#6. «Я бы даже повторил как-нибудь»
1 апреля 2026 г., 00:00
Примечания:
Иронично выпускать именно эту главу первого апреля. Приятного чтения!
Underdogs dance in the middle of the night
Can see the night skies in the mirror of your eyes.
If you don't dance make sure you got the rhythm
Make sure that your heartbeat beats with the rhythm.
Rihanna — Dancing in the Dark
— Вы так и будете молчать как трупы под наркозом или мы поговорим как цивилизованные люди? — Дань Хэн начинает разговор или просто пытается быть хорошим другом, не бросающим в беде одну непутёвую чирлидершу, заварившую очередную кашу своей импульсивностью. — Ты где тут цивилизацию увидел? В этой бешеной собаке без намордника? — вставляет свои пять центов Фу Сюань, за что награждается укоряющим взглядом со стороны Цзин Юаня, в то время как Блэйд тихо курит в стороне и не собирается вмешиваться, явно дав возможность другу разбираться в этом всём казусе самостоятельно. — Ну и пожалуйста! Она первая на меня накинулась, а я виновата?! — Да что ты говоришь, я малость подзаебалась, уж прости за мой французский, снимать твою лапшу с ушей, — Мэй прищуривает глаза, под одним из которых наливается гематома рядом с внушительной царапиной. — Я первой драки не начинаю. Мне не нужна статья и привод в полицию из-за того, что кое-кто не умеет держать руки и язык при себе. Лучше вспомни, что именно ты сказала, Фу Сюань. И ещё вспомни, за что ты огребла пиздюлей и в будущем вновь обязательно огребёшь, если не научишься не открывать рот в мою сторону. — Ты заслужила каждое из этого слова, Лин, каждое, — говорит Фу Сюань уверенно, но тут же шипит из-за выпавшего из опухшего носа на ладонь ватного шарика, пропитанного кровью. — Пошла-ка ты на хуй. Ну серьёзно, уже несмешно, — бормочет Мэй без энтузиазма, выуживая из кармана монашеской робы со-капитана пачку сигарет. И никого не смущает, что она сейчас стоит, прижатая к нему боком, без протестов и ругани. Что этих двоих студенток пришлось под любопытные взгляды выводить из актового зала на улицу в курилку, где для последующей назревающей драки не будет манёвра из-за тесноты и наличия разнимающих.— Я не буду оправдываться и сожалеть, что разбила тебе твой длинный любопытный нос. — Ах ты дрянь! Да я тебе жизни спокойной не дам!.. — Девочки, ну хватит! Это уже переходит все границы, чёрт вас обеих раздери, — Дань Хэну всё это уже надоело. Как в психушке, где не так давно была учебная практика, только здесь нет пациентов, считающих себя Линкольном и Наполеоном. Здесь просто две студентки, совершенно разные, как свет и тьма, в который раз что-то не поделили, и это вышло из-под контроля, чуть не превратив Хэллоуин в кровавую бойню без бутафории. — Кто-нибудь может нормально уже объяснить, что произошло, но без перехода на оскорбления и выцарапывания глаз? По возможности. Он глушит в себе желание покурить, да и разбираться в женских разборках как-то не очень хочется: это затянется на всю ночь в случае отсутствия сговорчивости и попыток сотрудничества, способных ускорить процесс в пять раз. Хотя прямо сейчас нет уверенности в причастности начинания драки без причины Мэй, чей внешний вид оставляет желать лучшего и подталкивает пожалеть, укутать в плед и напоить успокоительным в таблетках, а не водкой. Приходится себя одёргивать и напоминать себе, что она не оценит: ещё больше разозлится и закроется в себе сильнее, отшучиваясь, будто нет никакой проблемы в этой ситуации. Будто это обыденность, как чистка зубов и уборка кровати по утрам: стабильность, которой придерживается большинство людей, и Мэй не исключение. Вместо кофе — алкоголь, а в качестве пледа — разбитый нос и подмоченная репутация. Казалось бы, куда ещё. Лин и так напоминает голодную тигровую акулу, выжившую в схватке с браконьером в лице Фу Сюань, которая ничего объяснять тоже не собирается. Только прожигает брезгливым взглядом, игнорируемым Мэй, словно ей точно не хочется выцарапать длинными ногтями эти бесстыжие глаза и не подбавить ещё несколько гематом в коллекцию достижений. — Я всего лишь сказала, что я рада тому, что её отец оказался здравомыслящим человеком и бросил эту семейку, утонувшую в содоме и проституции, — Фу Сюань наконец подаёт голос и пожимает плечами, будто говорит о погоде и её слова не задевают никого. Словно слышать это также обыденно, как комплименты, зазывы на вечеринки или переспать, поведясь на красивый внешний вид, а не на внутреннее составляющее. — Заключить брак с женщиной и преподносить это как что-то здоровое и правильное, а чирлидершу возбуждают женщины, она вон на каждой вечеринке зажимается с ними! Это такая мерзость, фу! Как никто не заразился этой глупостью? Таких нелюдей надо изолировать от общества. И в чём я не права? Скажи же, Блэйд! Ты единственный здесь здравомыслящий. Больная тема. Как старая, ещё незажившая рана, наполненная гноем. Поддень иглой — он весь выльется, оставив после себя зияющую дыру ещё глубже предыдущей. Дань Хэну представлять не надо: такое слышать не то что неприятно — такое слышать мерзко и отвратительно, корёжит и что-то ломает с треском как в те моменты, когда собственная мать открывает рот и выливает оскорбления вёдрами. Прямо как сейчас это делает Фу Сюань: на каждого по десятку литров, даже не представляя, что творится в душе. Кому-то, может, и всё равно. Оно пролетает мимо ушей и никак не задевает, потому что ничего не стоят произнесённые слова глупого человека. А вот Дань Хэн ощущает давно знакомый привкус крови во рту, прикусив язык, чтобы не сорваться и не перегрызть чужое горло или не сказать что-то по-настоящему обидное и колкое, ведь это не решит проблему, а только усложнит. Ощущает трясущиеся пальцы, запущенные в карман штанов, где лежит телефон, сжимает его и слышит успокаивающий в какой-то степени скрип корпуса в чехле. Или так трещит пачка сигарет в руке Мэй, готовой наброситься и довести дело до конца: переломать лицо до кашеобразного неузнаваемого состояния и задушить, наблюдая, как жизнь уходит из этого жалкого человека, считающего себя правым, а любое другое мнение не считается за таковое — только за мусор или собачий больной лай. И эта собака сейчас перегрызёт поводок. Вся удерживающая конструкция рухнет, после неё останутся лишь щепки и непоправимые последствия. — А ты считаешь себя правой во всём, — подаёт голос Блэйд, и Дань Хэн вздрагивает от этой глубины, прямо сейчас звенящей от напряжения. — Считаешь, что можешь говорить такие вещи и прикрываться своим мнением. Но это не мнение, а дерьмо из твоего рта, доказывающее твою зацикленность лишь на самой себе. В двадцать первом веке живём как никак, заканчивай с этим и не равняй других по себе. — Но как член адекватного общества, я имею права высказаться. Ты Лин по дружбе защищаешь и закрываешь глаза на её видимые недостатки! — ещё чуть-чуть и Фу Сюань топнет ногой как маленький ребёнок, так и не получивший рождественский подарок. — То, что Лин и её семейка выделяются и не видят в этом проблемы, неправильно. — По Закону о гражданских правах, ты имеешь право захлопнуть своё еба… — Спокойно, спокойно, без резких движений, кисунь, — Цзин Юань крепче сжимает чирлидерские плечи, пытаясь разрядить обстановку и отвлечь заведённую Мэй от Фу Сюань, переключая спектр её негативных эмоций на себя. — Тебе надо обязательно обработать боевые ранения и отвлечься. Или меня ударь, сразу полегчает. Она того не стоит, Мэй. — И зачем мне тебя бить? На тебе уже и так природа отдохнула, и отдых проходил по системе «Всё включено». — Стервозина ты наша, — Блэйд салютует ей сигаретой под приглушённый невесёлый смешок и хмурится. — Что до моего так называемого здравомыслия, то я тебя разочарую. Я — гей, Фу Сюань. Делай с этой информацией что хочешь, веришь или нет, мне абсолютно плевать. Хоть всем расскажи, как все те слухи, что ты распускала до этого. Про меня и Кафку, про Дань Хэна и Мэй, и про всю мою команду, которая её якобы трахает. А чего это ты напряглась? Не ожидала, что большая часть твоих россказней окажется на самом деле неудобной тебе правдой, и меня это нисколько не задевает, а твои розовые очки на мой счёт слетели? Так это уже не моя проблема, а твоя зона ответственности. Разбирайся с этим самостоятельно или подружкам своим пожалуйся, только к нам больше не лезь. Именно так воздушные замки рушатся и человек летит с высоты собственных выстроенных иллюзий вниз, а достигнув земли — разбивается в перемолотый фарфор и умирает за несколько секунд в муках от сломанного ребра, проткнувшего лёгкое. Для Фу Сюань это как удар под дых. Дань Хэн видит быстро сползающие с её лица все краски, приходящие им на смену некротические язвы и то самое выражение полного недоверия к словам, какое сменяется болезненным осознанием собственной глупости. Кажется, она просто не понимает этих людей, и это даже нормально, не будь ситуация настолько нелепой: в кругу либералов твердить о консерватизме и ожидать поддержки, а не осмеивания и отпора, какие ни во что не ставятся этим человеком, кроме собственного мнения. В то время как трое из них как минимум играют на обе стороны и предпочитают и мужчин, и женщин, Фу Сюань распространяет свою идеологию не в тех кругах и полагается на какой-то здравый смысл (которого нет), не понимая, что занимается