Сто имён одной воровки. Часть II

      Показалось, что она проспала много-много часов, если не дней, но, когда Мия открыла глаза, было ещё темно. Правда, глухая ночная тьма словно бы слегка выцвела, потеряла свою глубину, и из неё выступили очертания стоявшей у стен мебели. Тонкие занавески посветлели, приобретя жемчужно-серый цвет, а за ними, за распахнутыми окнами, подавали голос первые утренние птицы. По комнате разлилась прохлада, пахнущая выпавшей росой, но Мия не чувствовала себя озябшей — её до самого носа укрывало одеяло, под которым было так тепло и уютно, как, пожалуй, никогда в жизни и не бывало. Она лежала не шевелясь, боясь спугнуть это ощущение, и лениво перебирала в памяти события последних дней, как округлые, выглаженные прибоем камушки с побережья. Крепкий сон без сновидений сделал своё дело, смыл все тревоги и освежил разум, и всё пережитое казалось чем-то далёким, не совсем реальным, словно бы случившимися вовсе и не с ней. А может, так оно и было. Может, та безродная девчонка из Гильдии, тщедушная и неопрятная, торговавшая в порту табаком и жившая в комнатёнке под худой крышей, та девчонка, которая воровала, обманывала, даже убивала и не видела в том ничего дурного, всего-то надеясь насобирать три сотни золотых на выкуп, та девчонка не имела к ней никакого отношения. Не имела никакого отношения к этой девушке с нежной бархатистой кожей и мягкими кудрями, ещё хранившими запах драгоценного мибийского масла, лежавшей на пышной перине в покоях роскошного особняка на самом берегу моря. К девушке, устроившейся под боком мирно спящего мужчины, и прислушивавшейся к его ровному, глубокому дыханию. К девушке, которая сейчас находилась именно там, где хотела.       Мия приподняла голову. Кудрявые пряди тут же упали на глаза, и она подула на них, пытаясь отвести от лица. И хоть сознание было свежим, прозрачным как ключевая вода, тело полнилось такой негой, что и помыслить не удавалось о том, чтобы вылезти из кровати. Так что она лишь зевнула, вновь уткнулась в перину и завозилась, устраиваясь поудобнее.       — И что за маленькая птичка свила здесь своё гнёздышко?       Со сна голос Гиллеара звучал непривычно мягко, так мягко, что в него, пожалуй, можно было бы укутаться как в бархатный плащ или в плед из калантийской шерсти. От этого Мия непроизвольно повела плечами и подалась вперёд, как выпрашивавшая ласки кошка. И тут же ощутила, как ей на спину промеж лопаток легла его ладонь.       — Прости, если разбудила, — промурлыкала она Гиллеару куда-то под ребро.       Он ответил что-то совсем неразборчивое, словно лишь на мгновение вынырнул из пучины сна и теперь вновь в неё погружался. Но мягкое и в тоже время настойчивое прикосновение к спине, круговые движения пальцев и изменившееся дыхание говорили о том, что он не спит. Мия приподнялась на локте, отбросила с лица непослушные волосы, быстро глянула на его лицо, на закрытые глаза и чуть дрожащие ресницы, на почти разгладившуюся морщинку между бровей, на лёгкую улыбку на его губах, прикрытую вуалью полумрака и медленно обвела взглядом комнату. Остановилась на ставших ещё чуть более светлыми занавесках, которые от гулявшего за окнами свежего ветерка раздувались наподобие парусов. Просматривавшийся за ними кусочек неба уже сменил цвет с чёрного на тёмно-сапфировый, выцветавший к горизонту до блёкло-голубого, но пока без розовых и золотых красок рассвета.       — Ещё так рано. Почему не спишь? — спросил Гиллеар, когда Мия пристроила голову ему на грудь.       — Я привыкла просыпаться до восхода солнца.       — Можешь теперь отвыкать.       Она хихикнула и прикрыла глаза от удовольствия, когда его пальцы коснулись шеи и зарылись в волосы.       — Можешь спать, сколько хочешь, — продолжил он, лениво перебирая кудри. — Никто не удивится, если мы не спустимся к завтраку. И к обеду. И к ужину тоже. Так что можешь не вылезать из кровати хоть до завтрашнего дня.       — А если мы захотим не только заниматься тем, на что вы намекаете, но и поесть? — спросила Мия, ощутив, как лежавшая на спине ладонь спустилась ниже.       — Я обо всём позабочусь. Моя госпожа желает завтрак в постель?       С этими словами он обхватил Мию за талию и повернулся на бок. Мягкая, похожая скорее на облако перина податливо прогнулась под ними, принимая их тела в свои пуховые объятия. Одеяло заплелось вокруг ног и сползло с плеча. Гиллеар поправил его, оберегая Мию от утренней прохлады, поцеловал её в кончик носа и отстранился. Сизые предрассветные краски смазывали его резкие черты, одновременно подчёркивая бледность кожи. Лента, державшая его волосы, совсем ослабла, и Мия вытащила руку из-под одеяла и потянула за её край. Волосы рассыпались по подушке чёрной волной. На ощупь они были гладкими, как нити шёлкового полотна, а щека и подбородок, наоборот, шершавыми от пробившейся за ночь щетины. Прежде, чем она вернула руку под одеяло, Гиллеар поймал её за запястье и губами приник к нему с тыльной стороны. Короткими, быстрыми поцелуями поднялся выше, к пульсировавшей в сгибе локтя венке. Словно хотел сосчитать удары её сердца. Или же убедиться в том, что от его действий оно бьётся всё быстрее, а кровь в венах горячеет, густеет и превращается в раскалённую патоку. Впрочем, Мия этому ничуть не противилась. Как и тому, что он притянул её ближе и принялся целовать, пальцами блуждая по спине. От этих касаний затаившееся в теле вожделение пробудилось, словно бы внизу живота начал неспешно распускаться диковинный цветок. Мия зажмурилась от удовольствия, когда Гиллеар провёл кончиком языка вниз по шее и замер, уткнувшись в ямку между ключиц.       — Ты пахнешь мёдом, — прошептал он, щекоча дыханием разгорячённую кожу и чуть царапая её щетиной на подбородке.       — Это не мёд, а духи.       — И на вкус ты сладкая, как мёд. Или карамель.       — Не заставляйте меня краснеть! — шутливо возмутилась Мия и хлопнула его по спине.       — Именно этим я и намерен впредь заниматься. Ты очаровательно смущаешься.       От этого, разумеется, она смутилась ещё больше. Ощутив, как румянец заливает лицо, Мия прикусила губу, пихнула Гиллеара коленом в бедро и ткнулась лбом в его плечо. Он оставил ладонь лежать на её пояснице, но более ничего не предпринимал. Мия тоже замерла, упершись взглядом в его шею. Бледная кожа, сквозь которую просматривался рисунок синеватых вен, выступавшие под ней рельефные сухожилия, сходящиеся клином к ключицам, чёрные точки щетины, покрывавшей его горло. О, ему определённо приходится брать в руки бритву каждое утро, если и не два раза в день. Мия коснулась его подбородка. Провела пальцами вниз, наблюдая, как от этих прикосновений дёрнулся кадык. Скользнула ниже. Даже под тёплым одеялом его кожа казалась прохладной, но не настолько, чтобы к ней было неприятно прикасаться. Скорее такой, что её хотелось согреть. Мия дотронулась до чёрного завитка метки на его плече, прошлась вдоль него. Похожие на плоских змей метки вились, переплетались, опутывали всё тело, и, пожалуй, можно было потратить много часов, чтобы проследить, где начинается и кончается каждая из них. И если не присматриваться, если не обращать внимания на тонкие рубцы, наощупь похожие на её шрамы от кнута, идущие по середине каждой чёрной ленты, их можно было бы принять за татуировки, которыми каругианские матросы покрывали свои тела. В конце концов, живя в Портамере, проводя в порту так много времени, она видела так много разных людей с разных концов света. Торговцев, моряков, путешественников, пиратов, послов из далёких стран. С кожей цвета песка, шафрана, красной глины, корицы, дубовой коры и морёного дерева, в нелепых головных уборах и с замысловатыми причёсками, с аляпистыми украшениями, золотыми зубами и бронзовыми колечками в носу, и в непривычных для тарсийцев одеяниях. Она привыкла к тому, что люди вокруг разные, и привыкла не бояться людей даже с самой угрожающей наружностью. И уж к этому точно привыкнет.       Мия подтянула к себе колени, свернувшись клубком, как кошка, забравшаяся в хозяйскую постель. Как кошка зажмурилась и потёрлась лбом об его плечо. Как кошка замурлыкала, ощутив, как его руки вновь пускаются в путешествие по её телу. И как кошка желала лишь того, чтобы её не переставали гладить, ласкать и чесать за ушком.       — Но мне всё же придётся ненадолго тебя оставить, чтобы уделить время моей новоявленной ученице, — сказал Гиллеар, вырисовывая пальцами затейливые узоры ниже её ключиц.       — Ученице? — вопросительно повторила за ним Мия.       — Именно. Так уж получилось, что малютка Ринлия, дочь господина Роблера, вчера вечером лишилась своего наставника. И не успели слуги отмыть с пола остатки этого самого наставника, как её отец уже молил меня заняться её обучением.       От услышанного и от того, как его рука спустилась ниже, к её груди, Мия подавилась смешком пополам со стоном. Но всё же слова о том, что ему придётся тратить время на обучение какой-то девчонки, со слов засранца Агастиса, бывшей ленивой и бесталанной, чем-то её задели.       — И что же, — с неясным даже для себя самой неудовольствием спросила она и легонько хлопнула его по запястью, — теперь вы будете тратить на неё всё своё время? Учить этим вашим чародейским премудростям? Что вы там обычно делаете, панталоны заговариваете?       Гиллеар вернул руку к её лицу, поймал пару кудрявых прядей и стал накручивать их на палец.       — Ласточка, первые несколько лет после проявления дара чародеи учатся исключительно тому, как бы тем самым даром не убить себя и окружающих, — ответил он.       Мия поджала губы, удивляясь непривычной обиде, коловшей её изнутри мелкими, острыми иглами, и бросила взгляд через его плечо. Бледный призрак утра заглядывал в окно, в комнате понемногу светлело, и теперь удавалось даже различить рисунки на светлом шёлке обоев.       — А всё-таки почему Ласточка? — рассеянно спросила она, разглядывая украшавшие стену букетики лаванды, перевязанные зелеными ленточками.       — А разве ты не похожа? Такая маленькая, хрупкая птичка. Готовая в любой миг упорхнуть на этих вот крылышках, — сказав это, Гиллеар вернул руку ей на спину и обвёл пальцами контур её лопатки, выступающей под кожей, — но если тебе не нравится, я не буду тебя так называть.       Его пальцы потянулись вниз от лопаток вдоль позвоночника невесомыми касаниями, одними лишь подушечками. А потом вверх от ямочек под поясницей, самыми кончиками ногтей, легонько, почти неощутимо царапая кожу.       — Нет, мне нравится. Нравится, — выдохнула Мия и потёрлась носом об его плечо, говоря, разумеется, не только и не столько об этом прозвище.       — К тому же ты до сих пор так и не соизволила представиться.       Это могло бы показаться смешным, особенно с учётом того, чем они занимались прошедшей ночью и чем намеревались заняться в ближайшее время, хотя Мие было не впервой не называть своё имя тому, с кем она проводила ночь. Но, конечно, после всего того что между ними уже произошло, это было скорее странно, чем смешно. После того, как она пробралась в его замок и попала в ту мерзкую ловушку, и после того, как весьма сомнительным способом из неё выбралась и украла тот смертоносный артефакт; после отравленного вина и зеркала, после блистающего бала и поддельной личины, под которой она туда попала; всех этих писем и тайн, заговоров и интриг, в которые она оказалась втянутой; и даже после того, как она чуть не прострелила ему голову или куда там она целилась. Странно, да. Но его слова всколыхнули совсем другие мысли.       — А я ведь и сама не знаю своего имени, — медленно произнесла Мия. — Настоящего. Того, которое мне дали родители. Того, которым меня называли сёстры. Какое у меня имя… Теперь, получается, я и не узнаю никогда, если их больше… — Мия шумно втянула воздух и зажмурилась. Под веками защипало, и горло стало саднить так, словно она проглотила горсть песка, но глаза оставались сухими.       — А других имён так много, — сбившимся голосом добавила она. — Но ведь ни одно из них по-настоящему не моё.       Она даже не смогла закончить фразу, невысказанные слова разлились по языку едкой горечью и потекли в горло. Мия шмыгнула носом. Внутри нарастала боль, такая сильная, как будто её горе просилось наружу, пыталось разломать рёбра и вырваться из груди. Хотелось заплакать или даже заскулить, но не получалось. Она ощутила, как у неё дрожат плечи. Гиллеар, наверное, тоже это почувствовал и крепче прижал к себе, так крепко, что она чуть не задохнулась. Он ничего и не говорил, только гладил по голове, перебирая пальцами её кудри. А вот Мие срочно понадобилось хоть что-то сказать, не то чтобы прервать казавшееся неловким молчание, не то чтобы оправдать проявленную собой слабость. Но она не знала, что сказать, и с губ сорвался совсем глупый и ужасно бестактный вопрос:       — А твои родители ещё живы?       И тут же поняла, что зря это сделала. Пальцы Гиллеара на её плечах сжались, впиваясь в кожу, и тело его вздрогнуло, словно Мия не глупость ляпнула, а хлестнула его кнутом. Но он ничего не сказал. Можно было предположить, что он подбирает слова или собирается с духом, чтобы поведать Мие какую-то трагическую историю. Но через некоторое количество мгновений, показавшихся нестерпимо долгими, нашёл в себе силы лишь сказать «Нет». Разумеется, выяснять подробности о том, что случилось с его семьёй, Мия не стала. Она только вытянула руку, зажатую меж их телами, и как-то неловко, словно бы ей впервой было выражать сочувствие, погладила его по плечу.       И в этот момент отчего-то стало легче. Давящая боль в груди утихла, словно бы вся испарилась, превратилась в пар и теперь выходила из тела вместе с дыханием. Тишина вокруг перестала казаться гнетущей, а наоборот, окутала мягким облаком, и её совсем не хотелось нарушать. И в этой тишине, в молчании, значащем много больше любых возможных слов, почудилось хрупкое обещание чего-то такого, во что Мия давным-давно запретила себе верить.       Когда-то она была маленькой наивной девочкой, которая верила. Верила, что для неё возможно что-то такое, мечтала о таких глупостях, о которых мечтают все маленькие наивные девочки. Сердце её порхало крохотной птичкой, любопытной и доверчивой, и готово было лететь к тому, кто его поманит. И попало в ловушку.       Ту девочку поимели в портовом амбаре. Воспользовались её наивностью, искромсали все её детские мечты и бросили ей в лицо. Её невинность обменяли на пустые обещания и золотую монетку, а её кровь размазали по старым, истрёпанным парусам. И тогда та девочка приняла правила этой игры. Она ожесточилась и перестала верить в глупые сказки. Облачилась в стальные доспехи равнодушия, а сердце заперла в ледяную клетку. Да, она искала забытья и минутных удовольствий в чужих постелях, но сбегала из них раньше восхода солнца. Лишь бы не позволить никому пробить её броню. Лишь бы не позволить никому больше причинить ей боль.       Но в этот миг она поняла, что вся броня пропала, будто бы её и не было. Стены ледяной темницы рухнули, и её выпорхнувшее на свободу сердце трепетало в ладонях Гиллеара. И она ничего, ничего не смогла бы с этим сделать. Да и не хотела.       — Мне нужно будет на время уехать, — первой нарушила молчание Мия.       — И куда же?       — Ну как куда. Мне нужно вернуться в Гильдию, — начала она, но Гиллеар тут же её перебил:       — Что за глупости, зачем тебе возвращаться к этим скотам?       Мия нахмурилась, приподнялась на локте и заглянула ему в глаза.       — Ты что, не понимаешь? Те, кто послал меня на приём, уверены, что их план удался. Что заговорщики вышли на эту Альну. И ждут, когда же я вернусь и расскажу им всё, что узнала. Расскажу, кто, — она потянулась к его лицу, отвела упавшую на глаза прядь и зарылась пальцами в его волосы, — как и почему причастен к заговору против короны. Расскажу всё, что должна была узнать. А если я не вернусь, то Ваган догадается, что здесь что-то нечисто.       — Что ещё за Ваган? — спросил он, обхватил её запястье и прижал к губам.       — Ты имел честь с ним встретиться на приёме. Поверь, это только на первый взгляд у него кружева вместо мозгов. Он хитрый, проницательный, и у него исключительное чутьё. И без того он тебя подозревает, и мне будет стоить невероятных усилий убедить его в том, что ты не замешан во всём этом. И если я не вернусь… — от одной мысли о том, чем всё может закончится, если Ваган и уж тем более этот устрашающий господин Ровентий докопаются до правды, Мия сжалась и задрожала, но тут же взяла себя в руки и продолжила: — Так что я должна это сделать, и должна сочинить для него правдоподобную историю, чтобы отвести от вас подозрения.       