложили некоторые из своих земель, тоже знаю. В том числе ваше родовое поместье, причём умудрились сделать это дважды. Так что вы зря, ой как зря подпустили меня к вашим бумагам. Гра’ан, ад дер гергссар карт’хас!       Последнее на чистом картийском она адресовала ошарашенно хлопавшей глазами княгине. Впрочем, негодование схлынуло почти сразу, стоило закрыть рот, и Мия даже пожалела, что позволила себе поддаться эмоциям. Но обдумать это она не успела, так как в гостиной началась совсем уж неблаговидная перепалка. Князь бледнел, заикался и пытался оправдываться, Гиллеар требовал от него объяснений, княгиня голосила и грозила жуткими карами, перемежая тарсийские слова с картийскими ругательствами. В какой-то момент княгиня даже отняла у старухи-чародейки клюку, поднялась с дивана — зрелище оказалось воистину величественным, — и, недвусмысленно показывая князю массивный кулак с зажатой в нём клюкой, пошла на него. Князь с удивительной ловкостью, если не сказать грацией, перемахнул через столик, потом попытался спрятаться за креслом, а потом и вовсе как оленёнок заскакал по всей гостиной. Княгиня не говорила ни слова и только пыхтела, как забытая на плите кастрюля с супом, трясла клюкой и неумолимо шла за князем.       — Перепишу завещание, — раздалось шамканье старухи, и все сразу же замерли и замолчали.       И тут Мия вспомнила, где слышала её имя. Точнее, читала. На скорую смерть именно этой дряхлой чародейки возлагал такие надежды князь Эргон. Точнее, не на саму смерть, а на огромное наследство, которое он после той смерти рассчитывал получить и которым планировал закрыть все свои игорные долги. Так что не было ничего удивительного в том, что после этих слов князь забыл об угрожавшей ему княгине, через всю гостиную бросился к старухе и бухнулся перед ней на колени. Та выдала ему оплеуху и стала требовать перо и бумагу. К ней тут же поспешила пара лакеев, Гиллеар помог ей встать с дивана и пройти к письменному столу в дальнем алькове. Князь взвыл и, как и был на коленях, пополз вслед.       Мия взирала на всё это с таким любопытством, с каким в детстве наблюдала за стайкой чаек, делящих крупную рыбину, пока кто-то не подхватил её под руку.       — Пойдём-ка, — сказала княгиня Мэгдари и потянула её за собой. — Сами разберутся, без нашего участия. Пойдём-пойдём, я тебя накормлю. Ты же голодная?       Вместо Мии ответил её живот, выдав очень громкий, долгий и жалобный звук. Княгиня сочла это за согласие и потащила её в противоположную часть гостиной, где усадила на обитый набивным шёлком длинный диван, и сама села рядом. Вытянувшийся по струнке лакей, стоявший рядом с диваном, тут же подкатил к ним столик на колёсах, застеленный белой скатертью. На столике стояло несколько блюд под серебряными колпаками, тарелки из тончайшего фарфора, серебряные приборы, хрустальные бокалы и бутылка вина. Лакей угодливо поклонился и принялся поднимать один колпак за другим, называя блюда одно за другим:       — Луковый суп с гренками. Зелёный салат с козьим сыром и оливковым маслом. Говядина, тушёная в вине. Маринованная спаржа, гусиная печень и телячий паштет с трюфелями. Лимонные меренги, миндальные пирожные, фруктовый десерт и самый настоящий королевский фреззир, вкуснее, чем во дворце! — на последних словах его голос преисполнился гордостью и, на миг сбросив с лица маску любезной исполнительности, он подмигнул Мие.       Она тихонько проглотила наполнившую рот слюну и с трудом подавила желание облизнуться. Такое обилие еды она редко видела, и уже тем более для неё одной. Желудок вновь напомнил о себе недовольным урчанием, и Мия вспомнила, что с утра прошлого дня ничего не ела. Да и тогда волнение перед самоубийственной вылазкой за амулетом не позволило ей хорошенько набить живот и она ограничилась парой пшеничных лепёшек, сухих и безвкусных. А сейчас блюда перед ней выглядели столь аппетитно, что хотелось съесть их все, сразу и одновременно. Мия выпрямилась, напомнила себе, что не следует забывать о манерах, развернула лежавшую на тарелке салфетку и положила её на колени. Лакей поставил перед ней суп и потянулся открыть бутылку вина.       — А можно пиво? — несмело спросила она.       Лакей замер с бутылкой в руках, и Мия уже решила, что хватанула лишнего и ведёт себя непростительно неблагодарно, но тут княгиня рявкнула:       — Слышал, чего госпожа изволит желать? Бегом в погреб, и побыстрее!       И, когда лакей умчался из гостиной, обернулась к Мие:       — А ты что сидишь, кушай! Тебя-то, как я посмотрю, совсем не кормят.       Хотелось ответить, что, судя по чрезмерным формам, княгиню-то как раз кормят, и кормят за троих, но Мия лишь сдержанно улыбнулась и принялась за еду.       Когда она почти расправилась с супом — густым, сладковато-пикантным, с хрустящими гренками и корочкой тягучего сыра, — ей принесли полный бокал пива, пенистого и тёмного, цветом похожего на дикий мёд. Да и на вкус оно походило на мёд и ни шло ни в какое сравнение с той бурдой, какую подавали даже в лучших тавернах Нижнего города. Мия очень старалась есть и пить медленно и аккуратно, соблюдая все правила этикета, которые только могла припомнить, но блаженную улыбку и довольное выражение лица скрыть никак не выходило.       — А ты интересная. Я тебя, правда, другой представляла.       