откровенным бредом и не видит в этом проблемы, кроме своей правоты, какую пытается доказать не тем людям и не в том месте. Гомофобу никогда не понять этого чувства, когда ты просто любишь человека независимо от пола и гендерной идентичности и не задумываешься об общественном мнении на этот счёт, потому что уже попросту всё равно: шишки набиты ещё в подростковом при попытках отбиться от таких же родственников с расхожими взглядами. И всё бы ничего, не будь они навязчивыми и липкими, как густая смола, твердящими о каком-то невиданном невыплаченном долге — им за отданные лучшие годы на воспитание, что преподносится сравнением с детьми знакомых и друзей, отличившихся в чём-то «правильном». Ведь они же не ты. А что оно, это «правильное»? Ходить по струнке, заглядывать в родительский рот и внимать каждому слову, закрепляя на мозговых оболочках поведенческий паттерн, считающийся правильным для взрослых, а не для самого ребёнка, ещё не до конца осознающего все действия, но чётко понимающего с годами, что в этом всём есть что-то неправильное, несоответствующее собственным моральным нормам. И это вовсе не ребёнок неправильный, непослушный, отбившийся от идеологии слепой взрослой идеальности. Это сами установки неверные, взращивающие внутреннюю гомофобию, ненависть к себе и к окружающим, поступающим совсем иначе, что идёт вразрез с каноном собственного мира. И это уже проблема расхождения ожидания и реальности — не чужая проблема, а только твоя собственная. Действительность будет куда хуже и моментами ярче тех гематом, оставленных в наказание за провинность. В действительности будет рушиться мир из собственных ожиданий, и в этот раз это даже не у Дань Хэна, благодарившего мысленно судьбу за этот поворот, открывший завесу тайны рождения всех этих слухов вокруг него. Кому-то настолько скучно, не так ли? Кто-то просто не у силах смириться с собственной жизнью, лишённой ярких красок из-за своей же ограниченности, раз студенческая жизнь растрачивается на интриги и подлости, а не на поиск себя и веселье. Фу Сюань ничего не стоит обернуть ситуацию в свою пользу и разыграть театр одного актёра, разбавить всё жалостливыми глазками жертвы, кто точно не замышляет ничего дурного. Она же ведь не ходит на вечеринки и не занимается развратом в отличии от некоторых; ей не припишешь интрижку с Фэйсяо, форвардом баскетбольной команды и единственной девушкой, или с тем же Цзяоцю из команды, нет — это Фу Сюань поделится приукрашенными подробностями, заплатит Сильвер за распространение сенсации и останется сторонним наблюдателем, слившись с толпой. Она же не такая интересная, не неё будут думать в самую последнюю очередь, и правда будет известна лишь единицам. — Уже не так весело? Для адекватного человека ты очень быстро сдулась, — Дань Хэн не сдерживается и вставляет шпильку в этот разговор: самый странный за всё время, не считая того диалога с Мэй про события с вечеринки. Подробностями с подругой приходится поделиться только для того, чтобы стать свидетелем гробовой тишины в прокуренной комнате, вытянувшегося в недоумении лица и последующего смешка в плечо с жирным, читаемым между строк намёком: «Ну привыкай, говорят он хорош во всём, даже в горловых приколах, сам потом поймёшь. Может быть. Если уже сам не понял». Откуда Лин об этом знает, лучше не спрашивать. Себе же лучше, и спать спокойнее. — А ты вообще не лезь! — но Фу Сюань хотя бы пытается выкрутиться и оскорбить, топнув ногой как тот самый недополучивший внимания ребёнок, но срывается на фальцет. — Ты хуесос, Дань Хэн, раз с парнями целуешься и тебе нормально! А ты, Лин, ты — пиздолизка! — И пиздолизка, и хуесоска, зато довольная и счастливая, не скрываю, — Мэй складывает пальцы в знак «V» и проводит между ними языком, глядя на раскрасневшуюся Фу Сюань с преувеличенным, показушным интересом и растянутой, болезненной улыбкой до ушей: крайняя степень злости. — Оу, малышка Фу Сюань кажется неудовлетворённой. Может, тебе тоже стоит попросить кого-нибудь тебе отлизать, а? Того и гляди — станешь счастливее и начнёшь смотреть на мир через призму доброты, а не тупости. — Ч-чего? — Да того. Судя по твоему нездоровому интересу ко мне и моей семье, напрашивается вывод, что ты либо лесбиянка, однако ты этого не понимаешь и не собираешься осознавать в силу своей ограниченности, но очень хочешь привлечь моё внимание, либо же ты просто ебанутая на всю голову со скучной жизнью, чьё место в дурке, — перестав улыбаться, Мэй бросает на неё ничего хорошего не предвещающий взгляд и отбрасывает окурок в пепельницу. — Блядь, а что я перед тобой вообще распинаюсь и что-то доказываю, если это бесполезно, а ты настолько ограниченная и неуверенная в себе? Просто иди уже сядь на чей-нибудь член, подставь задницу, и оставь меня, мою семью и моих друзей в покое. Я же не лезу в твою жизнь и не выношу твоё дерьмо на показ, хотя ты как минимум достойна быть отпизженной в подворотне за длинный язык. — Ты! Ты… Отвали от меня, ненормальная! Вам всем место в Аду, заднеприводные ублюдки! — Фу Сюань замахивается и собирается ударить Блэйда в грудную клетку, но, видимо, резко передумав от потенциальных плачевных последствий в виде сломанных конечностей и нескольких гематом, уже и так подпортивших лицо, разворачивается на низких каблуках и уходит к своим обеспокоенным подружкам (странно, что у неё они вообще есть, с таким-то неприятным характером), бросив им в спины очередное ругательство, утонувшее в «жертве порванного гондона», произнесённого Лин устало и приглушённо из-за уткнутого в колени лица с поплывшим макияжем. Приплыли. Дань Хэн молча кладёт ладонь на её плечо в знак поддержки, слегка сжимая обожжённую вечерним холодом кожу. Это успокаивает или просто должно сработать в качестве временной дозы. Мэй на это только вздыхает и трётся о коленки носом. — Да уж, — голос тихий, будто не её вовсе. Дань Хэн обращается вслух — любопытство точно не доведёт до добра. — Пристрелите меня кто-нибудь. Вечер только начался, а я уже хочу свалить домой и забыть об этом всём цирке поскорее. Алкоголь, кстати, в этом году просто отвратительный. Не дотянули. В прошлом плохая выпивка хотя бы компенсировалось бесплатным стриптизом от Моцзэ. Баскетболисты у нас дружно приняли обет не раздеваться под водкой, мальчики, объясните? — Поэтому ты пришла со своим вином, закрылась в раздевалке и всё равно влезла в драку. Тебе острых ощущений не хватает, кисунь? Так вот он я! Вот, весь твой! — вставляет свои пять центов непрошенного мнения Цзин Юань, на что Мэй пихает его в колено и скалится красноречивым «Завались-ка». — Да что ты злишься-то так? Я ж ничего плохого не имею ввиду. А что до стриптиза, то все вопросы к Блэйду. У нас за командное веселье капитан отвечает. — Это нормально, — пожав плечами, Дань Хэн позволяет себе слабую улыбку, — я не думаю, что Моцзэ так сильно хочет повторять акт обнажения каждый год. — У него конфетно-букетный период и мозгоебля с сессией в самом разгаре, как и у всех лингвистов. Шпрехен зи дойч или парле франсе — выбирай любую языковую пытку на свой извращённый вкус, поэтому о стриптизе от Моцзэ можешь забыть как о страшном сне, Лин, — Блэйд говорит практически без акцента; протягивает Мэй ладонь, за которую та, не размышляя, хватается и поднимается на ноги, принимаясь отряхивать налипшие на подол листья и бормотать ругательства о дорогом материале себе под нос. — Чхать я хотела на стриптиз, меня больше всего интересует другое: Юань, как ты вообще мог встречаться с Фу Сюань? Она же, ну, ебанутая какая-то, уж простите за грубость. Ты тоже не подарок и не претендуешь на роль идеального парня, это все прекрасно понимают и не строят иллюзий, — Мэй наконец переводит тему и смотрит на со-капитана внимательно, с прищуром, и тот мрачнеет, будто она прямо сейчас молотком давит на больную мозоль, а эта тема не та, которую хочется обсуждать. — Ты же Цзин Юань, чёрт возьми! Открытый бисексуал, со всеми подряд почти спишь и флиртуешь, а она… — Лин неопределённо машет рукой.