Пока она говорила, Гиллеар целовал её пальцы, и ей с трудом удалось закончить фразу. А когда Мия всё же закончила, он резко подтянул её к себе, так близко, что его лицо расплылось перед глазами, и быстро проговорил:       — Нет, никуда ты не поедешь. Я тебя не отпущу.       Ответить она не успела — его поцелуй стёр с губ все возражения, и Мия не стала этому противиться. Позволила вжать её плечи в перину, завладеть её ртом и целовать глубоко и пылко, но всё же без излишней жадности. Будто бы он скорее предлагал, чем на чём-либо настаивал. И никуда не торопился. И Мия тому ничуть не сопротивлялась, позволяя своему телу трепетать и отзываться на его прикосновения. И попыталась хотя бы на время прогнать из головы тревожные мысли. Может, он всё же прав и так будет вернее. Она сомневалась в своей способности обвести Вагана вокруг пальца, что уж говорить об этом жутком столичном госте. Но с другой стороны, если сегодня не вернуться в Портамер и не предстать перед мастером с отчётом, разве он не догадается о том, что Мия не просто решилась на побег из Гильдии, но и примкнула к заговору против короны? А ведь он сходу заподозрил Гиллеара и после такого лишь уверится в своих догадках. И что ей придумать, чтобы отвести его подозрения? А даже если это получится, Гильдия бросит все силы на то, чтобы найти беглянку и тем самым выйти на заговорщиков. Если только…       Если только не выставить всё так, что заговорщики разоблачили лже-Альну и по-тихому с ней расправились. Мия уже начала прикидывать, как бы ей правдоподобно инсценировать свою смерть и сделать это так, чтобы подозрение не легло на Гиллеара и его товарищей, когда он оторвался от её губ и после ещё одного короткого поцелуя в кончик носа спросил:       — И куда ты уже упорхнула? О чём думаешь?       Мия пыталась было уйти от ответа, изобразив рассеянную улыбку, но, похоже, выражение лица выдавало её с головой. Гиллеар чуть сощурил глаза, так, что они совсем потемнели, отстранился и лёг рядом, опершись на локоть. Поправил сбившееся одеяло, под которым Мие вдруг захотелось спрятаться от его пристального, испытующего взгляда. Она, может, и хотела перевести всё в шутку или отболтаться, что задумалась о какой-то ерунде, но всё же, желая хотя бы попытаться быть с ним полностью честной и ничего не скрывать, пересилила себя.       — Я очень боюсь, — произнесла она таким тоном, словно доверяла самую сокровенную тайну. Хотя, может, так оно и было — никогда в жизни она не позволяла себе признаваться в собственных слабостях и уж тем более кому-то о них рассказывать.       — Расскажи, что тебя пугает.       Даже чтобы произнести эти три нехитрых слова, ей понадобилось произвести над собой недюжинное усилие, что уж говорить о большем. Мия глубоко вздохнула, запрокинула голову, рассматривая белые розетки лепнины на потолке, закусила щёку до ощутимой боли, и тихо произнесла:       — Всё. То, что Гильдия будет меня искать. И то, что она со мной сделает, если найдёт. И не только она. Гильдия всего лишь… Это не всё… — она не знала, какие слова подобрать, и уж точно не решилась бы рассказать Гиллеару о господине Ровентие, пославшем её на тот приём. Памятуя о ярости, вспыхнувшей в его голосе от одного лишь упоминания о первом королевском советнике, Мия догадывалась, что ей не стоит говорить о том, что он-то и вынудил её натянуть на себя маску Альны и отправиться на тот проклятущий приём в поисках заговорщиков.       — Я боюсь, чём это обернётся, — продолжила она. — То, что вы задумали. Я не глупенькая девочка, я знаю, чем могут закончиться мятежи и заговоры. Я…       Перед глазами яркими вспышками пронеслись видения того ужаса, в который превратилась свадьба господина Викантия и девицы Аврелии, и она зажмурилась, чтобы прогнать их, но это не помогло. Кровь, дым, пепел и запах магии. А потом застенки крепости Мертенай, пытки и неминуемая казнь. Заговор портамерской знати закончился именно так, и с чего ей предполагать, что этот заговор закончится иначе?       Гиллеар погладил её по щеке. Мия вздрогнула и перехватила его руку. Подняла над своим лицом, рассматривая его ладонь. На тыльной стороне под кожей проступали вены, и их даже можно было ощутить наощупь, а на внутренней – вязь шрамов от кинжала перекрывала рисунок линий, по которым, как говорят, можно узнать всю судьбу наперёд. Как будто этими шрамами он пытался перечеркнуть всё предначертанное и написать для себя новую судьбу. Мия провела пальцем вдоль одного тонкого белого рубца, длинного, тянущегося наискосок почти от самого запястья до мизинца. Её собственная рука на контрасте казалась слишком маленькой, а пальцы — некрасивыми, слишком короткими, с пусть и аккуратно подпиленными, но всё равно неидеальной формы ногтями.       — Я боюсь за тебя, — проговорила Мия главный свой страх. — Все эти месяцы… Я думала, что больше тебя не увижу. И не знала, где ты и что с тобой. Я не знала… И я боялась. Я боялась, что с тобой что-то случится. Я даже думала, что тебя больше нет. Но никогда, никогда я не боялась так сильно, как сейчас.       — Не думай об этом, Ласточка. Всё будет хорошо.       Мия ничего не ответила, но отвела взгляд. Хотела бы она не думать. Хотела бы она не думать о том, что уготовано зачинщику заговора против короны, если тот заговор раскроют. Или о том, что случится, если кто-то всё же прознает, что именно он причастен к смерти мэтра Агиллана. Или о том, что, как и любой другой незнатный чародей, он рискует в скором времени лишиться полученного титула и той хоть и зыбкой, но всё же защиты, которую он давал. Хотела бы не думать о том, что паутина шрамов на его ладонях выдаёт в нём хаммаранопоклонника и ставит вне закона. Но не могла.       — Прекращай тревожиться, и уж тем более за меня. Поверь, я могу за себя постоять. И за тебя тоже. Отныне я буду тебя защищать, — проговорил Гиллеар и коснулся её подбородка, понуждая посмотреть ему в глаза, — от всех, кто посмеет захотеть хоть пальцем тебя тронуть. И крысу эту придушу его же собственными кружевами. И всю эту паскудную Гильдию в придачу.       Картина того, как многослойное жабо впивается в горло Вагана, как синеют его губы и от натуги лопается вздувшаяся на лбу вена, встала перед глазами так ярко, что Мия даже рассмеялась. Но тут же постаралась вернуть лицу серьёзное выражение и ответила:       — Не стоит их недооценивать. И ты не знаешь, как Гильдия расправляется с теми, кто решил своевольно её покинуть, без уплаты выкупа и без позволения старших. Стоит им только меня увидеть…       Гиллеар будто бы и слышал её слов и продолжил свои увещевания:       — Тебе не о чём переживать. Ты в безопасности. Здесь никакая Гильдия никогда тебя не выследит. Господин Роблер любезно предоставил нам эти покои.       — Господину Роблеру не претит, что в этих покоях будет жить безродная девка?       — Не говори так. Для всех здесь ты — моя госпожа, — он провёл пальцами по её щеке и вновь коснулся кончика носа. — И все будут относиться к тебе соответственно.       — Какая уж из меня госпожа, — смущённо произнесла Мия, ощущая, как лицо заливается румянцем.       — Самая красивая.       — Да надо мной целая армия слуг трудилась, чтобы из меня якобы знатную даму слепить. А так я всё та же воровка в грязных штанах, и не более.       — Не говори глупостей. И никаких больше грязных штанов, я об этом позабочусь. У тебя будет всё, что полагается знатной даме. Платья, туфли, украшения. Сотни платьев, самых разных, каких только захочешь. И эти медовые духи. Найду для тебя самую смышлёную горничную, да хоть целую армию. У тебя будет всё, что ты только пожелаешь, и даже больше.       Мия слушала его вполуха, рассеянно рассматривая потолок. Все эти слова казались чем-то не совсем настоящим, как будто к ней и не относящимся. И правда, ещё совсем недавно приходилось самой себе штопать рубаху и с трудом удавалось наскрести серебро на покупку новых сапог, а теперь ей предлагалось жить в такой роскоши, которая и из благородных по рождению не всем доступна. Об этом она в жизни не мечтала, да и такие мечты казались сущей глупостью. Мало какой безродной девчонке удавалось подобное, да ещё и с таким родом занятий, как у Мии, да ещё и с тянущимся за ней шлейфом тёмных делишек, сомнительных знакомств и случайных связей. Да что значит мало какой, никакой! Самое большее, на что можно было рассчитывать, это связать свою жизнь с каким-нибудь гильдийцем или если уж совсем повезёт — с не слишком требовательным к прошлому своей избранницы ремесленником, матросом или ещё каким незнатным мужчиной. Но одна мысль о том, что бывшая воровка, обчищавшая ранее карманы незадачливых горожан, будет рядиться в парчу и командовать личной прислугой, казалась смешной и нелепой. Конечно, кое-кому из гильдийцев удавалось создать для себя поддельную личину благородного господина, как в своё время сделал Ваган. Но для того требовались связи, положение в Гильдии и такое количество золота, что даже вообразить не получалось. К тому же обладатель такой фальшивой личины рисковал быть раскрытым, а за такое немудрено было отправиться прямиком на виселицу.       