Танец Бронзового Дракона Beta

      Дождь сегодня льётся долго и упорно, будто само благословение Семерых, решивших смыть с улиц Королевской Гавани всё лишнее перед тем, что должно произойти. Капли барабанят по крышам домов и стекают небольшими речушками в сточных канавах, шепча о чём-то своём. Стальная улица тянется вперёд полупустым коридором, где оружейники, бронники и иные мастеровые, не закрывшие лавки в эту непогоду, продолжают свою нелёгкую работу ради немногочисленных посетителей, спешащих вернуться домой. Звон ударов молотов по наковальням глухо перекликается с далёким колоколом, а запах мокрого камня смешивается с дымом горящего дерева и острым духом раскалённого железа. В конце Стальной улицы, на самом верху Холма Висеньи, проступая сквозь завесу дождя, виднеется кафедральный собор Отца и Матери, возвышающийся белым исполином над городом.       Кассандра, пряча чёрные волосы под капюшоном из грубой ткани, как и её плащ, идёт впереди, чувствуя взгляд Эйгона на спине, но не оборачивается. Пусть думает, что она любуется собором, прекрасным даже в такое ненастье. На самом же деле, она считает шаги, но не до входа, а до момента, когда придётся заговорить. Белый мрамор собора ничуть не ослепляет её — она уже достаточно долгое время живёт среди людей, умело прячущих сталь под шёлком. И этот храм точно такой же: под белым и красивым фасадом скрываются сделки, интриги и приговоры.       — Думаешь, они согласятся исполнить нашу просьбу? — раздаётся чуть запыхавшийся голос Эйгона, очень старающегося поспевать за ней. Девушка позволяет себе улыбнуться — в постели он самый настоящий зверь, не теряющий выносливости, но в обычных делах её суженный очень быстро выдыхается. — Едва услышав о грехе Дейгона, думаю, мы потеряем всяческую поддержку септонов.       — Ты забыл наш разговор с лордом Болтоном? Ты сам говорил, что столичные септоны поддерживают тебя, Дейгона и Хелейну, — Кассандра говорит слегка прохладно, будто меж ними нет той пылкой и страстной любви, о которой идёт людская молва в каждом уголке Королевской Гавани. Девушка ступает на первую из сотни ступеней, ведущих к крыльцу собора. — Сдаётся мне, что Праведному Веркинджеториксу будет лестно самому заключить брак по Вере между Дейгоном и твоей сестрой.       — Я всё ещё сомневаюсь в этом решении, — срывается с губ Эйгона, поднимающегося следом за своей суженной. Кассандра бросает взгляд за спину, останавливается и смиренно стоит, ожидая юношу. Дождь, кажется, усиливается, на мгновение скрыв за сплошной водной стеной холодный мрамор собора. — Хелейна вышла за него по валирийским традициям. И, насколько я могу судить, согласно Своду Законов короля Мейгора, валирийский брак считается равным браку, заключённым либо по вере Старых Богов, либо по вере Семерых.       — Но вспомни слова Болтона: валирийский брак — это тень, в которой прячутся страх и высокомерие, — Кассандра поворачивается к суженному, голос её тих, но в нём звенит едва уловимая сталь. Их взгляды встречаются — небесная глубина её глаз и густой пурпур его. Эйгон оказывается так близко, что она различает на его шее следы ночи, и на миг теряет самообладание, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Камень легко теряет очертания под напором воды, милый мой. А что уж говорить о законах.       Он делает шаг вперёд — широкий, решительный — и его ладони смыкаются на её талии, будто обжигая сквозь мокрую ткань. Кассандра инстинктивно хочет отстраниться: они стоят у самого порога святого места, под взглядом каменных святых. Но Эйгон лишь сильнее притягивает её, и теперь шум дождя вокруг кажется далёким. Она ощущает его дыхание — горячее, прерывистое — и тяжесть взгляда, в котором смешиваются желание и вызов. Сердце бьётся слишком быстро, мысли путаются, и в этот миг она не знает, что он скажет или сделает.       — Ты права, — соглашается Эйгон с улыбкой на посиневших от холода губах. Он чуть наклоняет голову к ней и из-под капюшона выбивается пара прядей серебристых волос, тут же намокая под дождём. — Мой царственный отец меняет законы так, как ему заблагорассудится. Но я…       — Молчи, — Кассандра почти касается подушечкой указательного пальца губ жениха, всё ещё пытаясь справиться с внезапным приливом похоти. Её стыдно за подобные чувства перед порогом Семерых, но она не может ничего с собой сделать — её принц умеет даже самыми простыми прикосновениями вызывать между ними страсть. — Святая Вера укрепит брак Дейгона и Хелейны. Не даст королю и королеве разрушить его. Да, Законы Мейгора важны и нужны, но ты сам прекрасно знаешь, что лорды за Перешейком более склонны доверять тому, что говорит Вера.       