— Такие особы ничего другого, кроме миссионерской позы, и то по большим праздникам, не признают. Ещё и к тому же гомофобка и расистка, дразнившая Цзяоцю в средней школе за его корни, мы ж на одной параллели все учились. Только не говори, что она пыталась тебя в этих отношениях «перевоспитать» под себя или ваши родители заключили брачный договор ради объединения компаний, потому что я не понимаю, как вы вообще сошлись. Даже по пьяне ты не мог быть настолько слепым. Колись давай, я должна поставить точку в споре с Кафкой. А вот этот тема уже звучит интереснее наглых выходок Фу Сюань, думать о которой просто-напросто не хочется. Пусть оно исчезнет как грязное пятно с футболки путём грубого воздействия соды, лимонного сока и щёлочи. Дань Хэн взгляд переводит на Цзин Юаня, на чьём лице теперь читается лёгкая грусть, трогающая цепкими клешнями за сердце. — Это сложно объяснить в двух словах, кисунь, но я попробую, — и будто по щелчку пальцев (или по проснувшейся доброте душевной) Мэй делится с ним сигаретами, какие со-капитан принимает и с наслаждением затягивается. И в его глазах настолько много благодарности, что чирлидершу передёргивает морозом по коже. Кажется, ей даже становится его жаль, или это уже своего рода происки вредных галлюцинаций, заставляющих видеть то, чего в природе нет. — Удиви меня. — Фу Сюань на самом деле не такая ужасная. В смысле, была не такой ужасной, не смотри так на меня. Да, есть у неё странные замашки управленца над всем и каждым, и выглядит она как розовый бисквит, а у меня на него между прочим аллергия, но всё было терпимо. А встречаться с ней я не от большого желания стал, так что тут ты не угадала. Изначально Фу Сюань меня попросила притвориться её парнем перед подружками из-за какого-то спора, а мне было просто скучно, ну и переспали мы на пятый день, потому что ей хотелось просто попробовать. Честно, бывало у меня и лучше, на один раз, короче. Да и это не продлилось долго. Через полтора месяца она сама тактично попросила остаться просто друзьями, а я ж не гордый. Я математику в целом не понимаю, а она давала мне списывать иногда, да и в общем-то… — на его лице пролегла тень искреннего, неприкрытого сожаления. — Я не думал, что «остаться друзьями» в понимании Фу Сюань означает хлопотать надо мной гиперопекающей мамашей (мне такой няни хватило в детском возрасте) и портить жизнь тем девчонкам, с которыми я нормально общаюсь. Особенно сильно она к чирлидершам цеплялась, мол, и юбки у вас слишком короткие, только ноги раздвигать и умеете, ничего особенного нет, кроме внешности, и в дёсны друг с другом долбитесь, потому что мужененавистницы и грешницы, ну и так далее, блять. И мне очень жаль, что мы всю эту кашу заварили. Прости, кисунь. Как мне загладить вину перед тобой, а? Я всё для тебя сделаю, только зла на меня не держи. С каждым словом желание отбить фейспалм всё сильнее, а отвесить подзатыльник баскетболисту уже воспринимается как дело принципа. Дань Хэн не сдерживается и всё же осуществляет задуманное под громкий хохот Мэй, искренне развеселившейся то ли от рассказа, то ли от звонкого шлепка, раздавшегося на всю курилку, в то время как Блэйд безмолвной тенью курит в полуметре. И, кажется, это его совсем не удивляет и даже нагоняет скуку, читающуюся на лице баскетболиста с примесью усталой улыбки. Выходки друга не вызывают ужас или шок уже давно. Подсознательно можно быть готовым к любому виду странностей, если общаться с Цзин Юанем дольше полугода и узнать его получше, а за столько лет дружбы, начавшейся с песочницы и длившейся по сей день, этот парень в глазах Блэйда не псих и не любвеобильный искатель приключений на задницу, а скорее… — Ебанько ты, Цзин Юань, самый настоящий, — Блэйд закатывает глаза и трёт переносицу, попадая своими словами с описанием друга точно в цель, и говорит это настолько устало, что это чувствуется кожей и впивается в дерму иглами. — Как я с тобой до сих пор дружу и терплю — ума не приложу, дурень. — Поддерживаю. Мог бы сопротивляться подольше обаянию коротышки, — Дань Хэну остаётся лишь посочувствовать, руководствуясь принципом «обнять и плакать», в то время как Мэй придерживается позиции «поржать, поржать и ещё раз поржать громче обычного и накапать на больную мозоль солью». Бедолага Цзин Юань, да за что ж она его так не любит… — Даже не знаю, как ещё тебя назвать, поэтому присоединюсь и тоже скажу: Цзин Юань, ты самый настоящий ебанько, больше мне добавить нечего, кроме того, что благодаря тебе Кафка должна мне сотку, — прекратив надрывать живот смехом и выпрямившись, Мэй вытирает слезинки с уголков глаз вместе с и без того размазанной подводкой. Дань Хэн с удивлением наблюдает редкую доселе картину: что-то в её полупьяном разозлённом взгляде смягчается, окутывает облаком крайне недовольного ополчением против со-капитана. Тот обессиленно плюхается на лавку, подмяв под себя подушку на привычный манер чирлидерши, выудив из предложенной Лин пачки сигарет, закуривает. Воздух наполняется знакомым дымом с ментоловыми нотками, Цзин Юань дымит прямо в её лицо, а Лин, на удивление, не грозится выцарапать длинными ногтями его глаза и скинуть к пираньям в бассейн. — Если так сильно желаешь искупить свою вину, то для начала меня выслушай. Я не злюсь ни на тебя, ни на эту тупую пизду с ушами. Мне нет нужды тратить на неё энергию, а твоя вина лишь в том, что ты ей приглянулся и показался надёжнее, чем все говорят, что конечно та ещё ложь. Да, она нервы потрепала мне хорошо и даже пыталась выцарапать мне глаза и задеть мою семью, за которую я порву любого, но это не делает тебя и твоё желание помочь ей главными злодеями, какими бы мотивами ты не руководствовался. Я вообще-то ей нос разбила, и я пиздецки рада этому. Считай это моей маленькой местью за потраченное тобой на неё время и за все те слухи, что она распускала. Но если ты всё ещё так сильно хочешь потратиться и сделать что-то приятное, — Цзин Юань переводит на Мэй насторожённый взгляд, и эти черти в её тихом небесном омуте пожирают душу по крупицам, — то угости нас троих выпивкой и этого окажется более чем достаточно. Этот вечер располагает на что-нибудь качественнее того пойла со стола. — Тебе виски перед выходом из дома и вина в раздевалке не хватило? Серьёзно?! А говорила, что пить не будешь. — Дань Хэн с удивлением смотрит в эти бесстыжие глаза и обезоруживающую улыбку, в которой у Мэй растянуты губы, будто не пыталась только что развести этого парня на бесплатные коктейли. — Да брось, Хэн. Печень не вываливается, мозги на месте, да и я ж не предлагаю расплатиться натурой, так как вряд ли парнише хватит выдержки на нас всех и он не сдохнет к середине процесса от усталости и спермотоксикоза, — её рот тут же кривится под звонкое возмущение Цзин Юаня, крайне недовольного отсутствием обстоятельств для более жаркой ночки. — Без обид, Юань, но больше двоих сразу не потянешь. — А вдруг?! — Даже не думай. Сплюнь, — Мэй пятится назад, явно мечтая оказаться от него подальше и коря себя за жирнющий намёк на выпить за чужой счёт. — Поэтому ты мне импонируешь больше этого ебанько. Без обид, но тут ты просчитался, — хмыкнув, Блэйд перебивает залихватский смех и склоняет голову набок. — Не слезешь живьём, пока не опустошишь кошелёк, да? Ты только дюже не увлекайся: Юань ещё нужен команде. Без него мы даже в тройку лидеров в межсезонье не попадём. Поэтому помягче с ним будь. По возможности. — Да мне вообще ничего от него не надо, да и вообще… Чего это вы ко мне прицепились? Я вам тут не цирк, — Дань Хэн понимает одно: Мэй вновь начинает выходить из себя, и виной всему либо по-прежнему играющий в крови виноградной косточкой под языком алкоголь, либо наличие рядом с ней Цзин Юаня и всей этой ситуации с Фу Сюань в целом, из-за которой на лицо придётся выливать больше тональника, чтобы прикрыть боевой раскрас. Приходится сжать её плечи и скользнуть ниже, под рёбра, с лёгкой щекоткой. Её выгибает с визгом: такое она не любит и может задать трёпку. — Ах ты!.. Паразит! Я тебе сейчас жопу за такое надеру! — Фу, как грубо, — приходится увернуться от стремительного летевшего со скоростью света шлепка, перехватить запястье и в знаке капитуляции поднять руки вверх, держа их перед собой и давая понять, что драться не собирается. Эта ночь и так полна кровищи, хватит и бутафории, пока не пролилась реальная. — Но тебе ведь полегчало? Значит что-то я делаю правильно. Мэй не отвечает. Лишь бормочет себе под нос ругательства, сжимая меж губами сигарету, тлеющую на кончике слабым огоньком, отчего пространство вокруг наполняется дымом, вдыхая который в свои лёгкие Дань Хэн впервые за всё время чувствует себя действительно в своей тарелке — на своём месте, в кругу близких по духу людей, рядом с которыми квадратные метры не кажутся тесными и неуютными. От них не хочется спрятаться, зарывая голову в песок по шею, убежать без оглядки и без воспоминаний о каждом из них. Такие разные, но в то же время такие схожи. Такие странные, будто бы недопонятые, каким-то образом сейчас связанные чередой нелепых случайностей, подтолкнувших друг к другу через десять рукопожатий, вечеринок, сменивших их попоек, закрывших в одной точке: курилке, где недавно лилась кровь и решалось количество синяков на теле. А у кого-то даже состоялся романтичный вечер, судя по развеселившемуся Цзин Юаню, нашедшему под скамьёй начатую упаковку ультратонких презервативов. По закатывающему глаза Блэйду, которому весь этот мир уже абсолютно понятен и удивляться нечему, и по презрительному выражению лица Мэй, в глазах которой между строк читается голосом строгой учительницы «брось бяку, душегуб», Дань Хэн точно и абсолютно чувствует себя живым и даже капельку счастливым и довольным этой жизнью. Это затем, минут пятнадцать уютной тишины спустя, начинается самый настоящий дурдом, участвовать в котором приходится чисто за компанию, а не потому что никакого выбора не было изначально, и этот праздничный, подходивший к логическому завершению вечер даже можно назвать прощанием с отвратительным октябрём, оставившим отпечаток на нервной системе. Идея пойти в клуб и выпить что-то нормальное, воспринятая поначалу в штыки и чуть не начавшуюся драку, после мозгового штурма не кажется дикой спустя двадцать минут, тратится которое на пускание единственной сигареты по кругу, игнорирование шутки про непрямой поцелуй и обмен слюнями от Юньли, присоединившейся только ради бесплатной езды на ушах Блэйда и вымогательства ключей от его машины. Потому что надо развести пьяный