И уж совсем не хотелось думать о том, в каком статусе она, пусть и наряженная в роскошные платья и увешанная драгоценностями, будет находиться.       Не было никакого секрета в том, что знатные господа не гнушались держать в любовницах женщин низкого происхождения, служанок, гувернанток их детей, модисток их жён и кого угодно ещё. Но одно дело проводить время в постели, а совсем другое — произносить слова брачной клятвы. И подобная разница в положении казалась совсем уж немыслимой, да и вовсе невозможной. Такого даже в сказках не бывало, и даже там если принц влюблялся в пастушку, то в конце обязательно выяснялось, что она — потерянная принцесса, которую в младенчестве из колыбельки выкрала злая чародейка и которая тому самому принцу и была обещана. Конечно, Гиллеар был такого же незнатного происхождения, как и Мия, и всех преференций, даруемых чародейским титулом, мог лишиться в любой миг новым королевским указом, но это сейчас. А как там всё обернётся, если их заговор окажется успешным? И уж совсем не хотелось думать о том, что с ним случится, если заговор провалится. Все эти мысли кусали изнутри, и во рту расползался, как чернильное пятно на шёлковом платке, привкус горечи.       — И где же разместится вся эта армия служанок, которую вы мне обещаете? — в шутку, скорее чтобы избавиться от тягостных мыслей, спросила Мия, и, поведя рукой, добавила: — Да и для сотни платьев места здесь маловато.       — Поверь, у тебя будет место хоть для тысячи. Здесь мы задержимся всего на пару месяцев, не больше. Ты как раз отдохнёшь, отъешься немного, — после этих слов его рука пробралась под одеяло, прошлась по спине Мии и чуть сжала то место, в котором, как видно, ей в первую очередь предлагалось отъесться, — выспишься… Хотя нет, высыпаться я тебе вряд ли позволю. Будешь гулять по этому прекрасному саду, наслаждаться розами и любоваться морем. А потом, когда всё закончится… Я тебя увезу далеко-далеко. На север. Тебе там понравится, ты же сама северянка. Представь себе особняк на берегу прозрачного озера, с видом на заснеженные горные вершины, огромный парк, конюшни, а вокруг — вековые хвойные леса.       — И яблоневый сад?       — Какой только пожелаешь.       Мия прикрыла глаза. Перед внутренним взором сразу же встал весенний сад во всём своём великолепии. Растрескавшаяся кора на стволах, узловатые ветви, покрытые пепельно-зелёными наростами лишайников, и венчающая их пена розово-белых цветов, такая густая, что под ней совсем не рассмотреть молодой листвы. Теперь она знала, что нет больше этого сада из её воспоминаний. Ни сада, ни дома с покосившейся дверью и побелёной печью, ни мостков над лениво текущей рекой. Но ведь на самом деле она ничего этого и не помнила. Она знала, что у неё был дом и яблоневый сад, спускавшийся к реке, она видела их отражения в зеркале, но всякий раз, когда она по-настоящему пыталась вспомнить, она лишь заглядывала в бездонный колодец беспамятства, на дне которого клубилась непроглядная тьма. Могло ли быть так, что этот цветущий сад, всю жизнь преследовавший её во снах и мечтаниях, было видением не столько прошлого, сколько будущего? Ей вдруг отчаянно, до тупой боли за рёбрами, захотелось в это поверить.       — Это где-то в Карте, да? — спросила Мия.       — Нет, не совсем. В предгорьях близ Монтенэджа. Это… — его голос странно дрогнул, словно рухнул в ущелье, и он тут же обнял Мию, крепко прижал к себе, и прошептал, щекоча дыханием шею: — Это земли моего детства. И я сделаю всё, чтобы их вернуть.       Последних слов она совсем не поняла. О чём идет речь, о родовых землях свинопасов? Смешно. Быть может, дело в том, что в особняке на берегу озера когда-то жили хозяева земель, которые арендовала его семья и на которых стоял дом его детства? Но почему тогда он говорит именно о господском особняке, а не о самом доме, бывшем, разумеется, такой же фермерской лачугой, как и та, в которой выросла Мия? Только вместо овчарен у той лачуги стояли свинарники, обитатели тех свинарников не блеяли, а хрюкали, вместо мокрой шерсти там пахло навозом, а вместо яблоневого сада… Наверно, было что-то другое. Но почему-то Гиллеар говорил именно про особняк, и его голос полнился глубокой, горькой тоской.       Впрочем, выведывать, что же такое он имеет в виду, она не стала, да и вряд ли смогла бы. Гиллеар откинул одеяло, прижал Мию к перине и стал целовать её лицо, плечи, шрамы над ключицей и на груди, перемежая поцелуи сбивчивыми рассказами о том, как там красиво, каким прозрачным льдом зимой сковывает то озеро, какая огромная в том особняке библиотека с сотнями редких, старинных книг с кожаными переплётами и золотыми уголками, и как хорошо в трескучие морозы сидеть на ковре из медвежьей шкуры перед жарко пылающем камином в малой гостиной.       — Но прежде нужно будет многое сделать. А тебе — уехать в Карт, — на миг отстранившись, проговорил он и провёл пальцами вниз по животу Мии, коснувшись завитков курчавых волос на её лобке.       — Надолго? — выдохнула она, теряя способность ясно мыслить и внятно разговаривать.       — Надеюсь, что не слишком. До следующей весны или, в худшем случае, ещё на один год. Тебе там понравится, уверяю, Мэг об этом позаботится. Она чудесная, и вы обязательно подружитесь.       От его прикосновений и того пожара, который от них разгорался в теле, она бы, может, и не обратила внимания на сказанное, но имя гадкой княгини подействовало как студёная вода, выплеснутая за шиворот. Мия встряхнулась, смахнула с себя его руки, приподняла голову и, уставившись на него, спросила:       — Подожди. В смысле в Карт? К этой… Зачем мне ехать к этой женщине?       — Чтобы ты была в безопасности, что бы ни произошло. И если… Если со мной что-то случится, она о тебе позаботится. Но это крайняя мера. Обещаю, что всё будет хорошо и, когда всё закончится, я тебя заберу.       С последними словами он вновь потянулся поцеловать её, но Мия успела отвернуть голову. Спина и плечи покрылись гусиной кожей, будто бы ей и впрямь ведро воды на голову вывернули. Она отстранилась, поднялась на локте и подтянула к себе одеяло. Собственная нагота вдруг смутила, показалась неуместной, и ей остро захотелось прикрыться.       — То есть ты хочешь, чтобы я отсиживалась где-то в горах, пока вы здесь играете в мятежников и заговорщиков? А мне останется только сидеть в башне и молиться за ваш успех, вы мне такую роль в этом спектакле уготовили?       — Ласточка, это не твоя битва… — ответил Гиллеар и потянул на себя одеяло, но Мия вырвала его из рук.       — Да как это не моя?! — громче, чем следовало, выкрикнула она и села на постели так резко, что под ней что-то скрипнуло, — мои соотечественники закованы в магические кандалы и вынуждены служить королю, по воле которого меня выкрали из дома и продали как овцу! И не только меня, ещё сотни, тысячи, десятки тысяч других детей, если не больше! Мои родители мертвы, и мои сёстры тоже, моего дома больше нет, а я сама вынуждена служить уродам, которые всё это и устроили! Моя родина лежит в руинах, а у меня отняли всё, даже воспоминания, даже то, кем я родилась! А ты говоришь, что меня это не касается, да ты издеваешься! Кого, как не меня, это касается в первую очередь!       