Над их головами расползается по чёрному небу ветвистая бледно-синяя молния, будто чья-то чудовищно огромная рука пытается содрать тяжёлые свинцовые тучи. Звук короткого поцелуя тонет в ревущем грохоте грома, но Кассандра слишком ясно чувствует влажные губы Эйгона, мягко касающиеся её пальца. В пурпурных глазах она видит отблески грозы, а в дыхании, что исчезает паром в ночном холоде, слышит рёв Солнечного Огня. Принц задерживает её ладонь у своих губ чуть дольше, чем позволительно, и Кассандра чувствует, как сердце предательски ускоряет ритм. На миг ей кажется, что дождь вокруг стихает, уступая место только их дыханию и гулу крови в висках. Но она заставляет себя отстраниться, поправляет капюшон и делает шаг назад.       «Если он дрогнет перед Праведными, всё рухнет, — девушка тяжело вздыхает, видя во взгляде любимого тоску, что появляется каждый раз, когда она вынуждена оставить его. — Я не могу позволить себе быть слабой. Возможно, мне придётся взять переговоры в свои руки.»       — Пойдём, Эйгон, — говорит леди Баратеон, беря юношу за руку, что кажется неестественно холодной, словно дождь выпил всё тепло. Когда они подходят к громадным бронзовым дверям, усеянным гравюрами, небо разрывает ветвистая молния, и многоцветные витражи вспыхивают живым светом. Лики Семерых на миг оживают, их взгляды кажутся осуждающими и всевидящими. Кассандра невольно прикусывает губу, будто сама оказалась пред судом богов.       Двери медленно открываются, неохотно, словно не желая пропускать столь запоздавших гостей внутрь.       Эйгон, следуя за невестой, будто сейчас он не принц, а грешник, приведённый в обитель богов септой, оглядывается и то, что он видит, лишь подстёгивает его нежелание идти на разговор с Веркинджеториксом. Стены собора, покрытые величественными фресками и витражами, словно сдвигаются ближе, сжимая его, а многочисленные взгляды Семерых с них продолжают следить за ним, даже в полумраке.       Каждый шаг отдаётся эхом под высокими сводами собора, прорезая тишину, в которую погружено здание, несмотря на то, что снаружи бушует самый настоящий шторм. Семигранный кристалл из горного хрусталя мерно покачивается на стальных звеньях цепи над каменным паникадилом, в котором нет ни единой горящей свечи. Всполохи молний отражаются от кристалла, позволяя радужному свету лишь на мгновение осветить пустой зал, где нет ни единой души. Однако, даже столь малой доли света хватает, чтобы разглядеть в конце луча, ведущего к статуе Отца, одинокую фигуру, склонившуюся для молитвы.       — Мой принц, — обращается к Эйгону силуэт и именно в этот миг вновь вспыхивает молния, заставляя кристалл полыхнуть более тусклым светом. — Я безмерно рад, что вы пришли в дом Семерых вместе с леди Баратеон.       — Праведный Веркинджеторикс, — Эйгон отвечает сдержанно, даже скованно, чувствуя себя крайне неуютно в стенах кафедрального собора, что будто бы давят на него со всех сторон. Юноша снимает капюшон и серебристые волосы тут же беспорядочно падают на лицо, словно шторы. — Мы пришли к вам не ради молитвы или исповеди, но ради дела, что необходимо обсудить.       Слова срываются медленно, будто принцу сложно говорить в присутствии человека, чьего лица он даже не может разглядеть из-за тьмы, что клубится вокруг них. Тем не менее, Эйгон ощущает всем телом слишком тяжёлый и слишком прямой взгляд Праведного. Кажется, что он — сам Отец, который будет его судить прямо тут. Каждое его слово будет звучать как приговор. Ладонь Кассандры всё также холодна, как и тверда. Принц понимает, что если сейчас невеста заговорит первой, он вновь окажется ведомым.       — Вера не нуждается в исповеди, — голос Веркинджеторикса отзывается в камне, будто сам собор говорит с ними. — Она нуждается в жертве.       Эйгон замирает, чувствуя, как стены ещё сильнее давят на него, как витражи следят за каждым его движением. Но Кассандра делает шаг вперёд. Её капюшон спадает, и в свете молнии блеск её глаз кажется глубже, чем сияние кристалла. А волосы, что чернее ночи, сливаются с вновь обступившей их тьмой.       — Жертва бывает разной, — отвечает она тихо, но её голос звучит так, будто он исходит не от женщины, а от самой воды, что точит камень. — Иногда достаточно сердца, чтобы склонить волю богов.       — Тогда начнём, — слова Праведного напитаны силой судьи, будто сейчас он — воплощение Отца, короля и Верховного септона. Кассандра едва заметно кивает. И только сейчас до Эйгона, наконец, доходит то, что они не просто гости, не просто просители, а участники великой игры, где каждое слово станет оружием. — Следуйте за мной.