отряд подружек по домам, а кроме неё некому взять на себя такую ответственность. Красная Ауди, припаркованная неподалёку на стоянке, мигает фарами при щелчке ключами, стоит баскетболисту потрясти связкой на брелоке перед лицом младшей сестры, казавшейся обиженной и в одном шаге от того, чтобы устроить скандал, чего точно нельзя никак допустить. Одного уже хватило, ведь иначе грела бы сейчас собственная постель, а не огонь от зажигалки и россказни Цзин Юаня про свою зажравшуюся кошку. Дань Хэн знает о Юньли мало: лишь то, что она учится на первом курсе на дизайнера интерьера, подрабатывает администратором в тату-салоне, славится дурным характером, питает ненависть к алкоголю и имеет поразительное свойство добиваться своего щенячьими глазками и надутыми губами на манер ребёнка, пользующегося тактикой манипуляций взрослыми людьми за счёт миловидности и с виду отсутствия дурных намерений. И действие длится до того момента, как откроется рот и из него не посыплятся такие речи, от которых завянут уши в первые секунды и всё желание помогать отпадёт. Пинка дать и отправить подальше было бы проще, не владей эта студентка ультразвуковыми воплями. — Поцарапаешь — больше ничего, кроме пиздюлей, от меня не получишь, вымогательница, — ключи всё же оказываются в тонкой девчачьей руке, обтянутой кожаной перчаткой без пальцев, как у женщины-кошки, после клятвенных заверений, что ничего с машиной не случится и он зря переживает за сохранность этой малышки. Блэйд вместо ответа на это ерошит и без того растрёпанные, напоминающие смоль, волосы сестры, а та ластится к прикосновениям, как кошка, подставляясь под тёплые касания рук, сопровождаемые небольшой улыбкой, от которой внутри что-то ломается в который раз за этот вечер. Он обещает быть долгим и интересным. — Да-да, братик, я помню: дверцами не хлопать, газировку на кресла не проливать, свои вещи в салоне не забывать и ворон на дороге не считать, иначе ты оторвёшь мне руки и затолкаешь кое-куда. Знаем, проходили. — Юньли, отстраняясь, закатывает глаза, нетерпеливо запихивая ключи в карман штанов кожаного комбинезона, разворачивается на массивных толстых каблуках и уже готовится уходить, но в какой-то момент передумывает. Секунд тридцать ей хватает обвести взглядом каждого в курилке, в расплавленном золоте радужек под зелёными линзами читается чистое любопытство, и, ощутив это на себе, Дань Хэн покрывается мурашками с осознанием того, что эта девчонка — точная копия Блэйда и в её глазах за целым спектром эмоций можно вычленить подобие одобрения и померещившийся поднятый вверх большой палец. А может, это и не галлюцинация вовсе, а Дань Хэн в здравом уме и крепкой памяти и не не страдает искусственными зрительными образами. Последний вечер десятого месяца года обрушивает на оголённую кожу ключиц порывы холодного ветра, пропитанного запахом опавших листьев, мокрой земли и лёгким намёком на гниющую древесину, кусает за плоть, заставляя съежиться и с тоской вспомнить о забытой на спинке кресла куртке. Небо затянуто тучами, предвещающими дождь, что для Сан-Франциско явление не такое уж редкое. Опять придётся спать под включённый обогреватель, кутаясь в толстовку из-за собственной мерзлявости. В чужой машине тепло и даже приятно находиться, привычно раскинувшись на заднем сиденье, где можно спокойно вместить ещё троих человек и останется местечко на полежать, устроив голову на коленках соседа. Дань Хэн секунд десять наблюдает за препирательством Мэй, передавшей бразды управления собственным авто Блэйду как самому здравомыслящему и трезвому, а Цзин Юань может только закрыть рот и у кого-нибудь культурно отсосать. Чтобы это слышало как минимум трое проходивших мимо студентов, с интересом оглянувшихся на разворачивающуюся делёжку ключей. — Да твою ж мать! Какие ещё отсосы, Мэй?! Ты такого ужасного обо мне мнения?! — возмущённо скрещивает руки на груди Цзин Юань, и на его лице читается настоящая мука. — У меня их две, выражайся конкретнее — мать или мачеха, индюк ты придурочный, — вскинув средний палец и явно сдержавшись, чтобы не сменить траекторию в сторону сморщенного в подобии оскорблённой невинности лица, Мэй с довольной улыбкой передаёт ключи Блэйду, освоившемуся на водительском кресле. — Да и кстати, про брать в рот. На заднем доедешь — не развалишься, а Хэн составит тебе отличную компанию и как медик объяснит, чем горловые приколы полезны. Пока это всё ещё моя машина, то мне и решать, кто куда сядет — хоть на колени, хоть на лицо, хоть на капот. Никакой демократии. Здесь будет только тотальная тирания и полное игнорирование твоих гражданских прав и свобод, Цзин Юань. Или ты резко передумал? Странно, я думала, что ты из тех парней, кто слов на ветер не бросает. Ты мне наврал получается? — Иногда я поражаюсь, какой ты можешь быть стервой. Но есть в этом что-то, что заставляет меня мириться с этим.— Цзин Юаню остаётся только остаться один на один с незавидной участью соседствовать с ним. Дань Хэн с трудом сдерживает смех от всей этой ситуации и даже немного сочувствует этому парню, разглядев в жестах баскетболиста наличие возможного романтического интереса к непробиваемой скале с франко-китайскими корнями, носящем имя Лин Мэй, кто, удобно откинувшись на спинку переднего сиденья, настраивает магнитолу на нужную радиостанцию, насвистывая себе под нос и игнорируя недовольную возню со-капитана с ремнями безопасности, аргументируя это тем, что как на похоронах в её красотке никто ездить не будет. «А если и помирать, то с музыкой». Поразительно, с какой флегматичностью это сказано и сколько наплевательства вложено в эти фразы и взмахи рукой, будто никакой потасовки и пояснения за идентичности не было, а её саму вообще не волнуют ни царапины на лице, ни огромные укусы на шее, налившиеся фиолетовым и бордовым в подобии бескрайнего космоса, нашедшего пристанище за радужными оболочками. В салоне по-прежнему пахнет апельсиновыми отдушками и табаком — безумная концентрация, от которой зудит и хлюпает в носу, к ним добавляется морской бриз одеколона, ментол, винные нотки и малиновый пунш со стола. Колёса плавно скользят по идеально ровному асфальту, урчание двигателя теряется в перманентном шуме снаружи от прохожих, прячущихся ряжеными во всех возможных существ под зонтами и козырьками зданий, и внутри собственной души, где одновременно со странным спокойствием разливается густой смолой растерянность. Виной тому — не выработавшийся до конца иммунитет к теплу сразу от нескольких человек, находящихся в контактной зоне. Сдвинешь руку на миллиметр влево — коснёшься бедра Цзин Юаня, чьи ноги расставлены широко по привычке и почти упираются в спинку водительского кресла, и Дань Хэну от жара чужого тела вблизи слегка не по себе. Непривычно. Спереди же на коробке передач рука Блэйда переключает скорости, маневрируя транспортным средством в потоке других таких же автомобилей, и взгляд ненароком цепляется за выступающие под кожей знакомые венки, перекатывающиеся мышцы, скользит на бёдра Мэй, обтянутые плотной тканью защитных шорт под платьем, державшемся на теле за счёт воротника и завязок по бокам, вившихся до груди, вздымающейся в такт дыхания. За такое мысленно прилетает пощёчина несколько раз, возводится среди всех прочих на первое место постулат «Не пялиться на друзей при всей присущей залипательности — это неприлично и можно получить в глаз и по заднице», и заталкивается на дальнюю полку, где им самое место. Не вовремя проснувшееся желание просто смотреть на что-то прекрасное толкает на глупости, а потому нужно найти другой способ накормить вышедших на прогулку демонов. Сан-Франциско по вечерам — это эстетика, проносящаяся перед глазами размытым засвеченным серебристыми огнями пятном. Дань Хэн прижимается лениво к стеклу лбом, прислушиваясь к еле различимым разговорам вполголоса спереди, но сразу откидывает подальше идею понять хоть что-то из болтовни про какие-то броски и шаги. Спорт — не самая сильная сторона, хорошо и досконально понимаемая, кроме шахмат с пятью наградами с общешкольных турниров и худо-бедно литрбола. И то последнее просто от скуки и попыток куда-то себя деть и найти хоть в чём-то способ забыться после ссор с родителями и родственниками, якобы обеспокоенными благополучием племянника. В гробу он эту мнимую заботу и вшивое любопытство видал! «Мы же ведь как лучше хотим! Не нужно воспринимать всё в штыки и огрызаться, неблагодарный щенок!» Ничего бы этого всего не было: ни ругани, ни ссор, вынесенных наружу, не будь темы всё такими же щепетильными и тонкими, а терпение шатким, доведённым до предела возможностей всё той же настойчивой ездой по ушам. Не та одежда (слишком много клетки и принта — слишком блеклое и не статусное), не те предпочтения (музыка — старьё, книги — недостаточно поучительны и духовны), не те друзья (эта девчонка недостаточно хороша для тебя, или она окунет в разврат и выбросит, наигравшись, спустя время), не те оценки — надо стараться лучше и быть как Дань Фэн во всём, что касается быта, привычек и житья. Слиться с массовкой, становясь точной копией идеального кузена, о чьих скелетах в шкафу не знают родители и родственники, закрывая глаза на косяки, словно их не существует, а всех собак можно легко спустить на племянника. Дань