С каждым вырывавшимся изо рта словом она говорила всё громче, яростней, в груди разгоралось пламя гнева, и его дым разъедал глаза и стягивал горло. И каждое сказанное слово Мия осознавала только после того, как оно было сказано. Оказывается, она и сама не знала, как для неё это важно. Всегда, всю свою жизнь она хотела малого. Выкупиться из Гильдии и заиметь свой домик на берегу реки. Найти семью, родителей и сестёр. Может, что-то ещё, но что-то столь же несущественное, важное лишь для неё. Она хотела маленького личного счастья. И ничто другое не казалось значимым. Несправедливость мира её бы не касалась, если бы Мия нашла для себя спокойное, безопасное место, и была бы там счастлива. По крайней мере, так она всегда думала. Но сейчас ей показалось, что она видит перед собой образы всех выкраденных калантийских детей. Сотни, тысячи, десятки тысяч, если не больше. Сколько из них уже погибло? И где, в каких жутких местах остаются те, кто ещё жив? Куда, кроме Гильдии, их продавали? И есть ли у них шанс оттуда вырваться, заиметь своё маленькое личное счастье? Она должна была выяснить. И сделать всё для того, чтобы такой шанс появился. Чтобы они могли вернуться домой.       Мия зажмурилась и сжала простыни в кулаке. Долго, медленно выдохнула, пытаясь успокоиться. Она и сама ощутила, что слишком разгорячилась, и уж тем более зря выплеснула всё это на человека, который ни в чём не был виноват и не заслужил её гнева.       — Так что это и моя битва тоже, — как можно мягче сказала она и тронула Гиллеара за плечо.       Он приподнялся, притянул Мию к себе и, поглаживая её по затылку, прошептал:       — Тогда позволь мне отомстить за все твои горести.       Мия разочарованно вздохнула. Нет, он всё же не понимает. И она не была уверена в том, что ей удастся объяснить. Что дело не в ней и не только в ней. Что она не единственная, что она вместе со всеми такими же детьми, как и она, оказалась в этой лодке и не имеет права спастись одна, и уж тем более доверить своё спасение кому-то другому.       — Я сама хочу… — попыталась объяснить Мия, — я хочу что-то сделать. Не знаю, что, но что-то. Не сидеть, сложа руки, и ждать, что ты или твои друзья или кто-то ещё что-то сделает. Я многое могу, я… Я знаю языки, я много что умею. Я из таких передряг выбиралась, что ты и представить не сможешь. Я тоже хочу быть полезной.       — И чем же?       — Хотя бы отвести от вас подозрения. Может, узнать что-то, разнюхать… Ваган мне доверяет, и, если я всё сделаю правильно, меня ни в чём не будут подозревать. Ко всему, насколько я знаю, вы лишились не только того золота, которое проиграл князь, но и того, которое везла с собой ваша серенгарская приятельница. Десять сундуков серенгарского золота, которые сейчас все в распоряжении Гильдии.       — И что же ты предлагаешь? Вернёшь это золото? Или применишь свои воровские навыки и ограбишь для нас Королевский банк?       А нет, всё-таки заслужил. Хотя бы одной издёвкой, которая послышалась в его голосе. И тем, как снисходительно к ней относился. С самого начала. С самого поганого начала не воспринимал её всерьёз, подшучивал, издевался, вёл себя с ней как с какой-то глупышкой, не знающей, с какого конца за чарострел браться. Обида вспыхнула внутри, словно в груди лопнула ёмкость с едким алхимическим раствором. В глазах защипало. Мия с силой оттолкнула Гиллеара и резко отсела на кровати. Задела одну из подушек и та шлёпнулась на пол. Дыхание участилось, Мия обиженно засопела и тут же саму себя увидела каким-то маленьким встревоженным зверьком, которого хищник выгнал из норки, и теперь этот зверёк отчаянно пытался выглядеть более опасным, чем на самом деле является. Она хотела того же, хотела выглядеть серьёзной, а не капризной глупенькой девочкой, мнением которой можно пренебречь. Но вряд ли имелся в мире хоть один способ выглядеть серьёзной, сидя на кровати в одних чулках и с взлохмаченными со сна волосами.       — Что, за дурочку меня держишь, да? — прошипела она, — Думаешь, что я ничего не смыслю и ничего не умею? Что я просто глупая девочка, а ты опытный и умный мужчина и сам всё за меня решишь? Или вы с дружками брезгуете помощью воровки? А вы-то чем меня лучше? Тоже мне компания! Старая карга, проигравшийся в пух и прах князь, трусливая княгиня, опальный философ, однорукий учёный и ты! Конечно же вам не нужна ничья помощь, вы и сами прекрасно со всем справитесь!       — Ты поможешь мне тем, что будешь в безопасности, — примирительным тоном начал было Гиллеар, но это лишь сильнее распалило её гнев.       — Но я не хочу! Я не хочу быть в безопасности! Я не хочу нюхать розы! — в бессильной злобе она схватила другую подушку и с силой отбросила от себя, — И проводить дни в праздности! И я не хочу, чтобы кто угодно, — и даже ты! — решал за меня, что мне делать! Я не поеду в Карт, пусть даже княгиня – лучшая женщина в мире, хоть я так и не считаю! Я не буду, как она, прятаться за чужими спинами. Я этого никогда не делала и никогда делать не буду! И хватит относиться ко мне так!       От пылавшей в ней ярости Мию бросило в жар, и она отпустила одеяло, которое до сих пор прижимала к груди, позабыв о том, что под ним она совсем голая.       — Как именно «так»?       — Так покровительственно! Как будто я какое-то маленькое, несмышлёное существо! Я не… — она чуть было не сказала «Я не Мэл», но вовремя себя одёрнула. — Я не девица из благородной семьи, которую как цветок в оранжерее растили и которая жизнь видела лишь из окна своей девичьей спаленки. Я могу за себя постоять!       — Ты чуть не погибла, — Гиллеар указал на шрам на её животе.       — Да откуда тебе знать, сколько ещё раз я «чуть не погибла»! И откуда тебе знать, что ещё со мной случалось! Мне двадцать один год, и большую часть жизни я прожила так, как мало кто живёт и как ты даже вообразить не сможешь! Я этим не горжусь… Я, может, бы и хотела другой жизни, но это часть меня, и другой я уже не стану.       С этими словами она отбросила лежавшее на коленях одеяло, выбралась из кровати и ещё раз огляделась. Кувшина для умывания она не приметила, — да и нисколько не сомневалась, что обитателям этих покоев тот кувшин без надобности и что за дверью, наполовину скрытой расписной ширмой, прячется роскошная уборная с перламутровыми раковинами, позолоченными трубами, из которых течёт тёплая вода, и с мраморной ванной посередине. Но пользоваться этими удобствами, равно как и приводить себя в порядок, времени не было. Мия увидела на прикроватном столике стеклянный графин с водой. Схватила его и плеснула немного себе в лицо. Вздрогнула от холода. Вода щекотными струйками потекла вниз по шее. Но это подстегнуло мысли и как будто придало ещё больше решимости.       Она обошла кровать в поисках своей одежды. Взгляд то и дело задерживался на тех или иных предметах обстановки. По обе стороны широкой кровати стояли тумбочки на гнутых ножках, в одном углу обитое цветастой тканью кресло, в другом — платяной шкаф, а у стены выстроились комоды для белья. Даже в утренних сумерках комната казалась светлой, просторной и весьма уютной. В дальней её части, отделённой стеной с широкой аркой, виднелся стол, на котором в ряд выстроились письменные принадлежности, подставки с перьями, чернильницы и пресс-папье. Вдоль стены тянулись стеллажи, полные книг, и можно было различить угол кресла, стоявшего скорее всего напротив камина, перед которым хорошо было скоротать промозглый осенний или зимний вечер.       За почти прозрачными занавесками просматривались балясины балкона, похожие на пузатые мраморные вазы с высокими горлышками. Мия на миг замерла, представляя, как она, только-только проснувшись, в белом ночном платье с широкими рукавами, кружевными оборками и лентами, и в тяжёлом шёлковом халате поверх выходит на этот балкон полюбоваться раскинувшимся внизу розовым садом. Служанка приносит ей чашечку горячего чая, чтобы взбодриться, а потом помогает с утренним туалетом, укладывает ей волосы, помогает надеть дневное платье и сопровождает в столовую, где уже накрыт завтрак. Мия никогда не мечтала о жизни в роскоши и не особо представляла себе распорядок дня знатной госпожи, но сейчас волей-неволей картины благостной и спокойной жизни одна за другой вставали перед глазами. Она крепко зажмурилась, вновь с силой сжала кулаки и, отбросив все эти мысли, от которых не было никакого толку, принялась собирать свою одежду, раскиданную по полу.       Небо за окнами посветлело настолько, что для этого не понадобилось зажигать свечи. Мия схватила свисавшие с резного столбика кровати панталоны, проверила, крепко ли держится зашитый в них амулет, вытащила из-под кровати заброшенную туда туфлю и обошла кровать в поисках сорочки. Второй туфли нигде не виднелось, и ей пришлось дважды внимательно оглядеть комнату прежде, чем она заметила торчавший из-под тумбочки каблук. Гиллеар наблюдал, как она собирает вещи и одевается, и поднялся с кровати лишь когда она взялась за лежавшее у стены платье. Быстро оделся, пятерней зачесал назад растрепавшиеся волосы и как раз когда Мия кое-как разобралась, как ей без помощи слуг справиться с платьем, подошёл к ней. Обхватил её за плечи, прижал к себе и проговорил куда-то в макушку:       — Как же с тобой сложно.       — Вы всегда можете найти ту, с которой будет просто.       Вместо того чтобы ответить, он усмехнулся и помог Мие натянуть платье.       — Нет, Ласточка, это никуда не годится, — сказал он, попытавшись застегнуть пуговицы, точнее то, что от них осталось. — Тебе нужно что-то другое.       — Я не могу вернуться не в том, в чём уезжала. Это вызовет лишние вопросы.       — Но ты же не можешь поехать в город в таком виде? — Гиллеар провёл костяшками пальцев вниз по её спине. Мия отчётливо представила себя со стороны — с гнездом на голове вместо причёски, в платье, расходящимся на спине из-за оторванных пуговиц и с порванным рукавом. И безо всякого сомнения у неё на лице читалось всё то, чем они занимались ночью. Она коснулась пальцами своей шеи, провела по ней, ощупывая пару мест, где кожу от прикосновений слегка саднило.       — Да. Да, именно так я и поеду. Это… Это даже хорошо. Ты порвал на мне платье, — стала перечислять Мия, едва ли не загибая пальцы, — понаставил мне засосов. Вот бы ты меня ещё ударил.       — Это что за глупости? Бить я тебя не собираюсь. Разве что отшлёпать по тому месту, на которое ты так любишь находить неприятности.       Мия стукнула его по ладони, как раз тянувшейся к тому месту, которое он имел в виду, и вывернулась из объятий. Гиллеар громко вздохнул, но не произвёл попыток удержать, только подобрал с пола и накинул ей на плечи свой камзол, в котором она чуть ли не утонула.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — холодно сказал он.       — Да, — Мия просунула руки в слишком длинные для неё рукава камзола, подвернула манжеты и внимательно посмотрела на свои пальцы. — Да, я знаю, что делаю.       Последними она подобрала с пола пару золотых шпилек и, не теряя времени на то, чтобы привести волосы в порядок, приколола их к корсажу платья. Гиллеар молча открыл дверь, и они вышли из комнаты.       — Я тебя отвезу, — сказал он, когда они направились по тёмному коридору к ведущей на первый этаж лестнице.       — Нет. Нельзя рисковать, что нас кто-то увидит вместе.       Вместо ответа он громко вздохнул и наверняка закатил глаза, но Мия не стала оборачиваться, чтобы в этом удостовериться. Их шаги гулко отдавались под высокими сводами, так что она старалась ступать тише, чтобы никого не разбудить. Казалось, что весь особняк ещё дремлет, но на лестнице им навстречу прошмыгнула служанка со стопкой чистого белья в руках, а в холле первого этаже их встретил лакей. Гиллеар велел ему подготовить экипаж, а Мия тем временем вышла на широкое крыльцо и сошла вниз по ступеням из белого мрамора.       Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но на востоке вовсю разгоралось розовое полотнище рассвета. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь далёкими, едва различимыми вздохами прибоя. Даже птицы смолкли, и казалось, что вся природа, измождённая неделями летнего зноя, затихла и притаилась, наслаждаясь последними мгновениями ночной прохлады. Мия разомкнула губы и втянула свежий воздух. Крохотные, неразличимые глазом капельки росы, сладковатой от витавшей в воздухе розовой пыльцы, оседали на губах и ресницах, лёгкий ветерок холодил щёки.       За спиной раздался стук дверей. Гиллеар сбежал по ступеням и приблизился к Мие сзади, положил руки ей на плечи и спросил:       — Как думаешь, сколько тебе понадобится времени?       Она промолчала. Ответа на этот вопрос у неё не было, и она даже не до конца понимала, что именно будет делать, когда вернётся в Портамер. Но старательно делала вид, что план продуман до мельчайших деталей и что у неё всё под контролем. Чтобы Гиллеар, упаси Алетина, не догадался, что Мия сама не уверена в том, что у неё получится. Тогда бы он точно её не отпустил.       — Хочу отдать тебе кое-что.       Мия обернулась на его голос, показавшийся каким-то неуверенным. Гиллеар протянул к ней ладонь. Его пальцы обвивала тонкая серебряная цепочка, на которой покачивалось что-то, похожее на кулон. Издали он походил на крупный рубин, огранённый в форме вытянутой капли и обмотанный множеством тонких нитей из серебра. Но вблизи он всё же оказался чем-то иным. Чем-то очень знакомым. Мия непроизвольно потянулась к камню и замерла, почти касаясь его кончиками пальцев.       — Это же… Это… Это тот камень, который…       Ей так и не удалось найти нужных слов. В предрассветных сумерках, за пару минут до восхода солнца, камень казался почти чёрным, но Мия помнила, что на самом деле он тёмно-багровый по краям, а в сердцевине светлее, цвета свежей, только что брызнувшей крови.       — Да, это гемагик. — подтвердил её догадку Гиллеар. — Но не твой, а мой.       Мия подняла на него взгляд и непонимающе захлопала ресницами. Он вложил камень в её ладонь и намотал цепочку на большой палец. А потом в его руке появился второй, точно такой же камень, на точно такой же серебряной цепочке. Они были так похожи, что Мия никогда бы их не различила.       — С помощью таких камней можно сделать многое. Например, найти его владельца, где бы он ни был. А если связать два камня, то это даст возможность устанавливать ментальную связь.       — Ментальную… связь? — нахмурившись, повторила Мия.       — Мысленный контакт. Это несложно, — с этими словами он обхватил её ладонь, на которой лежал камень, понуждая сжать пальцы в кулак. Серебряная проволока вдавилась в кожу, и Мия ощутила странный разряд, похожий на укол мелких иголочек, когда она коснулась гладкой поверхности камня. Камень показался ей тёплым, теплее, чем его оправа, и он будто бы слегка пульсировал в руке. Можно было подумать, что она ощущает всего лишь собственную кровь, бегущую по венам, но Мия была готова поклясться, что ритм был другим, отличным от ритма её сердца.       — Сделай так, возьми его в руку, сожми посильнее и назови моё имя. Где бы ты ни была, как бы далеко друг от друга мы ни находились, я услышу и отвечу. Когда сделаешь то, что считаешь нужным, воспользуйся им, и я тут же приеду за тобой.       — А ты… Ты сможешь сделать так же? Позвать меня?       — Нет. Ты не чародейка и не услышишь зов камня.       Гиллеар наконец ослабил хватку, и призрак чужого сердцебиения в её ладони исчез. Пальцы Мии разжались, камень выпал из руки, повис на цепочке и стал раскачиваться, словно маятник. Всполохи алого в его сердцевине спорили с рассветными красками, заполнявшими небосвод.       — Подожди… Ты сказал, что с помощью камня можно найти того… Ну, из чьей крови он сделан, да?       Гиллеар молча кивнул, и Мия тут же сердито заключила:       — То есть ты следил за мной, да?       И даже не стала дожидаться ответа, по выражению его лица поняв, что попала в точку. Она задохнулась от возмущения и открыла было рот, чтобы высказать всё, что об этом думает, но он её опередил:       — Если бы я этого не делал, ты сейчас была бы мертва, — в его голосе звучала боль пополам с сожалением, но Мие было всё равно.       — Не оправдывайся! — крикнула она, — Ты следил за мной, какая низость!       И тут же, развернувшись, сделала пару быстрых шагов от особняка. Песчинки, лежавшие на каменных плитах подъездной аллеи, заскрипели под подошвами туфель. Мия сцепила руки перед собой, царапая кожу ногтями. Цепочка, всё ещё намотанная на её пальцы, впилась в ладонь. И ей даже захотелось выбросить этот проклятущий камень, а ещё выхватить у Гиллеара из рук тот, другой, сделанный из её крови, тот самый, с помощью которого он мог так подло следить за ней, и разбить, растоптать в пыль этот поганый камень, врезать мерзавцу по лицу или другим, гораздо более заслужившим того местам, и сбежать куда глаза глядят. Обида клокотала в горле так, что мешала дышать. Мия зажмурилась. Стиснула челюсти и сжала руки так, что стало больно. И медленно выпустила воздух через нос, пытаясь успокоиться.       — Обещай, что больше никогда так не поступишь, — процедила она.       — Ласточка, я не буду обещать не пытаться спасти твою жизнь.       