***

      — Скырлы, скырлы, скырлы, На липовой ноге, На берёзовой клюке, — тихо проговаривает Артор Болтон, вспоминая одну старую сказку, которую ему в детстве рассказывала матушка. Почему именно сейчас? Он сам не знает. Но слова всплывают в памяти, пока он стоит под навесом борделя и смотрит на людей, шатающихся по Шёлковой улице в поисках удовольствия даже в такую ненастную погоду. Страшный ливень давно превратил дорогу в мелкую, по щиколотку, но мутную речушку, и всё же они идут, будто сама вода гонит их вперёд. В этом упрямстве есть что-то от сказочных чудищ, что всегда идут навстречу собственной гибели.       «Только я сам ничем от них не отличаюсь, — лорд Дредфорта криво усмехается, оглядываясь лишь глазами в поисках одного конкретного человека, а, если повезет, то и двух. — Быть может, Ларис Стронг уже переиграл меня, перекупив или убив Риверса.»       Над головой, отражаясь в воде, сверкает длинная и ветвистая молния, немного напоминая чардрево в Дредфорте. Говорят, предки Артора, когда называли себя Красными королями, вешали кишки и прочие внутренности своих врагов на ветви того чардрева, задабривая Старых Богов. Он не сомневается: кровавые следы на ветвях — не выдумка, а знак того, что Дом Болтонов всегда говорил с Богами на языке боли.       По улице проносится рокот грома, на который откуда-то из глубин дворов откликается отчаянным лаем собака. Где-то в стороне испуганно ржёт лошадь, а в «Поцелуе Принцессы», борделе, под навесом которого Артор стоит, падает что-то очень хрупкое, разбиваясь на осколки. Лорд переводит взгляд по правую руку от себя и видит шлюху-юношу, одетого весьма легко для такого холода и ливня, в подобие тоги из Эссоса пурпурного цвета, только более откровенную, почти не скрывающую ничего. Парень, заметив долгий взгляд Болтона, чуть поворачивается к нему, показывая изгибы стройного тела, усыпанного веснушками, и мягко улыбается, таинственно сверкнув не глазами, а самыми настоящими голубыми топазами.       — Я вас заинтересовал, господин? — голос шлюхи подобен пению Нефритового моря и будто гипнотизирует мужчину, заставляя сосредоточить всё своё внимание на этом темноволосом юноше. — В нашем заведении принимают гостей с любыми предпочтениями. Не желаете проследовать внутрь, господин?       — Увы, — Артор позволяет скупую улыбку, приправленную щепоткой раздражения, — мой сад давно стал пустырём и в нём не найдётся места для твоего цветка.       Юноша отвечает не сразу. Его улыбка чуть тускнеет, но не исчезает, скорее становится тоньше, как лезвие. Он опускает взгляд, будто рассматривая ступни, мокрые от дождя, а затем поднимает глаза, устремив взор на Болтона. Последнему становится не по себе. И он отчего-то вспоминает Кассандру Баратеон, чьи волосы цветом похожи на волосы этого странного юноши.       — Вы говорите словами принца Дейгона, лорд Болтон, — реплика шлюхи заставляет мужчину насторожиться и судорожно сжать рукоять кинжала, что спрятан под его тяжёлым плащом. Сердце в один миг заходится бешеным ритмом, будто он и в самом деле находится в опасности. Изо рта вырывается тонкая струйка пара. — Он говорил нечто похожее с момента женитьбы на принцессе Хелейне, хотя ему едва ли больше моего.       «Откуда он меня знает? — проносится в голове тревожная мысль, почти сразу погашенная лёгким гневом. Пальцы крепче сжимают кинжал, едва не сдирая кожаную обёртку вокруг рукояти. — Он — шпион Лариса?»       — Хорошо, что вы прибыли в столицу, лорд Болтон, — глаза юноши опасно сверкают голубым светом, несмотря на то, что сейчас на улице достаточно темно. Кажется, что сей свет исходит откуда-то изнутри шлюхи. — Его враги постепенно закручивают петлю вокруг шеи принца и моему хозяину это совсем не нравится.       