Мия промокнула губы салфеткой и обернулась к сидевшей подле княгине, которая всё это время пристально и без всякого стеснения её разглядывала. Что ей ответить, она не знала, да и не могла понять, чего от неё хочет эта внушительная женщина. Уж явно не просто так печётся о сомнительной девице, которую видит первый… Ну, пусть второй раз в жизни.       — Ты не отвлекайся, девонька, кушай, — тут же сказала княгиня, а сама потянулась к блюдцу, на котором лежали воздушные белые меренги с лимонно-жёлтым кремом. Мия проводила взглядом её пухлые пальцы и поняла, что десерта ей, скорее всего, не достанется. Впрочем, сладкое она не слишком любила, так что её это не беспокоило.       Из дальнего конца гостиной донёсся жалобный вой, словно кто-то пнул собаку. Мия оторвалась от своей тарелки и поняла, что скулила никакая не собака, а князь Эргон эр’Грейнар. Кроме того, он бился лбом об пол рядом с ногами дряхлой чародейки и, кажется, обещал, что “впредь подобное не повторится”. Старуха явно ему не верила и водила пером по бумаге, как видно, лишая князя столь ожидаемого им наследства, а Гиллеар стоял рядом с ней. Заметив взгляд Мии, он еле заметно ей улыбнулся, улыбка эта вмиг смягчила резкие черты лица, и даже морщинка между бровей сгладилась, стала почти незаметной. Мию это отчего-то ужасно смутило, она тут же потупилась и вернулась к еде.       — И поделом ему, — сказала княгиня, закинув в рот ещё одну хрустящую меренгу, — не первый раз уже в пух и прах проигрывается. Знала бы — никогда бы не отдала за него кузину.       Мия кивнула, делая вид, что разглагольствования княгини ей интересны, хотя больше её интересовало великолепное, нежнейшее мясо, которое тушили так долго, что, стоило ему попасть в рот, оно сразу же разваливалось на волокна и таяло на языке.       — Мужики, что с них взять, — как будто ни к кому не обращаясь, а рассуждая вслух, произнесла княгиня. — Один в пылу азарта готов последние штаны проиграть, причём даже не свои, другой вон сколько лет убивался по немочи белобрысой, в пустой голове которой такой ветер гулял, что из ушей поддувало. И которая, по-хорошему, и мизинца его не стоила. Ну хоть вовремя за ум взялся, а то так бы и зачах от тоски. А ты кушай, кушай, а то на тебя без слёз не взглянешь.       После таких глубокомысленных изречений княгиня стряхнула с бархатного платья белые крошки меренги и подхватила хрустальную вазочку, в которой ягоды клубники и кусочки персиков утопали во взбитых сливках. Мия, может, от такого угощения и не отказалась бы, но ничего не сказала и вернулась к своему мясу.       А когда она с ним почти расправилась, к их с княгиней скромной компании присоединился и Гиллеар. Не говоря ни слова, он опустился на диван рядом с Мией и тяжело вздохнул. Она бросила быстрый взгляд в дальнюю часть гостиной, где отринувший всяческое достоинство князь ползал в ногах у дряхлой чародейки, целовал подол её платья и молил о прощении. Старуха делала вид, что не замечает его и продолжала что-то писать.       — А ты нашёл, кому золото доверить, — с ехидной усмешкой сказала княгиня.       — Откуда же я знал.       — Поменьше бы сычевал в этих твоих руинах — может, и знал бы, — княгиня вернула на столик пустую уже вазочку и подхватила другую, запотевшую от холода, в которой лежали непривычного вида белые рыхлые шарики, присыпанные шоколадной крошкой. Возможно, тот самый хвалёный фреззир, чем бы он ни был.       — И на что то золото должно было пойти? — спросила она, положив в рот ложку этого королевского десерта.       — Эргон хвалился своими связями со времён службы в Гвардии, в том числе близкой дружбой с капитаном портамерского гвардейского полка господином Никониусом, и обещал переманить того на нашу сторону.       Мия, пусть и хранившая до этого времени молчание, услышала знакомое имя и вклинилась в их беседу:       — Что ж, капитан Никониус получил золото… По крайней мере, часть золота. Возможно, не тем путём, каким планировалось, но всё же.       Княгиня расхохоталась, и диван под нею жалобно заскрипел. Оставалось надеяться, что мебель у господина Роблера не только дорогая и красивая, но и крепкая — свалиться с треснувшего под грузной княгиней дивана не слишком-то хотелось. Мия покосилась на сидевшего по другую сторону Гиллеара, которому отчего-то смешно не было, — он потирал переносицу и качал головой, а потом и вовсе закрыл лицо рукой.       — Ещё и поместье заложил, вот дурак, — добавил он.       — Дважды, — поддакнула Мия.       — Дважды дурак, — рассудила княгиня и продолжила уничтожать десерт.              — Скажи, что Эргон не сделал ничего, за что я должен без всяких условностей свернуть ему шею, — тяжёлым голосом спросил Гиллеар и тронул Мию за плечо.       Она в миг ощутила, что держит в руках жизнь князя. Стоило только рассказать, что кроме золота, земель и своего особняка он ставил на кон и её шкуру — и кузина княгини Мэгдари моментально овдовеет, а трое детишек станут сиротами.       — Ничего такого, — быстро ответила Мия, — Он не позволял себе никаких вольностей и всегда поступал благопристойно. Кстати, он верный семьянин. Даже по борделям не ходил.       