Мия вскинула руку, веля ему замолчать. Ей много чего ещё хотелось сказать, много чего злого и обидного, и много чего хотелось сделать, но она изо всех сил сдерживала эти порывы. В конце концов, сейчас на это просто не было времени. Да и…       — Я не хочу с тобой ругаться, — развернувшись, сказала она, — По крайней мере сейчас. И не буду убегать. Я дала слово, что не убегу, и я его сдержу. Но и ты должен… пересмотреть своё отношение.       Судя по его взгляду и выражению лица, делать этого он не собирался. Мия разочарованно вздохнула и закусила губу. Не хотелось думать о том, сколько придётся приложить усилий, чтобы Гиллеар перестал относиться к ней, как к благородной дурочке, которая без помощи пятерых служанок даже туфельку надеть не сумеет. И сможет ли она смириться, если этого не получится. И уж тем более не хотелось думать об этом перед возвращением к Вагану, которое плохо закончится, если она допустит хоть одну, малюсенькую ошибку. И вот тогда она точно не сможет сдержать своё слово.       Они одновременно, не сговариваясь, шагнули навстречу друг другу. Гиллеар раскрыл объятия и прижал Мию к себе, крепко, так, что она уткнулась носом в его грудь.       — Постарайся понять, что я всегда буду за тебя беспокоиться. Особенно если ты не прекратишь забираться в неприятности по самые ушки, — проговорил он куда-то в макушку Мие.       — Не прекращу, — ответила она и потёрлась щекой об тонкую шёлковую ткань его рубашки. — И если ты не готов принимать меня такой, то…       — Готов, — тут же перебил он. — Но я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.       — Я не умею быть в безопасности.       Лежавшие на её спине ладони напряглись, и, чтобы как-то смягчить свои слова, Мия запрокинула голову и прикрыла глаза, подставляя губы для поцелуя. Которого, впрочем, не последовало. Так что она, так и не размыкая век, приподнялась на носочках и закинула руки ему на шею, понуждая склонить голову, но и это не сработало. Она приоткрыла один глаз. Гиллеар наблюдал за её потугами с ехидной ухмылкой, а когда заметил, что Мия смотрит на него, с нескрываемой издёвкой сказал:       — Можешь попробовать подпрыгнуть.       Вместо этого Мия ткнула его кулаком в бок.       — Какой ты всё-таки мерза… — начала было она, но не смогла закончить, когда он всё же склонился и приник к её губам. Но длиться долго этому поцелую она не позволила и отстранилась почти сразу же, рискуя иначе сдаться и так никуда и не уехать.       — Я вернусь, — напомнила Мия. — Но обещай, что не будешь пытаться оградить меня от всего на свете.       — Обещаю, — ответил Гиллеар таким тоном, словно бы вынужденно приносил монашеский обет, и тут же с усмешкой добавил: — Но не могу ручаться за Мэг. Она и ко мне относится… Как ты там выразилась, покровительственно? Вот именно так.       — Хотелось бы мне знать, к кому она относится по-другому.       На эту колкость он ничего не ответил, а вот Мие от напоминания о гадкой княгине захотелось сплюнуть. Да и зачем вообще Гиллеар о ней говорит, тем более называет её своей подругой, да она бы с такой «подругой» за один стол не села, и ничуть не сомневалась, что та способна на любую подлость.       — Кто она тебе? — даже не пытаясь скрыть своего неудовольствия, спросила Мия.       Он не ответил. И почему-то сразу же после этого вопроса отвёл взгляд, рассматривая что-то у Мии за спиной. Как будто бы не хотел смотреть ей в глаза. Или раздумывал, что именно стоит рассказывать, а о чём лучше умолчать. Морщинка между его бровей стала глубже, и он даже перестал обнимать Мию, убрал руки с её спины и сделал это как-то так, что ей стало неуютно, по коже пробежала дрожь, и она сама себя обхватила за плечи, путаясь в слишком длинных рукавах камзола.       — Что ж, — наконец произнёс он, — я, кажется, обещал ничего от тебя не скрывать. И пришло моё время сдержать обещание.       Говоря это, он крутил на пальце перстень, тот, который Мия помнила ещё с первой их встречи. Помнила широкий обод, патину на серебре, и большой чёрный камень, округлый, высоко выступающий над оправой. Она помнила, что в глубинах того камня ей чудились смутные тени, чёрные в чёрном, и казалось, что они постоянно шевелятся, словно там, внутри, копошится тьма. Но сейчас в этом кольце что-то изменилось.       — Видишь ли… Когда-то давно, можно сказать, в другой жизни, мы с Мэг были обручены. И должны были пожениться.       — Я… не понимаю. Пожениться? Но ты же… — она умолкла, словно потеряв дар речи, и могла лишь ошарашенно оглядываться по сторонам, ощущая, как расширяются её глаза и едва ли не на лоб лезут. Она ожидала чего угодно, даже признания в тайной связи или ещё чего-то столь же постыдного, чего угодно ещё, но услышанное камнепадом обрушилось на голову и напрочь оглушило. Как могло так выйти, что благородную картийку, княжну из знатного семейства, сосватали за мальчишку из свинарника?       — Нас обручили вскоре после моего рождения, — продолжил Гиллеар. — Родители посчитали этот союз выгодным для всех. Мы с ней, правда, ни разу и не виделись, Мэг так и жила в Карте, а я… Зато писали друг другу письма. Но, поскольку, из детей нашего возраста выходят те ещё писатели, их за нас писали наши нянюшки и гувернёры. Знаешь, это было весьма забавно, когда пятилетняя девочка выражается крайне изысканным образом, присущим каким-нибудь поэмам или сочинениям известных литераторов. А когда мы, уже несколько повзрослевшие, стали вести эту переписку сами, контраст между теми поэмами и написанными нашей рукой наивными детскими письмами оказался ещё более забавным. Потом, конечно, всё это…       Он замолчал и резко отвернулся. Пряди волос упали на его лицо, первый луч солнца прошёлся по ним золотистыми бликами. И впервые Мия увидела его таким — неуверенным и даже уязвимым. Она крепче обхватила себя за плечи. Ей стало страшно. И холодно, так холодно, словно под камзол пробрались склизкие щупальца и обвили со всех сторон. Ей бы, возможно, стоило что-то сказать, но одно из щупалец так сильно пережало горло, что Мия и дышать могла с трудом. Гиллеар, очевидно мучимый потребностью рассказать что-то невероятно важное, прикрыл глаза, потёр переносицу и продолжил:       — Мы встретились спустя много лет после… Мэг не слишком повезло с первым мужем. Второму, скорее, не повезло с ней. С тех пор мы поддерживаем отношения. Мэг не просто мой друг, она… В конце концов она — одна из немногих, кто знает.       — Знает что?       Собственный голос показался Мие лишь эхом, шелестом листьев или шёпотом далёкого прибоя. Она и себе самой казалась всего лишь бесплотным призраком, готовым развеяться даже от легчайшего утреннего бриза или от любого движения. Она и не шевелилась, замерла, обхватив себя руками, и только тупо рассматривала перстень на пальце Гиллеара, пытаясь осознать то, что в нём изменилось. Чёрный камень, ранее выступавший над ним идеально гладким полушарием, изменил свой вид, стал похожим на более плоскую печатку, словно бы с неё спала вуаль тьмы. Первые лучи восходящего солнца играли на крохотных бриллиантах, которые складывались в две первые буквы его имени. Обвившие Мию щупальца вмиг стали обжигающе-ледяными. А Гиллеар, заметив, как пристально Мия разглядывает перстень, снял его и сказал:       — Это не просто кольцо, а очень мощный резонатор. Его сделал ещё мой прадед, бывший… — он глубоко вздохнул, как будто набирая в грудь воздух пополам со смелостью, чтобы продолжить и сказать: — Бывший первым королевский чародеем при дворе короля Оромундуса II. Как ты знаешь, чародейский дар не передаётся по наследству, так что он стал обычным фамильным перстнем, который носили мой дед и мой отец. Он остался у меня по чистой случайности. Он должен был быть у моего отца, когда… Когда это случилось. Я наложил на него определённые чары, скрывающие его вид, но вчера, когда этот мальчишка попытался нас поджарить, импульс от твоего амулета оказался достаточно сильным для того, чтобы лишить его любых магических свойств. Так что теперь это вновь фамильный перстень и таким навсегда и останется.       Руки Мии висели безвольными плетями, и она не противилась, когда Гиллеар взял одну и надел ей на безымянный палец это кольцо. Массивное и слишком большое, оно закрывало всю фалангу и болталось так, что тут же свалилось бы на землю, стоило бы ей опустить руку. И даже если надеть это кольцо на большой палец — оно всё равно будет ей велико.       — И я всё ещё надеюсь передать его своим наследникам, — проговорил Гиллеар и сжал её ладонь обеими руками.       