Хэн ведь железный. Дань Хэн ведь терпила. Дань Хэн ведь выдержит давление и точно не сломается, как бы не так. Об этом даже думать тошнотворно и болезненно, словно где-то внутри долбит отбойным молотком под музыкальные биты из магнитолы одновременно с подкатившим к горлу комком в качестве удушающей какофонии вкупе с жаром, ледяным потом по шее под рубашкой и фоновым шумом в черепной коробке, словно весь мир не его совсем, а Дань Хэн в этом всём чужой и заслуживает умереть до вступления в «Клуб двадцать семь», не выдержав этого давления. Три. Два. Один. Один. Два. Три. Вдох-выдох. Спёртый воздух застревает там же, где заканчивается граница терпения и начинаются охваченные тремором пальцы, вцепившиеся в красную кожу обивки сидений, спереди по которому собственная нога еле слышно отбивает ритм носком ботинка. Сдавленность в груди сменяется беспокойством, следом за которым после приступа удушья приходит волна тяжёлого, врезающегося на бешеной скорости, облегчения. Непонятного, странного ощущения размазанности по сидению многотонной толщей собственной слабостью и теми самыми вредными мыслями о вязком прошлом, странным настоящим и туманным будущим. Не думать об этом. Не стоит. Оно того не стоит. Голоса сбоку и спереди врываются в ушные раковины с треском костра и разливаются по салону вместе с волнами обогревателя и одновременно с перекрытыми голосом исполнителя женскими стонами, вроде, Мадонны. В себя придя и выдохнув сквозь плотно сомкнутые губы и прикрыв веки, Дань Хэн всё же уделяет внимание разговору без лишних мыслей и переводит взгляд в сторону лобового стекла на разлетающиеся по влажному асфальту блики фар. Блэйд говорит еле слышно про игру с «Дикими котами», ругаясь на их капитана за грязный стиль и кривые подачи, ему тихо вторит Цзин Юань, заметно расслабившийся с момента спора из-за ключей и теперь вбрасывающий что-то про более выигрышные стратегии на следующий сезон. Мэй изредка включается в разговор, разбавляя атмосферу в салоне руганью на местных дамочек, урвавших первенство из-под носа Кафки только потому что судья слепые и хотят много денег в карман. А Кафка не хочет платить за победу финансами — капитан чирлидерш планирует порвать всех умениями и программой. Неудивительно. Спорт — всегда дорого и не для всех будет в прибыль. Кому-то придётся терпеть убытки и сверкать на пьедестале с пустым кошельком и сырой программой, а кто-то считает себя выше этого, ставя на честность и собственные силы, но проигрывают, держась на четвёртом месте в турнирной таблице лишь потому, что тогда начнётся скандал, не выгодный ни одной из сторон. — Нам уже, если честно, без разницы, что показывать судьям. Хоть голышом, хоть стриптиз танцевать, хоть помпонами потрясти и уйти, — повторяет Мэй, отодвигая стекло и доставая сигарету, очередную за сегодня, подносит к губам, но не поджигает: это даёт ей мнимое спокойствие — проверено на себе. — Даже если мы с девочками скинемся и заплатим нужным людям, никакую победу всё равно нам не дадут. Колледж всегда будет ниже Университета в Лиге, вспомни, Блэйд, сколько раз и нас, и вас, баскетболистов, оставляли в заднице не только из-за грязной игры. А если уж такое чудо вдруг случится, то неадекватные болельщики растерзают нас после. Типа, как так уник не чемпионы, а вшивому колледжу все лавры, а? Зла не хватает на разгребание этого дерьма, заваренного Уитлоком. «Вы ж гибкие, только жопами потрясите и юбки покороче наденьте, чтобы судьи шеи сломали и нарисовали команде красивые циферки», бла-бла-бла… — её голос напоминает дедовское кривляние, схожее с речью физкультурника, по совместительству тренера. — А потом ещё и орёт на нас, кобель пердунчатый. Будто не видит очевидного. Маразматик! — Успокойся, Лин, сейчас всем хуёво, а вот с кобелём ты верно подметила. От него корвалолом и перегаром за милю несёт, — развеселившись от сказанного ею, Блэйд переводит взгляд в зеркало заднего вида, задерживаясь там, ловит в отражении широкую улыбку Дань Хэна, посылая ответную, и стискивает колено чирлидерши своей большой ладонью. Дань Хэн нисколечко не завидует, чувствуя кожей витавший в воздухе чужой настрой и обоснованное желание напиться в дребезги. Иногда в пьяную голову приходит что-то разумное, и все надеются, что так будет и сейчас. — У него семь пятниц на неделе и новый виновник, кроме него самого, кисунь. Вот тебе нервные клетки в кайф тратить на старика-кровопийцу? Поберегла бы ты себя, не железная же.— Цзин Юань рукой тянется вперёд по направлению к плечу, видимо желая стиснуть в подобии поддержки, но Мэй всем телом кричит, что сейчас полетят пух и перья у одного человека. Которому давно пора на пенсию, а ему, вот этому парню, потребуется вставная челюсть. — Нос ему дверью надо прищемить. Старая калоша, ходит только и квакает не по делу, а все должны страдать, — дёрнув плечами, Мэй наконец-то затягивается, и этот низкий звук, сорвавшийся с этих губ, почему-то напоминает стон. — После выпуска подарю ему путёвку прямым рейсом в дурдом, если Цифер раньше вновь не обчистит его кладовку. — Погоди-ка, Мэй, — Дань Хэн напрягается, мысленно закатывая глаза, но не удивляясь выходкам шабутной чирлидерши, напоминающей некоторыми замашками и телосложением дворовую кошку. Уши и хвост приставить к голове и не отличишь. — В смысле «вновь не обчистит его кладовку»? Она уже проворачивала такое и не попалась? Хотя чему тут удивляться, если речь идёт об этой студентке, о чьих навыках залезть в любую дыру, найти не находимое и не попасться ни разу на глаза жертве ловких пальчиков с золотым миндалевидным маникюром не знает только слепой, глухой и не отличающийся крепкой памятью тренер, ставший идеальной мишенью коварной кошка-девочки. — А то! — горделиво вскинув голову, Мэй улыбается уже более расслабленно. — Засранка искала наш журнал с результатами тренировок, а обнаружила в шкафу Уитлока за коллекцией корвалола игральные карты, просроченный коньяк и выпуск «Playboy» аж две тысячи шестого года в двух экземплярах. И кое-что из этого она культурно «одолжила». — Журнал спиздила, что ли? — Так тошно, Юань. Всё равно он лежал под грудой всякого хлама, а так хоть пригодится в хозяйстве, — и на недоумённый взгляд Дань Хэна, кому и с какой целью мог пригодиться такой хлам, поясняет: — У нас Цифер всякое винтажное и ретро-барахло собирает в коллекцию. Поэтому всё, что подходит под это описание и имеет хоть какой-то внешний вид на уровне «не насрано» тащите Цифер, пока Цифер не прикарманила это первой и оставила вас хотя бы в носках. — А Уитлока ей не завернуть? Он старый, много повидал, как раз что-нибудь ещё можно из него вытрясти, — Дань Хэн предлагает это в шутку, заранее зная, что вряд ли Цифер будет приятно иметь дело с этим стариком после выпуска, да и кроме как в дом престарелых его не сдашь и денег не выручишь. — С него, кроме песка и пыли, поиметь ничего нельзя. А вот нас он ещё поимеет, если мы продуем «Диким котам». — Забудь ты о драных кошках, Блэйд. «Драконы» не окажутся ниже третьего места, уж поверь мне. — Тебе это твои карты говорят, Лин? — Нет, я просто знаю, что они лохи позорные и вам не ровня, даже если вы выйдете полным составом, накуренные и пьяные. — Ты такого хорошего о нас мнения, Мэй, я прямо-таки растроган до глубины души, — Цзин Юань улыбается, пытаясь всё-таки подлезть под женскую руку, по которой получает сам незамедлительно. — Ай, ты чего дерёшься?! — Руки при себе держи, а-то оторву и нечем будет наяривать на мой светлый образ, извращуга. — Мэй трясёт кулаком перед его лицом и выкручивает радио на полную громкость, прерывая поток возмущений со-капитана «это было один раз», ненужный ей совсем. Она явно настроена серьёзно игнорировать этого парня как в тех самых сериалах, где таким образом главные героини пытаются строить из себя неприступных крепостей, которые рано или поздно падут под рыцарским натиском. Причём последнее, сказанное ей, баскетболист почему-то не отрицает и не собирается: угрюмо молчит, зыркая на профиль из-под шторки светлых волос, будто таким образом заберётся под кожу и затронет лёд в сердце. Ничем не пронять. Можно только догадываться, отчего так настроена категорически и почему всякий раз кривится, словно общение с Цзин Юанем приносит физическую боль или ту, когда смотришь в кошелёк и видишь там пустоту, поющую романсы финансовой безграмотностью. Подобные вопросы его даже тут настигают и в покое не оставляют. Вспоминается поломанная машина в гараже, требующая срочного ремонта стоимостью куда выше, чем полгода назад, — шесть месяцев наследство от покойного деда пахло новеньким маслом и радовало глаз обивкой, чтобы сейчас вот так оставаться не у дел и тухнуть под брезентом. Выставленный счёт за коммуналку маячит тоже на горизонте где-то между забиванием едой собственного холодильника, одеждой на зимний сезон для себя и для Байлу, потому что мать вряд ли купит то, что порадует её, личные расходы на сигареты и ежемесячная платёжка за интернет. Чёрт бы побрал это всё. Будь его воля, Дань Хэн бы давно выбрал тёплое море, шалаш с вентиляцией в виде щелей и без благ цивилизации из-за банальной дешевизны и отсутствия родни на квадратном километре. В голове сидит решение накопить побольше, завалить себя подработкой, или в крайнем случае