Последнее она сказала в первую очередь для княгини, надеясь, что та смягчится к бедолаге-князю. Но замысел не удался — княгиня лишь хмыкнула и пробурчала, что лучше бы ходил. А потом взяла последнее блюдце с десертами — разноцветными круглыми пирожными, сложенными горкой, — и полностью на них сосредоточилась, забрасывая в рот одно за другим.       Гиллеар ничего не сказал, но ощутимо расслабился. Его пальцы, лежавшие на предплечье Мии, потянулись вверх замысловатым движением, словно пытались повторить узоры вышивки на рукаве. Дойдя до плеча, он коснулся выпирающей под кружевом ключицы и отвёл от лица волосы. Мия замерла, делая вид, что рассматривает что-то в своей тарелке. Она не смела даже покоситься на Гиллеара, кожей ощущая его пристальный взгляд, который, казалось, проникал сквозь платье. По спине побежали мурашки, а во рту стало сухо. Как назло, её бокал с пивом уже опустел, и Мия плотно сжала губы, борясь с желанием их облизать. Она изо всех сил старалась сохранить невозмутимый вид, правда, Гиллеар ей в том никак не помогал. Он перебросил её волосы за спину, а пару коротких кудрявых прядей заправил за ухо, проведя по нему пальцами до самой мочки, после чего костяшками пальцев коснулся её щеки. Мия сжала бёдра, да так сильно, что они задрожали от напряжения. Нет, долго делать вид, что ничего не происходит, у неё просто не получится! К счастью, на этом экзекуция закончилась, Гиллеар отнял руку от её лица, взял Мию за запястье и развернул ладонь. Его прохладные пальцы скользнули по краю пореза.       — Где ты уже успела пораниться?       Прежде, чем Мия смогла придумать ответ, в разговор вклинилась княгиня Мэгдари:       — Ну так а что же ты её не бережёшь? Вот она у тебя и ранится, и тощенькая вон какая, того и гляди, пополам переломится.       — Мэг… — начал было Гиллеар, но княгиня не умолкала:       — Зубы мне не заговаривай! У вас, мужиков, только одно на уме, а что кроме того забота нужна и внимание, так об этом никто не думает! А ты ешь, — она подвинула к Мие тарелку с выложенным на обжаренные гренки паштетом с ломтиками трюфелей, — на этого охламона внимания не обращай. А по осени давай ко мне приезжай. Буду тебя откармливать.       — Не пугай её, Мэг, а не то вспорхнёт и улетит.       — Помолчи, я не с тобой разговариваю. И не смотри на меня так, не съем я твоё сокровище. Так вот, девонька, ты в шассаман играть умеешь?       Мия помотала головой, припоминая, что речь идёт о хитроумной мибийской игре, где нужно было переставлять по клетчатому полю вырезанные из кости фигурки.       — Так я тебя научу, — продолжила княгиня, — У нас в Карте ведь, как снег на перевалы ляжет, так до весны никуда и не выедешь. Будем вечера коротать за игрой, книгами, беседами да сладостями. И пить горячее вино, ты такое вряд ли где пробовала! Густое, крепкое, с пряностями и кусочками сушёных фруктов, — тут она покосилась на Мию, точнее, на стоявший перед ней пустой бокал и добавила: — Но для тебя я велю заполнить погреб бочонками лучшего пива. А эти тут пусть... сами разбираются. Нам, женщинам, иногда полезнее издали наблюдать за тем, как мужики выясняют, кто сильнее и кто на что прав больше имеет. А как разберутся, тут и мы подоспеем.       — Мэг, это называется "отсидеться за чужими спинами".       — То я не знаю, как это называется!       Мия отстранённо слушала их, чувствуя, как с каждой секундой на неё всё сильнее накатывает слабость. Говорить ничего не хотелось, да и двигаться тоже, веки тяжелели, а тело становилось будто чужим и ей неподвластным. Напряжение, сковывавшее весь вечер — да что там вечер, весь этот день и предыдущий, да и всё множество дней до того, — потихоньку развеивалось, уступая место сытой, томной разнеженности, какую она вряд ли когда в жизни ощущала. И единственное, чего хотелось, — стянуть опостылевшее, слишком тесное платье, забраться в постель и проспать так долго, как только получится.       Она всего-то на миг прикрыла глаза, а очнулась от того, что ноги оторвались от земли, а задница — от дивана. Мия пискнула, но, толком не успев испугаться, поняла, что её несут куда-то прочь из гостиной. Куда именно, она не знала, а вот кто это делал — никаких сомнений не вызывало.       — Куда вы меня тащите? — недовольно пробубнила она, правда, отбиваться не стала и позволила нести её на руках и дальше.       — В постель, разумеется.       — Права эта ваша княгиня, у вас одно на уме.       — У меня на уме уложить тебя спать. Ты весь вечер носом клюёшь.       Мия ещё немного повозмущалась, но Гиллеар к её вялым протестам не прислушался, лишь перехватил так, чтобы было удобнее нести. Гостиная сменилась тёмным коридором, под сводами которого гулко раскатывалось эхо шагов, а коридор — лестницей из белого мрамора, и ещё одним коридором второго этажа, где, как видно, располагались личные покои. И перед одной из дверей Гиллеар всё же отпустил её, осторожно поставив на ноги.       — Могла бы и сама дойти, — пробурчала Мия и оперлась о стену.       — Не сомневаюсь в твоих способностях.       С этими словами он распахнул дверь и приглашающим жестом указал внутрь. За дверью царила тьма, по сравнению с пусть тускло, но всё же освещённым коридором, казавшаяся почти осязаемой. Непроглядная и в то же время манящая, как бескрайнее ночное небо, вмиг лишившееся звёзд. Мия вздёрнула подбородок и ступила через порог, ныряя во тьму.       — Постарайся выспаться.       Она резко обернулась. Гиллеар не спешил следовать за ней, продолжая стоять за порогом. Он ещё не закрыл дверь, но Мия поняла, что сейчас он это сделает. Закроет дверь, развернётся и уйдёт. Оставит её одну. И это так сильно задело, что во рту стало горько, а в груди запекло, словно она вдоволь хлебнула уксуса пополам с морской водой. Значит, вот как? Значит, он просто уйдёт и всё? Бросит её одну? Да ей словно в лицо плюнули, и Мия даже не могла понять, оскорбило бы её больше, если бы он внаглую, без спроса завалился вместе с ней в комнату.       — А вы что, вернётесь развлекать эту вашу обожаемую Мэг? — последние слова Мия проговорила с откровенной издёвкой, и едва удержалась от того, чтобы не сплюнуть на пол, как будто имя мерзкой княгини разъедало язык и стоило как можно быстрее от него избавиться.       — А у тебя какие-то другие предложения есть?       Света от пары свечей в настенном канделябре в дальней части коридора не хватало, чтобы различить выражение его лица, но Мия готова была побиться об заклад, что он мерзко ухмыляется. Пусть в его голосе вместо насмешки слышалась какая-то затаённая тоска, она ничуть не сомневалась, что он опять издевается. Просто издевается над ней, как и весь вечер, как и весь день, как и всегда с их самой первой встречи. Это она придумывает себе всякие глупости, не имеющие к реальности никакого отношение, а он подшучивает над ней и забавляется, наблюдая за её реакцией. Внутри вновь вскипела злоба, но такая горькая, от которой защипало глаза. Отчаянно захотелось закрыть дверь, запереться на все засовы и спрятаться в каком-нибудь углу, чтобы её больше никто никогда не нашёл.       — Ой идите куда хотите. Видеть вас не желаю, — процедила Мия и пнула дверь, чтобы та захлопнулась.       — Раз так, могу отвезти тебя к твоему жениху.       Захлопнуться дверь всё же не успела — в последний момент Мия схватилась за дверную ручку. Да так и застыла, пялясь на приглушённый свет, пробивавшийся сквозь узкую щель. Потом чуть потянула ручку на себя. Круглая, выполненная из тёмной бронзы, она проскальзывала во внезапно ставшей влажной ладони. Мия закусила губу. Злость в ней испарилась, будто и не было, а вместо неё в теле разгорелся стыд. О том, что профессор — которому, как оказалось, не мешало вдогонку к руке и язык укоротить — мог передать Гиллеару эту её маленькую ложь, она не подумала. Мия открыла дверь шире и отступила от неё на пару шагов назад.       — Нет никакого жениха. Я… — она потупилась, пытаясь подобрать нужные слова, но на языке вертелись одни ужасно глупые отговорки. Оставалось лишь надеяться, что тусклого света не хватает и для того, чтобы стал заметен смущённый румянец на её лице.       — И что же ты хочешь сказать? — Гиллеар подался вперёд и опёрся рукой о дверной косяк, но через порог не переступил, всё так же оставаясь в полутьме коридора. — Что ты свободна, никому не обещана, и я могу побороться за твоё маленькое сердечко?       Щёки у Мии вспыхнули ещё сильнее, и даже кончики ушей запылали, словно она вновь окунулась в магический огонь.       — А вам лишь бы издеваться, — пробурчала она и тут же добавила: — Ладно, что толку на пороге топтаться. Заходите.       Прежде, чем он что-либо ответил, Мия схватила его за камзол и потянула за собой.       Впрочем, сопротивляться он не стал.       Дверь захлопнулась, отсекая тусклый свет из коридора, и вокруг воцарилась тьма, непроглядная настолько, что не удавалось даже оценить размеры комнаты. Различить можно было лишь два настежь распахнутых окна, за которыми стрёкотом кузнечиков и далёким дыханием прибоя шумела летняя ночь. Здесь тоже пахло морем и цветущими розами, ветерок колыхал занавески из почти прозрачной, легчайшей материи, которые в бледном свете звёзд казались обрывками тумана, тёмно-серого, цветом лишь немного уступавшего окружавшей тьме. Такой плотной, что не удавалось различить очертаний мебели. Такой плотной, что она казалась осязаемой.       Щёлкнул дверной замок. Мия вздрогнула. И замерла, как попавший в капкан зверёк. Она не боялась, нет. Она не испытывала ни капли страха, но всё равно, находясь с ним рядом и уж тем более оставаясь наедине, отводила взгляд и впадала в оцепенение. Которое, как она только сейчас догадалась, со стороны выглядело как испуг, неприязнь или даже отвращение. Хоть это и было чем-то совершенно иным. Чем-то, от чего слабели ноги, дрожали колени и сердце срывалось в галоп. Чем-то, что гнало по коже волны мурашек и кипятило кровь в венах, чем-то таким, чему никак не удавалось подобрать подходящее название. И уж тем более облечь в слова.       Впрочем, Гиллеар тоже не проронил ни слова. Мия чувствовала, что он рядом, совсем близко, слышала его дыхание и, кажется, даже стук его сердца. Или это её сердце так быстро и громко билось об рёбра, что каждый удар отдавался в голове. Она с трудом разлепила губы, постаралась сделать вдох поглубже — воздух задрожал в горле с таким звуком, как если бы она захлёбывалась. Потом наугад, словно увязая в густой, плотной как лакричное желе тьме, вытянула руку и, почувствовав под пальцами рельефную от серебряных нитей ткань камзола, проговорила:       — Это правда ты?       