Мия сделала шаг назад. Потом ещё один. Под ногами опять заскрипели песчинки.       — Нет, — выдавила она. — Нет, ты врёшь.       Конечно же врёт. Непременно. Это просто не могло быть правдой. Это какая-то шутка, издёвка, мистификация. Сейчас он скажет, что просто хотел её разыграть и понаблюдать за её реакцией, просто решил вот так подшутить, а это кольцо — ничего не значащая безделушка. А не фамильный перстень с выгравированными на нём родовыми буквами, когда-то давно принадлежавший мэтру Гильберту, первому королевскому чародею при дворе короля Оромундуса. И что если принести такое кольцо Большеногой Салли, она ни в коем случае не подтвердит, что кольцо самое что ни на есть подлинное, и последнего владельца того кольца вместе с супругой казнили семнадцать лет назад на площади Трёх Святых Принцев и в назидание оставили гнить на несколько месяцев. А вскоре к их телам добавили и изуродованный труп их единственного сына и наследника.       — Он же умер, — прошептала Мия в попытке уцепиться за эту последнюю спасительную мысль, найти в его словах брешь, убедить себя в том, что он врёт и этого просто не может быть.       — Как видишь, нет. Хоть и должен был.       — Но… но как?       — Это долгая история, Ласточка, и я тебе потом обязательно всё расскажу. В каком-то смысле меня спас пробудившийся дар. И он же позволил мне скрыть свою личность, выдать себя за мальчишку-простолюдина, которому повезло стать чародеем. И когда я получил чародейский титул, то даже смог взять себе имя, почти такое же, какое дали мне при рождении. Хоть я и много лет проклинал себя за это. За то, что не разделил судьбу родителей. За то, что не смог спасти сестру. За то, что сам я выжил, а они все погибли.       Впрочем, этого Мия уже не слышала. Она зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать. Попятилась ещё на пару шагов. Каблук зацепился за шлейф платья, Мия оступилась, пошатнулась и чудом устояла на ногах. Правда, подолу платья повезло меньше, и кружево разорвалось с оглушительным треском. Гиллеар бросился к ней, чтобы уберечь от падения.       — Не прикасайся ко мне! — выкрикнула она, когда он подхватил её под локоть, и отшатнулась, рискуя вновь запутаться в порванном шлейфе.       Он что-то сказал, но Мия не разобрала, что именно. Подхватила платье и отступила ещё дальше, тяжело дыша, как после бега. И вся как-то скорчилась, словно зверёк, готовый защищаться от наступающего хищника, сжалась до судорог в мышцах.       — Не прикасайся… Не трогай… Не смей…       Она даже не могла подобрать слов, да что там слова, она даже осмыслить не могла всего того, что только что на неё обрушилось. Она только понимала, что совершила чудовищную, самую большую в жизни ошибку, когда позволила своему сердцу вырваться на свободу из той клетки, которая всегда его берегла.       — Ласточка, это же ничего не меняет.       — Это меняет всё!       — Нет. Тот, кем я родился, мёртв для всех, а тот, кем я стал — всего лишь чародей-выскочка самого низкого происхождения из возможных, — он говорил таким голосом, каким пытаются утихомирить раскапризившегося ребёнка, и вновь произвёл попытку взять Мию за руку, но она успела увернуться, — И никто не знает, никто, кроме нескольких человек, которым я доверяю больше, чем себе. И не узнает, пока…       — О да, ведь если кто-либо узнает, — перебила его Мия, — кто же вы на самом деле, вас тут же казнят. И если ваш заговор раскроют, вас тоже казнят. Но ведь вы рассчитываете не на это. Было бы странно замышлять свержение короля и не надеяться на успех!       Гиллеар на это ничего не ответил, а она продолжила, всё сильнее распаляясь:       — А если ваш заговор удастся, то вы станете одним из самых завидных женихов Тарсии, и к вам выстроится очередь почтенных отцов семейства, желающих с вами породниться. Не с мальчишкой из свинарника, не с выскочкой из низов, получившим чародейский титул и мало-мальские привилегии, а с единственным наследником древнего знатного рода. И что, что же вы тогда будете делать? Вы! Любезный господин! Достопочтенный мэтр! А может быть, и Ваше Величество, чем Хаммаран не шутит! — каждое слово вырывалось изо рта метательным кинжалом, которыми она била точно в цель. — А у меня даже имени нет!       С этими словами Мия отшвырнула кольцо и кровавый камень, который всё ещё сжимала в руке, в ровно подстриженную траву газона, разбитого по обе стороны от подъездной аллеи. Подобрала платье и быстрым шагом, едва ли не бегом направилась к уже подъехавшему к воротам экипажу. Хотя она его почти и не видела — глаза застилала пелена не то слёз, не то гнева, не то отчаяния. Под ногами скрипел песок. Или каменная пыль от растрескавшихся плит, которыми была вымощена аллея. Или осколки того хрупкого, призрачного, что казалось ей возможным ещё менее часа назад. И что, конечно, более не могло быть возможным. Никогда.       Уже на подходе она услышала за спиной быстрые шаги и побежала. И едва не врезалась в бок экипажа, когда Гиллеар поймал её, обхватил за талию, да так резко, что ноги оторвались от земли, а волосы хлестнули по лицу. Мия попыталась вывернуться, но у неё не получилось. Она вырывалась, сучила ногами, колотила кулаками куда только смогла достать, но хватка ничуть не ослабевала, и всё, что ей оставалось, — биться в его руках пойманной в сети рыбой. Надолго её не хватило, и вскоре она обмякла, повиснув бесчувственным телом.       — Какая же ты у меня глупенькая, — тихо, так, что бы его слышала только она, а не сидевший на козлах кучер, зашептал ей на ухо Гиллеар, когда она перестала сопротивляться. — Что ты себе напридумывала? Я готов хоть сейчас произнести слова брачной клятвы, но я не хочу подвергать тебя опасности, если мы не преуспеем.       — А если преуспеете, то сможете выбрать себе любую девицу, какую только пожелаете.       — Мне никто, кроме тебя, не нужен, Ласточка. Но мне даже льстит то, как неистово ты ревнуешь.       Сил ей хватило лишь на то, чтобы горько усмехнуться. Нет, он так ничего и не понял. Что дело не в ревности и не в чём-то таком. А в той пропасти, которая, как оказалось, пролегала между ними. Пропасти, преодолеть которую не было никакой возможности. Мие показалось, что и в груди у неё сейчас развергается точно такая же пропасть, и всё тело медленно, частичка за частичкой туда обрушивается. Воистину, лучше бы он её ударил. Было бы не так больно.       — Покорнейше прошу простить мне мою дерзость, любезный господин, — смиренным и совершенно бесцветным голосом, таким, каким бы следовало служанке обращаться к своему хозяину, начала она, продолжая всё также висеть в его руках, но более не производя попыток вырваться. — Впредь я ничего подобного себе не позволю. И выполню любое ваше приказание. Буду греть вашу постель, исполнять любые ваши прихоти, приму и стерплю от вас, что вы со мной сделаете, а когда вы мною наиграетесь — и слова против не произнесу. Кто я такая, чтобы вам противиться.       Гиллеар тут же разжал руки и отпрянул от неё, как от огня. В глаза ему Мия смотреть не решалась, лишь низко опустила голову, смотря себе на носки туфель и шлейф платья, более похожий на кружевные лохмотья.       — Что ты такое говоришь… — начал было он, но не нашёл, чем продолжить.       — Говорю как есть, любезный господин. Приказывайте, я всё исполню. Против вас, любезный господин, я никто, пыль на ваших дорогих сапогах. И вы со мной можете что угодно сделать, и никто вам за то слова плохого не скажет, — с каждым сказанным словом во рту расползалась едкая горечь, и ещё непролитые слёзы всё сильнее выедали глаза, но Мия держалась из последних сил. — Рождённый в хлеву не ровня рождённому в господских покоях. Так было, так есть и так будет. И я вам ровней никогда не стану.       Он не нашелся, чем ответить. Лишь неуверенно потянулся её обнять. Мия не шелохнулась, так и стояла, как деревянный истукан, так что Гиллеар отпустил её почти сразу. Открыл дверцу экипажа и крикнул задремавшему кучеру:       — Отвезите госпожу, куда она велит.       И сделал пару шагов назад. Ни разу не подняв на него взгляда, Мия подобрала платье и как-то неуклюже, пошатываясь и едва ли не падая, залезла внутрь. Села прямо и ровно, сложила руки на коленях и принялась комкать кружево юбки. И лишь когда экипаж выехал за ворота особняка господина Роблера, позволила себе разрыдаться.