продержаться в Сан-Франциско и перебраться позже в Бруклин или на Манхэттен, куда ноги родительские не ступят и под дулом пистолета. Никто не подарит на Рождество открытку, не поздравит с Днём Рождения и не пригласит на День благодарения, а Дань Хэн не слишком ищет повод контактировать с родителями, опираясь на принцип «Меньше народа — больше кислорода», но тот маленький ребёнок в глубине души, зарытый под кожу, ещё на что-то глупо надеется. На какое-то тепло, хоть кроху, от какой ни горячо, ни холодно — в настоящем никак. В настоящем Блэйд паркует машину на стоянке у клуба, золотисто-розовая вывеска которого слегка расплывается от тряски и плывёт, складывая витые причудливые буквы в «Oasis», не дающие конкретики. Клуб как клуб, непримечательный с виду, но внутри что-то беспокойно зудит и скребётся, стоит только порог переступить и очутиться внутри, пока Цзин Юань решает вопрос с охраной. Шелест купюр, исчезающих в карманах секьюрити, кажется громким, а улыбки не тянут на дружелюбные. Словно на казнь отправляют. И как в воду глядел. Яркая полоска света ударяет по глазам, стоит очутиться внутри и окунуться в атмосферу, далёкую от праведной, где правильное и неправильное сливаются в один едкий сгусток, засосавший под ложечкой вместе с азартом, скользнувшим по вене огненной дорожкой и по позвонкам куда-то вниз, прострелив поясничные ямки сладкой, приятной дрожью. Ибо от одного вида полуобнажённых тел, какие из-за освещения напоминают покрытых слоем блёсток силуэтов, вертящихся вокруг шеста под музыку, из мыслей пропадает какое-либо желание сбегать, поджав хвост трусливым псом, разбудив спящее на печи любопытство и порыв потрогать. Пощупать. Ощутить каждой клеткой то, что так почему-то нравится посетителям злачных мест вроде этого. Оказавшегося гей-клубом, ну кто бы, блядь, сомневался, что Блэйд выберет что-то более культурное, однако чертовски подходящее себе по подобию. Надо не забыть сказать ему «спасибо», а перед Цзин Юанем извиниться за подзатыльник и все плохие мысли в его адрес. Иногда чьи-то проёбы могут оказаться крайне полезными. Сквозь плотную толпу посетителей, столпившихся у сцены, Дань Хэн угадывает разгуливающих по залу грациозной походкой от бедра официанток, на головах которых — шляпки цилиндрической формы, напоминающие стимпанковские: с шестерёнками, безумно дорогие, но идеально подходящие под кружевные топы, выделяющие груди не столько благодаря подкладкам, сколько кожаным подтяжкам-лямкам, сидящим на красивых телах плотно. А вкупе с чёрными классическими брюками это до безобразия прекрасное зрелище, до давки слюнями, собравшимися во рту. Почему это напоминает костюмы для ролевых игр, достойные Браззерса или чего-то подобного? И с какого хрена в голове вообще рождаются такие некультурные мысли? Вдохнуть. Выдохнуть. Расслабиться. Это не так трудно, как кажется. Самое время шлёпнуть себя по щекам и напомнить, ради чего всё это затевалось. Ради выпивки, а не найти себе очередное приключение на задницу. Дань Хэна от прыжка в пропасть удерживает только наличие Блэйда, перед которым не хочется выглядеть уж совсем полным придурком; уверенно лавирующего сквозь плотные скопления тел и пробирающегося к барной стойке, где их уже ожидает Цзин Юань, и ничего другого не остаётся, кроме как следовать за ним, держась ближе и почти прижимаясь плечом к чужому плечу, кажущемуся через слои одежды вулканически горячим. И музыка, как назло, не способствует ходу мыслей в приличное русло. Дань Хэн прекрасно знает перевод и куда всё катится. В какое-то адское местечко в котёл к самому правителю людскими пороками. Осведомлён, что это хит сезона: «Суй мне в рот, положи на лицо, запихивай куда хочешь», под мощные, прошившие тело, биты и тяжёлый бас которого танцпол приходит в движение молниеносно, выталкивая резко в нужном направлении, отчего, путаясь в ногах и ощущая себя отставшим от стада оленем, Дань Хэн вываливается к барной стойке и приземляется на услужливо пододвинутый стул. — С-спасибо. — На отдышку требуется секунд тридцать, двадцать из которых тратится на похлопывание себя по карманам в поисках телефона и бумажника, а то ведь в такой толпе можно легко остаться и без вышеперечисленного, и без штанов. — Я не знал, что вы все будете, а потому всего понемножку заказал: Кровавую Мэри, Голубую лагуну, Опухоль мозга, Секс на пляже, ну и по мелочи, чтоб горло смочить, — начинает перечислять Цзин Юань, в то время как бармен расставляет ровной линией стопки, края которых горят синим пламенем, а содержимое по цвету имеет приятный зелёный оттенок. — Кисуня попросила абсент, заказала около половины бара и тут же ускакала танцевать свои танцульки. — Баскетболист кривится, как при зубной боли, явно больше жалея о потраченных нервах, чем о деньгах на шуструю особу. — Даже спасибо не сказала, ведьма. — Ты ж сам согласился угостить, никто за язык тебя говорить «да» не тянул. Мог бы и отказаться, как ты обычно делаешь, и не кормить пустыми обещаниями. Так нервы целее были бы, — Блэйд, лениво потягивая самбуку из снифтера, толкает друга в плечо и с трудом сдерживает смех от чужого взгляда, направленного на танцпол, где в противоположной части клуба на шесте, подобно заправской стриптизёрше, вытворяет головокружительные во всех смыслах па вышеупомянутая причина потери верного хода мыслительной деятельности. — Что такое? Соображалка вообще не работает? — Да иди ты на хуй, Блэйд, и без того на душе паршиво, — качнув головой, Цзин Юань, к удивлению молча наблюдающего за разговором Дань Хэна, рефлекторно напрягшегося при упоминании Мэй, утыкается лицом в сложенные локти на стойке и раздражённо стонет. — Нравится мне эта ведьма, довольны? С десятого класса как впомидорился по самое не балуй, ну так всё — пиздец. — Пиздец, да, Юань, — Блэйд салютует правой рукой с недопитой самбукой. На несколько секунд кажется, будто в глазах капитана скука и ничего человеческого, но если приглядеться как следует, то меж ликорисовых разводов в радужках читается кроха сочувствия ближнему. — Пиздец, что ты в этом признался сам себе вот только что, а я с самого начала понял твой диагноз влюблённого по уши придурка. — Теперь уже я задаюсь вопросом: как я до сих пор тебя терплю и мы не дали друг другу… — В рот? — По ебалу твоему довольному, Блэйд, чтоб ты всякую хрень не нёс. А Дань Хэну кажется всё это немного бредом сумасшедшего с необходимостью остановить эту планету: он сойдёт, разложит всё вышесказанное по полочкам, проанализирует и вернётся обратно в лучше случае. В худшем — в невесомости философствовать на темы Вселенского масштаба проще. Но затем сквозь горьковато-сладкий привкус пина-колады проклёвываются ростки понимания причин такого странного поведения и переключения баскетболиста в её присутствии. Эти взгляды побитого пса, тычки то в плечо, то в бок, отданная безвозмездно футболка, попытки вызвать ревность, заигрывать с его стороны и шутить на грани абсурда — всё это ничто иное как способы заставить Мэй обратить на него внимания и проникнуться симпатией, обернувшиеся полной катастрофой. Кроме закатывания глаз и недовольства подобными жестами, это ничем не отзывается. Он знает свою подругу и знает то, какой злопамятной Лин может быть: долго копит в себе негатив, выплёскивает от случая к случаю и прощает лишь тогда, когда это нужно ей самой, и может пройти десять лет на окончательное затухание вулкана. В эту драму Дань Хэн не влезает из простого принципа: Мэй — девочка взрослая, набившая все шишки самостоятельно, и лучше позволить ей самой расставить точки над «i» и понять, что в первую очередь важно: она сама, со своими загонами и требующими решения проблемами, и вписываются ли на данный момент в картину алкогольно-табачного бисексуального мира «отношения» с бывшим, вроде, другом, а вроде, как чирлидерша привычно скажет, «флаг ему в руки, ветер в задницу и пусть пиздует к пираньям в бассейн этот раб своего зажравшегося либидо». И вот как её понять? Как разобраться в чужих взаимоотношениях, застрявших где-то посередине бурлящей реки, где на одном конце — непрошибаемое титаническое спокойствие, колкие фразы и льдина на месте сердца, а с противоположного берега красными флагами об опасности орёт сиреной о кончившихся вариантах человек, едва не бьющийся лбом о красное дерево, пребывая ещё не на совсем грани отчаяния, но уже будто находится в шаге от прыжка без парашюта с Везувия. — Поговори с ней, — остаётся посоветовать только это. И забавно, что слова через рот у Дань Хэна никогда нормально не получаются, а он с таким видом об этом говорит, будто судьбу целого мира решает. Выходит криво, косо, по-разному ужасно и никак к делу не относятся. — Велик риск того, что слушать тебя не станут ни с первого раза, ни с пятого, и может быть даже ты получишь чем-то тяжёлым и оглохнешь на одно ухо… Цзин Юань мрачнеет, поджимая губы. Всё это ему не нравится, а вся надежда на продуктивность тает на глазах мороженым под лучами палящего солнца Гавайи. — Не убьёт она же тебя. Так, может, чуть-чуть покалечит, но ты ж привычный уже. Синяки, вон, ещё не до конца сошли, — добавляет Блэйд, рассматривая плавающий лимон на дне подо льдом в стакане, пока Цзин Юань на чистых рефлексах прикрывает рукой шею, на смуглой коже которой видны следы