И, не дожидаясь ответа, рухнула в его объятия. Колени подкосились, словно ей поставили подножку, вместе с этим ударили поддых, а в глаза плеснули едкий алхимический настой. И она бы точно распласталась на полу, если бы Гиллеар не подхватил её и не прижал к себе так крепко, что Мия почти повисла в его руках. Она жалобно заскулила и из её глаз ручьями потекли слёзы, горячие, разъедающие кожу слёзы.       Гиллеар не спрашивал, отчего она плачет. Он и сам знал, что с ней случилось, пусть и не всё. А чего не знал, о том мог догадаться. Она просто оплакивала погибших. Своих родителей и сестёр, уничтоженный дом и яблоневый сад, которому более не суждено цвести, собаку с кудлатой рыже-белой шерстью и даже овец. Оплакивала маленькую Тилль и безымянных пленниц, которых так и не смогла спасти из клетки в поместье благородного выродка Сибелиуса. Бедняжку Мэлоис, несчастных Леонетту и Глориану, которых она пусть и не знала, но их трагические судьбы всё равно разрывали сердце. И ещё сотни, тысячи, а может и десятки тысяч других, мальчиков и девочек, вывезенных из Каланты и лишённых всего: домов, семей, привычной жизни. Даже памяти.       Но больше всего она оплакивала ту семилетнюю девочку, которая любила лазить по деревьям, бегать наперегонки с собакой, собирать ягоды на болотах и плести венки из полевых цветов. Которая помогала своим родителям, играла со старшими сёстрами и заботилась о младшей сестрёнке. И которая, на самом деле, погибла в тот же день, когда двое разбойников в лазурных рясах волокли её по грязным мостовым далёкого города. Когда у неё вместе с памятью отняли всю её жизнь.       От этих мыслей Мия взвыла как бьющийся в агонии зверь и в каком-то исступлении заколотила Гиллеара кулаками по груди. Он негромко охнул, но не отстранился и не разжал руки, наоборот, сильнее стиснул её плечи, прижимая к себе, позволяя предаваться рыданиям и выплеснуть всю свою боль. Он что-то говорил, но смысл слов неизменно ускользал от Мии, а сами слова тонули в её неблагозвучных всхлипываниях.       Которые, впрочем, вскоре прекратились, словно она выплакала всю себя без остатка. Слёзы иссякли, спазмы перестали сжимать горло и кривить рот, и она лишь крупно вздрагивала, повиснув в руках Гиллеара как тряпичная кукла. И ей даже вспомнилось, что когда-то очень давно, полгода назад, показавшихся целым веком, если не парой веков, — она точно так же рыдала в его объятиях, а он пытался её успокоить. Ей стало неловко за своё столь несдержанное поведение и за то, что она себе не первый раз позволяет такие вот слабости. Мия шумно втянула воздух носом, так что внутри захлюпало, и попыталась высвободиться из чересчур крепкой хватки.       — Тебе легче?       Мия кивнула, хоть в кромешной тьме от того было мало толку, и уперлась ладонями в его грудь. Гиллеар расцепил руки, позволив ей отстраниться. Ноги её еле держали, так что Мия привалилась спиной к стене. Пуская все силы на то, чтобы голос не дрожал и звучал сдержанно, она попросила:       — Дайте платок, пожалуйста.       К счастью, он не стал сам вытирать ей слёзы, как в прошлый раз, а нашёл руку Мии и вложил в неё платок из тончайшего муслина. А пока она приводила себя в порядок, успокаивающе гладил её по голове, перебирал пряди волос, иногда дотрагиваясь до шеи или мочки уха. От каждого лёгкого касания по коже разбегались мурашки, и Мия не сомневалась, что кроме опухших век и мокрого носа, щёки её тоже пылали красным. И от прикосновений, и от того, какой размазнёй она вновь себя выставила. Жалкой плаксой, как какая-то малолетняя дурёха, а ведь она не такая! Глаза защипало, и, испугавшись, что вот-вот и она опять расплачется, Мия попыталась оправдаться:       — Вы не подумайте, я не такая нюня. Я… Я сильная на самом деле, просто… Ну…       Но это не удалось, никаких стоящих слов она не нашла и вместо этого высморкалась.       — Конечно ты сильная. Сильная, смелая и очень искренняя, в этом сегодня все убедились, — с этими словами он провёл костяшками пальцев по её щеке, притянул Мию к себе и, склонившись так близко, что дыхание опаляло кожу, прошептал: — Но со мной можешь быть слабенькой. Я никому не скажу.       От этих слов полыхнуло в животе и по венам потекла горячая патока. Чтобы не слишком выдавать своего состояния, Мия легонько стукнула его кулаком в бок, но вырываться не стала. Как и не стала противиться тому, чтобы он подцепил её подбородок, приподнял лицо и приник поцелуем к виску. Его пальцы легли ей на щёку, очертили линию челюсти, коснулись губ и даже кончика носа. Словно он пытался наощупь запечатлеть в памяти каждую чёрточку её лица. Мия чувствовала, как стаивает, всё сильнее размягчается от каждого прикосновения, ещё немного — и растечётся по полу лужицей оплавленного воска.       — Пойдём спать, Ласточка. Просто ляжем спать, и завтра станет чуть легче. А потом ещё и ещё легче, вот увидишь. Мы с тобой обязательно со всем справимся.       Она почти утонула в этом хрипловатом шёпоте, бархатистом и пьянящем, но всё же нашла в себе силы ответить:       — Нет. Нет, не спать.       Его дыхание стало тяжелее, рука замерла на подбородке. Большой палец обвёл её нижнюю губу, как будто стирая остатки сказанных слов. Мия поняла, что опять с трудом удерживается на ногах.       — Уже давно ночь. А ты очень устала, я же вижу.       — Ну и что. Я не хочу спать.       Сейчас она хотела чего угодно ещё, но только не спать.       — Тогда скажи, чего ты хочешь.       Гиллеар понизил голос так, что он не столько слышался, сколько ощущался в теле. Мия приоткрыла рот, но не совсем по собственной воле — лежавший на её нижней губе палец слегка оттянул её. Вниз по шее побежала дрожь и осела внизу живота невыносимой тяжестью. Стоило возблагодарить окружавшую тьму за то, что она скрывала лицо Мии со всей гаммой отражавшихся на нём чувств. И за то, что ей не приходилось смотреть Гиллеару в глаза, иначе бы она умерла на месте. С трудом подавив стон, она коснулась кончиком языка его пальца и ответила:       — Тебя.       И потянула за лацканы его камзола, пытаясь стащить его с плеч.       К счастью, в этот раз убеждать его не пришлось. Гиллеар тут же притянул Мию к себе так, что её ноги почти оторвались от земли, и принялся целовать её лицо, а она закинула руки ему на шею, позволяя делать это. Но когда ощутила его дыхание на губах, успела отвернуться.       — Твои губки до сих пор нельзя целовать, да, Ласточка? — с усмешкой в голосе спросил он и прикусил мочку её уха.       — Я скажу, когда можно будет.       Отчего-то она до одури боялась этого поцелуя, который, как ей казалось, разделит жизнь на две неравные части, прочертит границу, за которую уже не получится вернуться. И потому старалась как можно больше оттянуть этот момент, хоть и желала его едва ли не больше, чем всего остального.       Настаивать он не стал, а вместо того развернул её и прижал к стене. От неожиданности Мия вскрикнула и тут же расплылась в довольной улыбке, и подалась назад в попытке прижаться к нему как можно сильнее. Его ладони блуждали по стиснутому платьем телу, и каждое касание отзывалось таким трепетом, словно сотни роз, ароматом которых полнилась комната, расцветали сейчас у неё в груди, в животе и между бёдрами. И больше всего хотелось наконец избавиться от опостылевшего, слишком тесного и неудобного платья, чтобы почувствовать его прикосновения кожей. Словно прочитав её мысли, Гиллеар перебросил вперёд волосы и припал губами к обнажившейся шее. Его пальцы нащупали ряд пуговичек и начали их расстёгивать. Одна, другая, третья… Мия их, конечно, не считала, но вряд ли их было меньше сотни. Где-то на десятой он сдался.       — Вот ведь паскудная серенгарская мода! — сквозь зубы проговорил он и рванул за края платья. Пуговички с глухим стуком попадали на пол, а Мия наконец смогла дышать свободно.       — И правда, — ответила она, пытаясь выпутаться из слишком узких рукавов.       Пока она боролась с платьем, Гиллеар продолжил осыпать поцелуями обнажившуюся спину и плечи. Его ладони проникли под короткую нижнюю сорочку, огладили живот и поднялись к груди, пальцы слегка сжали затвердевшие соски. Понимая, что ещё немного, и она точно не устоит на ногах, Мия рванула рукав сильнее необходимого, и кружево с громким треском разошлось по шву. Зато платье наконец осело на пол. Гиллеар тут же подхватил её на руки, едва ли не закинув себе через плечо, и понёс куда-то вглубь комнаты. Она взвизгнула, захихикала и добавила:       — Кажется, платью пришёл конец.       — Найдём лучшую модистку в Портамере и закажем тебе десять таких же.       — Нет, оно тесное и неудобное. От него всё тело болит.       Тут он опустил Мию на кровать, и она откинулась назад, на гладкие, накрахмаленные до хруста, пахнущие сушёной лавандой простыни. Мягкая перина окутала её, словно она упала в облако. Настоящее облако лаванды, из сотен и тысяч мягких метёлочек, похожих на перья диковинных птиц. И подсвеченное закатом в её тон море, и небо, и весь мир, окрашенный палитрой розово-лиловых цветов, и кружащиеся в воздухе лепестки. Благо, чтобы представить всё это, не было нужды закрывать глаза — царившая в комнате непроницаемая тьма давала простор фантазии.       По шороху ткани и негромкому стуку она поняла, что Гиллеар сбросил свой камзол и снял сапоги, а по тому, как прогнулась перина, — что устроился рядом с ней.       — Так. И где болит? — спросил он и потянулся обнять Мию.       Она засмеялась, игриво уворачиваясь от его рук, перекатилась на живот, нащупала одну из подушек и наугад метнула её. Тут же схватила вторую за уголок и принялась размахивать ею, делая вид, что всерьёз пытается отбиться. Её захватила пьянящая, кружившая голову радость, какая бывает только у совсем малых детей, у тех, кто не пережил ещё ни одной утраты и никакое горе не омрачило их короткую жизнь. Она слышала о детях из богатых семей, которые развлекали себя тем, что сражались вот на таких пуховых подушках, которыми даже если ударить со всей дури — все равно больно не будет. Слышала, но сама так никогда не играла — в приюте матушки Келты никаких подушек не было, да и игры в нём не поощряли.       Гиллеар поймал её руку и отнял подушку. Мия забрыкалась, продолжая хохотать и шутливо отбиваться, но вскоре её запястья оказались сцепленными за головой и вжатыми в постель с такой силой, что при всём желании не получилось бы высвободиться.       — Моя госпожа, вы ведёте себя крайне противоречиво. Сначала сами искушаете, а потом начинаете драться.       