Артор медленно выпрямляется, будто бы его позвоночник — клинок, который нужно держать ровно. Он не отпускает рукоять кинжала, но и не делает ни единого шага. Над головой вновь яркой вспышкой проносится молния и чёрные тучи покрываются мельчайшей сетью голубоватых отблесков. Мимо по улице проносится конный экипаж.       — А твой хозяин, — произносит он с треском ледников в голосе, глядя прямо в глаза юноше, — предпочитает говорить через чужие губы? Или ты — один из тех, кто шепчет в уши и принцам, и шлюхам?       Болтон старается говорить спокойно, убрав всякую угрозу из голоса. Он всё ещё не знает, кто стоит перед ним. Искусный лицедей, служащий Ларису? Безликий, ведущий охоту на принца Дейгона? Или же шпион новой, неизвестной стороны?       — Если ты пришёл предупредить, — продолжает он, — то знай, что я не люблю загадки. И, если петля уже затягивается, то я хочу знать, чьи руки держат верёвку.       Артор делает полшага поближе, чтобы дождь не мешал видеть лицо безымянной шлюхи. И чтобы клинок мог в один миг перерезать столь изящную и тонкую шею, на которой блестят капельки пота или, быть может, дождя. Грохочет гром.       — И, если ты лжёшь, — добавляет он, — то твой цветок завянет раньше, чем успеет раскрыться.       Шлюха чуть склоняет голову, и его улыбка становится почти благочестивой, как у послушника в септе. Его чёрные волосы падают на плечи так, как изображают это на самых искусных статуях, посвященных Деве.       — Верёвку, милорд, всегда держат руки, которые не видно. Иногда их семь, и каждая тянет в свою сторону, — он делает шаг ближе, почти выходя под дождь, но лишь несколько капель попадают на его обнажённую кожу, стекая словно капли масла на свечах. — Одни зовут их ликами, другие — масками. Но все знают: когда Семеро смотрят на тебя вместе, дышать становится сразу труднее.       Вдалеке приглушённо ревут трубы дозорных башен порта. Болтон знает, что этот звук обозначает приближающийся лебединый корабль с Летних островов. Он тяжело вздыхает, не сводя взгляда с собеседника. Ему хочется узнать всё, что знает этот мальчишка, но нет времени, ведь Риверса нет уже слишком долго.       — А петля…петля затягивается быстрее, если её благословили.       — Веркинджеторикс? — срывается с губ лорда Дредфорта имя, прямо в лоб.       — Он — драконово дитя, милорд, желающее иного, — глаза шлюхи вновь вспыхивают топазами, а его тонкая ладонь, усыпанная золотыми, серебряными и бронзовыми кольцами, ложится мягко на грудь Артора. И он даже сквозь исподнее, сквозь камзол и кольчугу, покрытую сюрко, чувствует холод колец, как и жар чужой руки. Слова застревают в горле мужчины, пока юноша говорит. — Верёвки тянутся не только в Красный Замок, Красный король, но далеко на юг, в руки тех, кто мнят себя союзниками Зелёного и Бронзового принцев. Концы крепко привязаны к пику, что под звёздами, к лисице, пляшущей средь аконитового поля, к златому древу и к золотому рогу с тремя дубами. Обрубите эти верёвки сталью Валирии.       Между ними возникает вязкая, будто патока, тишина. Даже окружающие звуки исчезают, уступая место ей. Артор судорожно думает, о чём говорит ему шлюха. Это мальчишка слишком сложен, слишком непонятен, чтобы с первого раза осознать ценность его слов. Каждый образ очень знаком мужчине, каждый образ будто намекает на конкретных участников, но, честно, ему тяжело вспомнить герба Малых и Великих Домов, о которых говорит ему юноша. Юг слишком огромен и обширен, чтобы держать в уме сразу все сигилы. Но одно точно понимает Артор — заговор против Эйгона и Дейгона постепенно превращается во что-то более объёмное.       — Идёмте со мной, мой лорд, Джейс Риверс вас ждёт внутри. Бледная Пиявка желает передать вам кое-что.