зубов, смахивающих на человеческие. — Выбери удачный момент и поговори. Нормально поговори, Цзин Юань, словами через рот и вживую, а не как в твоём духе: в три часа ночи написать «Привет, сексуалка, давай посексим?» и скинуть нюдсы. — Эй, я же не совсем дурак, не надо мне тут, — с губ Цзин Юаня срывается нервный смешок, и глаза странно бегают, а Дань Хэну два плюс два складывать не надо, чтобы получить ответ, повисший в воздухе. — Без сексуалки всё же лучше было бы, да? — Мэй это не оценит, какой бы харизмой ты не обладал. — Дань Хэн не выдерживает — смеётся, чудом рукой не опрокидывая стакан с коктейлем со стойки. Всё это до ужаса веселит и забавляет, и при этом это настолько с непривычки странно, как в сюрреалистичном кино, где ситуации не вписываются в родной единый ритм и заставляют задумываться о наличии собственной адекватности. — Что-что я не оценю? Вы открыли кружок сплетниц без меня? Какие вы, однако, скрытные сучки, мальчики. Мэй появляется неожиданно, как сентябрьский снег или как явление Спасителя народу. Самое время бы кое-кому напрячься: неизвестно, сколько было услышано ею и принято в расчёт, и в каком состоянии находится тело, что, слегка пошатываясь на десятидюймовых шпильках, благодаря которым они теперь с Цзин Юанем одного роста, забирается на высокий стул, занимая место между баскетболистами. Сказанное ею, естественно, воспринимается в шутку, да и сама Лин улыбается и сияет начищенным чайником, единственная задача которого выползать с антресолей по большим праздникам на стол только чтобы покрасоваться перед подвыпившими гостями. И непонятно, что вызывает радости больше: возможность натанцеваться, сливаясь с толпой, облепившей со всех сторон плотным кольцом из разгорячённых тел, или взбираясь на шест, повышая градус снаружи, или пересиливший всё остальное шанс напиться за чужой счёт и разжечь огонь внутри попаданием в организм алкоголя и химии. — Да мы так это, о своём баскетбольном болтаем, кисунь.— Сквозь стиснутые зубы выдыхает Цзин Юань. — Я всё же внесу тебя в список пиздаболов красной ручкой. — Мэй улыбается, краем глаза наблюдая за происходящим на танцполе и делая вид, будто на слово верит. Наверное. Тяжело догадаться о таких вещах, когда человек прячет лицо за шторкой чёлки и уделяет всё внимание выпивке: самбука, не успевшая заскучать, оказывается перехвачена тонкой рукой и выпита залпом за несколько секунд, как и все те шоты, расставленные ровным рядом, пустеют, смакуются на языке и отпечатываются дымкой в глазах под длинными ресницами. Какая же Мэй всё-таки неугомонная засранка… Глядя на мнущегося робким школьником на первом свидании Цзин Юаня, чьи глаза продолжают бегать из угла в угол мышами на амфетаминах, а количество виски, налитого щедрым барменом, исчезает из стопок со сверхзвуковой, Дань Хэн ощущает странное послевкусие сегодняшнего вечера. Этот человек перед ним сейчас воспринимается без своего привычного амплуа Казановы совсем иначе, нежели тем спортсменом, благодаря которому спрос на плохих парней в стенах колледжа растёт с каждым годом, а большинство девчонок мечтают оказаться у него в койке только чтобы хвастаться перед подружками. Мол, смотрите, я трахалась с самим со-капитаном баскетболистов, кто уже вовсю гуляет с другой, в то время как ход мыслей в его наполненной бешеными тараканами голове вертится вокруг одной конкретной девушки. Прямо сейчас вновь ускользнувшей на танцпол, предварительно склонившись к Дань Хэну, отчего в поле зрения оказывается орнамент татуировки на предплечье, а в нос врезается стойким коктейлем цитрусы и абсента, отпечатывается под языком лезвием и напряжением в теле. — Повеселись, дорогуша. Я постараюсь отвлечь Юаня, так что оседлай уже этого бычка и отпусти себя. — Мэй шепчет, сжимая плечи и впиваясь ногтями под кожу, будто иглами. — Блядство, Мэй, вот вечно ты всё опошляешь. Я о таком не думал даже… — ход мыслей её вполне понятен и весьма красноречив: катится в горизонтальную плоскость от развязанного алкоголем языка. Щёки наливаются скользким противным жаром, а где-то в самом низу всё сворачивается в тугую спираль, мешая волнение, беспокойство и нервы в термоядерный коктейль Молотова. Лин его когда-нибудь убьёт, а Блэйд и все те чувства к нему добьют и похоронят заживо в безымянной могиле таких же идиотов, попавшихся в сети капитана баскетболистов. — О-о-о, я уверена, ты скажешь мне спасибо, и даже не думай врать мне. Я тебя восемнадцать лет знаю и даю тебе замечательную возможность раскрасить серость жизни яркими красками. Горловые приколы, Хэн, — Мэй хмыкает, хлопая его по плечу в качестве своеобразной поддержки, от которой действительно становится легче — эффект плацебо, и переводит взгляд с прыгающими в нём чертями на Цзин Юаня, словно сидевшего на пороховой бочке, какая через секунду взорвётся. — Выйдем покурим. Потолкуем о жизни, Юань. Его дважды просить не нужно. Ещё чуть-чуть и точно завиляет невидимым хвостом, что вкупе с сияющим лицом, озарённым искренней улыбкой, напоминает собаку, спустя тысячу лет верной и преданной службы заслужившую похвалу и сахарную косточку. Забавно наблюдать, как баскетболист рядом с ней превращается из ведущего осознанного парня в ведомого мальчишку, бросающегося с головой в самое пекло василькового омута, наполненного под завязку чертями и ведьмами, что выталкивают из-за стойки и ведут к чёрному ходу, где есть специально отведённое место для курения. А за самого себя как-то грустно и невкусно. Сквозь приглушённый полумрак Дань Хэн узнаёт в полуметре от себя тёмно-синие с отливом в красный на концах волосы, собранные в подобие пучка, растрепавшегося за весь вечер, отчего пряди свисают с лица, лезут в глаза и едва не тонут в самбуке, которую Блэйд тянет лениво, будто нехотя, смакует, и эта картина отзывается под сердцем гулкой трескотней сверчков и пением цикад. Всё сложно, а вроде бы предельно ясно лишь на пятьдесят процентов: хотеть целовать и касаться — нормально, взаимно, но не все точки расставлены над «i», не всё прояснено до конца и имеют место быть те многочисленные вопросы «А что дальше?», «Что всё-таки между нами?», однако в приоритете лишь один конкретный и насущный, волнующий сильнее первых двух. Всё дело в алкоголе или это взаимное, искренне желание быть ближе друг к другу, идущее от сердца, а не градуса? Как и на той самой вечеринке, страшно смотреть прямо на баскетболиста. Взгляд устремляется в стакан, цепляется за сиротливо плавающие на дне кусочки фруктов, напоминающие пережёванные мозговые оболочки, не желающие напрягаться и обрабатывать информацию как им положено. И оттого сильное желание сбежать на танцпол и слиться с толпой, тем самым упустив предоставленную подругой возможность ответить на вопросы и действительно замечательно провести время с нравящимся человеком. Страшно взглянуть в лицо и увидеть там отсутствие теплоты и ту самую черноту безразличия, пугающую сильнее отцовского ремня и незачёта по большинству дисциплин. Страшно вновь заглянуть в подёрнутые алкогольной дымкой глаза, пропасть в улыбке обладателя этих мягких прядей, кто прямо сейчас пьёт шестую по счёту самбуку и тоже нервничает не меньше, видимо, стараясь найти среди толстых стеклянных граней стакана сакральный смысл и то самое точное названия чувства, когда рядом с человеком приятно просто молчать. Так продолжаться больше не может. Дань Хэн вовсе не святой: не девственный праведник, видевший обнажёнку только в журналах для взрослых, но ничего с собой поделать не может, краснея по-глупому и пряча лицо в стакане, словно это поможет от Блэйда спрятаться и оттянуть неизбежное. — Итак, — собственный голос звучит будто отдалённо и хрипло, напоминая карканье вороны перед смертью от лап лисицы, но тянуть больше нет сил и желания, — между нами всё сложно, да? Или как? Не то чтобы я против того, что между нами происходило, но хотелось бы всё прояснить, Блэйд. Его имя взрывается на языке всплеском приторной кислятины. Блэйд как яд, что разъедает мягкие внутренности и при неправильной нейтрализации воздействует ещё более губительно, чем прежде. Ещё и смотрит так, что прошибает жаром, вызванным вовсе не процентным содержанием алкоголя в стакане, перекинувшегося в кровь. — Ты прав. Поговорить не мешает, — наконец, баскетболист подаёт голос, и в нём нет ничего тёмного и грубого. Только деланое спокойствие, разбивающееся об острые скалы реальности. — На самом деле, ты мне, ну, типа, нравишься. В голову прилетает заряд картечью, словно вышедшая из-под контроля галлюцинация. Что угодно, только не правда, выстрелившая в лицо пробкой из бутылки, какую бармен, безмолвной тенью разливая напитки посетителям клуба, открывает с громким хлопком, отчего в воздухе заметен белёсый дымок и характерный кисловатый запах наполняет пазухи носа. Дань Хэн в таком же предвкушении, как и в тихом ужасе от услышанного. Лёгкие, по ощущениям, схлопываются на вдохе, остаётся лишь приоткрыть рот и смотреть во все глаза на это спокойствие, пройтись по изгибу губ, приподнятых в слабой улыбке человека, только что выпалившего признание в чувствах с лёгкостью передачи мяча над головой, проделанной за три года игры в сборной колледжа сотни раз, в то время как внутри всё сжимается в тугую спираль. — Н-нравлюсь?! Я?! — что-то с языка всё же срывается, и это вообще не то, что было нужно. Дань Хэн губы облизывает и сглатывает, ощущая себя редкостным придурком, исправит которого только могила и надпись на надгробии «Здесь похоронен долбоящер без фильтра во рту».