Одного тона его голоса хватило, чтобы Мия перестала смеяться, что уж говорить о требовательных, жадных поцелуях на её шее, — таких, от которых голова идёт кругом, а на утро обязательно появляются следы. Искрившая в ней радость, щекотная как пузырьки сотерского вина, сменилась тягучим вожделением, волнами расходящимся по телу. Особенно когда он отпустил её руки, задрал сорочку и поцелуями спустился от шеи вниз к животу. Мия запрокинула голову и застонала. Её пятки скользили по простыням, кровь грохотала в ушах, заглушая оглушительно-громкий стрёкот кузнечиков, а везде под кожей, где её касались губы и пальцы Гиллеара, полыхал пожар. И казалось, что ещё немного — и простыни под ней вспыхнут, да и весь особняк запылает.       Она почти до крови закусила губу, когда он, осыпая её живот поцелуями, стянул с неё панталоны, развёл бёдра шире, и Мия ощутила сначала его горячее дыхание, а потом губы и язык в том месте, где сосредотачивалось всё её желание. Она вскрикнула, выгнула спину и впилась пальцами в простыни. Ощущения показались слишком острыми, невыносимо приятными, и она непроизвольно дернулась, пытаясь отстраниться. Но у неё это не получилось — Гиллеар крепко держал её бедра, а потом и вовсе поймал руки, переплел их пальцы и прижал сцепленные ладони к её животу, удерживая в сладостном капкане, из которого Мия не смогла бы вырваться, даже если бы захотела. Но, конечно, она никуда не хотела вырываться. Мир, и без того сжавшийся до пределов напоённой звуками и запахами летней ночи комнаты, исчез, потерял всяческий смысл, и Мия потерялась в безвременье, бушующее в ней пламя пожрало её изнутри, но вместо пепла она рассыпалась на тысячу лепестков, растворившихся в непроглядной ночи.       По крайней мере, в один миг ей именно так и показалось, но в следующий она обнаружила себя на той же кровати, в той же комнате, до краёв наполненной густой ночной тьмой. Гиллеар прижимал к себе её дрожащее, мокрое от испарины тело, запускал пальцы в разметавшиеся по простыням кудри, словно хотел их расчесать, и поглаживал её живот, по которому до сих пор проходили волны мелких судорог. Его пальцы то и дело возвращались к шраму от кинжала.       — Прости, Ласточка. — зашептал он, щекоча дыханием её ухо, — Не нужно было тебя отпускать. Нужно было поймать тебя, посадить в башню, и не позволять так рисковать собой. Или ехать за тобой в этот город, чтобы его в море смыло. Найти и увезти куда-нибудь очень далеко. Тогда бы этого не случилось.       — Нет, — Мия наконец нашла в себе способность говорить, прильнула к нему, стиснула пальцами шёлк рубашки, которую он до сих пор не снял, и продолжила: — Если бы ты так сделал, то не случилось бы вот этого.       Он ничего не ответил, лишь глубоко вздохнул, продолжая водить пальцами по её волосам, иногда легко касаясь шеи и плечей. Мия замерла, уставившись куда-то вверх, в безграничную, ничем не очерченную тьму, и попыталась осознать границы своего тела, которое минутами ранее в этой тьме растворялось. К ней вернулось зыбкое ощущение, что всё вокруг не совсем реально. Темнота смешивала чувства и путала восприятие, и даже казалось, что весь остальной мир и впрямь исчез, развеялся как сон поутру, и лежат они не на пуховой перине, а в мягких объятиях самой ночи. От этой мысли, сладковато-жуткой как запах тления, живот и спину осыпало мурашками, и Мия сильнее прижалась к Гиллеару, словно надеясь найти в нём защиту от всепоглощающей тьмы.       — Ты довольна? Я угадал твоё желание? — спросил он и провёл пальцами по её животу.       — М-м-м… Не совсем.       Игриво хихикнув, Мия провела ладонью по его груди и спустилась к брюкам, ткань которых под её пальцами натянулась ещё сильнее, хотя и без того едва ли не трещала. Нашла пряжку ремня. Её вновь охватило вожделение, горячее и душное, почти лишавшее способности думать. Она быстро разобралась с ремнём и застёжками брюк, но потом, осознав, что сама она полностью голая, за исключением тонких чулок, подвязанных над коленями атласными ленточками, а он до сих пор одет, потянулась вверх, к вороту рубашки. Но когда она уже нашла застёжку на его вороте, Гиллеар поймал её за запястье и прижал к губам.       — Это необязательно.       Мия не успела сообразить, о чём речь, когда он прижал её руку к перине, навалился сверху, раздвигая ноги коленом, и впился в её шею поцелуем. Она подавилась своим дыханием. Свободной рукой схватилась за его плечо. И сдавленно застонала, когда в неё толкнулся каменно-твёрдый член. От оглушающего, мучительно-сладостного ощущения из головы улетучились все мысли, оставив за собой лишь желание отдаться ему до конца. И чтобы между ними не осталось никаких преград.       — Подожди, — выдохнула Мия и дёрнула за ворот его рубашки.       Он тут же замер, но остался в ней.       — Что такое? Ты не хочешь? — спросил он сбивчивым, почти неузнаваемым от возбуждения голосом.       — Хочу. Хочу её снять, — Мия схватилась за край выбившейся из брюк рубашки и потянула её на себя.       — Я же говорю, это необязательно.       Она нахмурилась, но тут же поняла, в чём дело. И нахмурилась ещё сильнее. Обхватила его ногами, не позволяя отстраниться. Провела пальцами по его шее и немного оттянула воротник.       — Я же их уже видела.       — Можешь больше не смотреть. Не самое приятное зрелище.       И тут Мия не выдержала этой упёртости.       — И что ты предлагаешь? — с жаром спросила она, — Будешь всю жизнь от меня закрываться, как бы я чего не увидела? Трогать тоже нельзя, да? Трахаться будем только в одежде, в полной темноте и под тремя одеялами?       На этот выплеск чувств он не ответил, но не стал противиться тому, чтобы Мия расстегнула пару верхних пуговиц его рубашки и ослабила ворот.       — Не надо от меня скрывать ни это, — она провела подушечками пальцев по тонкому, но вполне ощутимому рубцу, убегавшему вниз от его шеи, — ни что другое.       — А тебе не надо от меня убегать.       — А я больше и не буду.       С этими словами Мия толкнула его в плечо, опрокидывая на спину. Гиллеар успел подхватить её под ягодицы, не позволяя их телам разъединиться. Мия чуть не упала ему на грудь, но сохранила равновесие и откинулась назад. Потом шлёпнула его по рукам, сжимавшим её бёдра. Он беспрекословно отнял руки и шутливо спросил:       — Моя госпожа сегодня желает быть главной?       — Желаю, — ответила Мия, расстёгивая нижнюю пуговицу его рубашки, но тут же спешно добавила: — Ты же не против?       — Какой дурак от такого откажется.       Она хихикнула и продолжила расстёгивать пуговицы одна за другой, пока не дошла до ворота. Она совсем ничего не видела, — хотя сейчас была бы не против увидеть выражение его лица, которое казалось лишь чуть менее тёмным мазком мглы. Разобравшись с пуговицами, раздёрнула полы рубашки и провела ладонями от его живота вверх, медленно, стремясь прочувствовать рельеф мышц, гладкость кожи и змеившиеся рубцы магических меток, на ощупь похожие на плотные, тонкие швы. Положила руку на солнечное сплетение, помнившееся ей похожим на гнездо жутких чёрных змей. Кожа здесь казалась твёрже и грубее, словно её выдубили, чтобы потом пустить на сапоги. Это было странно, но не пугало, и уж тем более не вызывало в ней ни капли отвращения. Приподнялась на его члене, подалась вперёд и коснулась губами шеи, приникла к ней, ощущая, как под кожей в бешеном темпе пульсирует венка. И замерла так на миг, впитывая запах, который всё это время преследовал её во снах. И будто бы только сейчас убедилась в том, что это не сон, не бред и не затянувшаяся фантазия, и что всё это действительно с ней происходит. Мия как-то сдавленно всхлипнула, закусила губу, и начала неспешно двигаться.       Она делала это медленно, так медленно, как только получалось, плавно покачивала бёдрами, приподнималась, почти соскальзывая с его члена, и опускалась так, чтобы принять его глубже, почти на всю длину, так глубоко, как только могла. Внутри бушевало пламя, от каждого движения по телу расходились волны сладостной дрожи, всё восприятие смешивалось, его хриплое прерывистое дыхание путалось с её собственными стонами, непроизвольно срывавшимися с губ. И показалось, что окружавшая их тьма и впрямь стала осязаемой, словно отрастила сотню рук и ласково обнимала Мию со всех сторон. И пусть летняя ночь вокруг пахла морской солью и розовым нектаром, она знала, что настоящая тьма пахнет горячей смолой, тлеющим деревом, можжевеловым дымом и заморскими пряностями.       Как видно, не выдержав этого её неторопливого темпа, Гиллеар попытался взять Мию за бёдра, но она тут же вновь хлопнула его по рукам.       — Ласточка, ты что, смерти моей хочешь? — простонал он.       — Да. Медленной и мучительной.       Но, всё же прислушавшись к этой мольбе, Мия нашла в темноте его руки, переплела их пальцы и, опираясь на них, ускорила темп. Пожар в её теле вспыхнул с новой силой, нараставшее удовольствие поглощало сознание и затапливало до краёв. Казалось, их тела слились так сильно, что растворились друг в друге, Мия чувствовала его пульс внутри себя, ощущала его удовольствие почти так же остро, как своё собственное. И в момент, когда она осознала себя на самом краю сладостной бездны, порывисто подалась вперёд, почти наугад, увязая в тягучей тьме, и приникла губами к его губам, чтобы разделить на двоих и одно дыхание. И тут же утонула в этом поцелуе и в разверзшейся перед ней ночи.       От разлившегося под кожей блаженства она почти не ощутила, как Гиллеар подхватил её под бёдра, совершил несколько быстрых толчков и успел притянуть её к себе так, чтобы горячее семя выплеснулось ей на ягодицы. Сама она не могла пошевелить и пальцем, тело обмякло, как будто превратилось во взбитое под хлеб тесто, или расплавленный воск. И замерла, рассматривая, как колышется серый туман занавесок у распахнутых окон. Стояла глубокая ночь, безлунная и беспросветная, дневной жар давно схлынул, и даже кузнечики уже замолкли. Мия повела плечом, ощущая, как разгорячённой кожи касается прохладное дуновение из-за окон. Как будто прочитав её мысли, Гиллеар накинул ей на спину одеяло. Она довольно заурчала и уткнулась носом в его шею.       — Как жаль, что сегодня самая короткая ночь в году. Ты заслуживаешь самой долгой ночи, — прошептал он, поцеловал её в висок, провёл пальцами по спутавшимся кудрям и добавил: — А теперь спи. До рассвета всего пара часов.       Мия ничего ему не ответила, и даже если бы хотела — вряд ли бы смогла. Под мягким одеялом, распластавшись на его груди, она чувствовала себя как никогда защищённой, укрытой от всех тягот жизни. Веки её налились тяжестью и сами собой закрылись, и она тут же соскользнула в бархатистую, тёплую тьму сна.