— Значит, всё, что ты делал на той вечеринке, было не «расслабиться под алкоголем»? Сквозь проблески натянутого спокойствия всё же можно разглядеть нервную дрожь, бегающие глаза, опущенные вниз — в район ключиц, обнажившихся из-за сползшего ворота этого злоебучего костюма вместо нормальной одежды. — Я бы никогда так не поступил, — Блэйд не лучше: такой же потерянный будто в своих собственных мыслях, плавает на дне, но так отчаянно стремится на поверхность и цепляется за шанс объясниться. — Блять, это реально неловко, знаешь ли, Дань Хэн. Я не силён в этой романтике и подобной ей чуши, да и красивыми словами я разбрасываться не умею, но почему-то сейчас мне хочется сделать это правильнее. — Правильнее, чем ты отсосал мне тогда? — слова срываются с губ быстрее, чем мозг успевает информацию обработать и что-то донести, кроме того, что это было явно лишним, а рука баскетболиста в этот миг оказывается приложена к влажным от слюны губам в очевидном намёке заткнуться, о чём кричат ликорисовые радужки громче пожарной тревоги. — Пиздец, Хэн, ничего не говори больше, пожалуйста, тш-ш-ш, — Дань Хэн ошарашенно смотрит в наполненные спектром самых разных эмоций глаза, в которых читается призыв к терпению как мольба о помощи, и игнорировать это тяжелее, чем осознать раскалённую кожу ладони на своих губах. — Я понимаю, что это было не совсем корректно, но не буду скрывать того, что точно ни о чём не жалею. Блэйд впивается в столешницу пальцами свободной руки до побелевших костяшек. Внутри будто происходит борьба между абстрагироваться, перевести всё в шутку, плюнуть на это всё и сбежать, но шестерёнки, отвечающие за мыслительные процессы в голове, подсказывают, что это будет некрасиво по отношению к собеседнику, тоже не знающему, куда себя от этой липкой неловкости деть. Какой стыд. Какой позор. Их придётся унести с собой в могилу, лишь бы ни одна живая душа не узнала об этой войне миров в собственной черепушке, где воюют несколько государств за кусок вшивого торта и собственного спокойствия. Им и не пахнет здесь вообще. Но вот с другой стороны, становится теплее на месте собственного бьющегося сердца. — Ха, ха-ха, блять, ну и идиоты мы с тобой тогда. Ходили вокруг да около одного и того же столба, а так и не пересеклись, — ладонь исчезает с губ слишком быстро, оставив после себя солоноватый привкус пота. Выдохнув, Дань Хэн, порыву поддавшись, перехватывает чужую ладонь и сжимает пальцы в своих, на что получает всё ещё настороженный взгляд, который прямо сейчас хочется сменить на другой, такой же горячий, как жерло вулкана, куда прямо сейчас летят совесть, всякий стыд и бравада вместе выдержкой. — Не секрет, что ты мне нравишься. И так уже несколько лет точно. И на произошедшее между нами я не злюсь и уж точно не собираюсь строить из себя оскорблённую невинность. Признаю, что всё случилось довольно внезапно и сумбурно, но мне понравилось. Я бы даже повторил как-нибудь. Но на трезвую. Сказать это оказывается легче, чем предполагалось. Небо не упало на землю и не раздавило, едва признание сорвалось с губ, облегчив тот самый затянутый удавкой на шее груз, затягивающий в болотную трясину. На Блэйда теперь можно смотреть без боязни провалиться сквозь трясущийся из-за громкости музыки пол с пришедшим осознанием той самой необходимой взаимности, столкнувшей в конкретной точке. И, чёрт, как же, оказывается, приятно видеть такой же рухнувший груз сомнений с чужих широких плеч, за которыми всё также хочется спрятаться, как за каменной стеной, потому что кажутся надёжными и крепкими, как мрамор, в чьих силах спрятать от невзгод этого мира и дать понять: ты не один такой, кто сомневается, боится и робко надеется на взаимность. И это нормально. Также нормально, как не отрывать глаз от знакомого лица с еле заметными родинками, вылизывая взглядом по дюймам бледную кожу, и тонуть в таком же тяжёлом омуте в ответ. Как и зайти дальше, касаясь предплечий, где по увитом проступающими венками кожаном холсте чётко виднеются чернильные линии татуировки, слишком эстетичной и так подходящей такому человеку, под касаниями которого в горле пересыхает, а под сердцем расцветают завядшие мёртвые цветы. Это не для того, чтобы подразнить и пощекотать собственные нервишки сильнее. Это чтобы дать понять: взаимно, взаимно и ещё раз взаимно, а другого и не нужно — вся эта обстановка так и кричит о большем, что случится за считанные секунды. Это свербит под языком, чешется за грудиной, и заставляет всё же податься вперёд и вжаться губами в чужие, прерывая зрительный контакт, ощущающийся слишком долгим и успевшим надоесть за те минуты нахождения рядом. Дань Хэн стискивает в кулаках пряди до шипения в собственный рот и оттягивает, едва ладонь Блэйда ложится на заднюю сторону шеи и слегка царапает ногтями кожу. Там останутся следы наутро. Но какое это имеет значение, кроме здесь и сейчас? Никакого. Весь мир перестаёт существовать, а весь этот клуб с громкими людьми, погрязшими в музыке на танцполе, отходит на второй план. Есть только Блэйд, что отвечает на поцелуй до жадного знакомо, сжимает свободной рукой ладонь, скользнувшую под кожаную куртку, под которой сквозь рубашку ощущаются очертания мышц, натренированное тело такое горячее, что обжигает сквозь ткань и заставляет практически скулить и отвечать, вкладывать всю уверенность и ощущать ушедший из-под ног пол. Это не пол уходит и пространство вовсе не кружится, сливаясь в бешеный размазанный водоворот, не кто-то подталкивает в спину и кричит ругательства вслед. Вовсе нет: Дань Хэн просто в расфокусе слегка полупьяном следует за Блэйдом и приходит в себя только тогда, когда лопатки с силой ударяются о кладку стены вместе с занывшим затылком. Чёртов клубный туалет, действительно. Мысли по своему состоянию — расплывшееся желе, дыхание застревает в горле вместе со вздохом, на грани выдоха и жалкого стона. Дань Хэн не сдерживается и глаза закатывает, старается выдавить из себя раздражение, да только большая ладонь Блэйда на ширинке штанов сбивает с ритма мыслительный процесс, отчего внутри всё сводит сладкой истомой. Сейчас всё ощущается гораздо ярче, чем под алкоголем, ведь на трезвую проще всё вспомнить утром. Дань Хэн вовсе не хочет это забывать: досконально хочет запомнить этот момент во всех красочных подробностях. Как и тогда, ни о чём не спрашивает. Лишь видит в чужих глазах уверенность и желание сделать это, его голова оказывается забитой совсем другой вещью, не имеющей отношения к логике и смыслу. Ни где они, ни что делают и есть ли вероятность быть кем-то застуканными — похуй. Дань Хэн тянется к лицу, такому близкому и всё ещё невыносимо залипательному, оглаживает скулы кончиками пальцев и кивает, выражая согласие. После которого всё окончательно проваливается под толщу айсберга, окатывая ледяной водой и затем погружая в крышесносный жар одним лишь прикосновением. Вниз смотреть по-прежнему дико невыносимо — от одного лишь вида тянет позорно кончить, как подросток, за несколько секунд, без какой-либо стимуляции, поймав визуальный оргазм. Блэйд в этот раз не на коленях, а просто в паре дюймов: скользит языком по шее и выцеловывает кожу, слегка прикусывая в тех местах, где очевиднее всего останутся следы, кричащие о вторжении в личное пространство. Дань Хэн только всеми фибрами раскрытой нараспашку души ощущает, как в штанах становится теснее, слышит звук расстёгивающейся молнии и скольжение пальцев, сомкнувшихся на головке. Полный пиздец. Поэтому под собственный стон задыхается, молит не останавливаться, подаваясь бёдрами навстречу умелой руки, надрачивающей его член в одном лишь ему понятном ритме, скользит вспотевшими ладонями по чужой грудной клетке и вцепляется с силой в плечи, боясь потерять точку опоры под ногами. Колени дико трясутся, вот-вот наступит потеря ориентации и срыв вниз от наплывающего волнами удовольствия, вырывающегося из горла Дань Хэна вместе с теми звуками, от которых собственные уши сворачиваются в трубочку. Должно быть стыдно. Должно. Однако в обоюдном удовольствии ничего ужасного нет. Фраза отпечатывается в мозгах приглушённым женским голосом, напоминающим поучительную интонацию одной конкретной особы. Эта сумбурность даже нравится, как и отпечатавшееся на лице Блэйда удовлетворение от доставления удовольствия, и Дань Хэна ведёт с этого не по-детски, ломая на атомы пружину в животе, готовую вот-вот лопнуть. Блэйд, на это глядя, лишь напор усиливает, двигает рукой жёстче, сжимая член у основания, целует под подбородком и кожу слегка прикусывает, не собираясь отстраняться и прерывать контакт даже видя приближение к краю. Ему всё равно на возможную грязь и чужое смущение, что будет долго преследовать и действовать на мозг до желания закончить этот вечер рукой у себя в штанах от вертящейся в памяти картины этого вкусного момента, — оно разбавляет градус более высоким процентом собственного удовольствия, глядя на которое сейчас Дань Хэн понимает плавающим мозгом, что хочет ещё и ещё как можно дольше. Больше. Грубее. Жёстче.
