Алая буква

      Как всегда Сонхва очень придирчиво осматривал новичков, которые ручейком стекались к назначенному времени в аудиторию. Как всегда стоял за узкой спиной, сверля чёрным взглядом тех, кто отмахивался от протянутой листовки, будто не замечая с каким жаром листовку эту ему в руки пихали. Мимо прошёл яркий парень с породистым носом. Нагло засмотрелся на Джуна, но как только ему вознамерились передать в руки яркий, отпечатанный в дешевой типографии листок, сделал скучающий вид, полез выковыривать из ушей капельки наушников… Сонхва нахмурился и легко прикоснулся к чужому плечу, зная, как Джун всегда расстраивается, с разной долей успеха пытаясь завербовать каждого.       Сонхва так и не отучился называть его сокращенным именем, французский со своей странной письменностью, с кучей лишних непроизносимых букв въелся в память намертво. Называть так малознакомого человека было достаточно фамильярно даже для Европы, но Сонхва не смог избавится от дурной привычки звать своего друга одним слогом. Помнится, в тот страшный вечер, сил выговорить его полное имя у Сонхва уже не оставалось.       Джун — Хонджун — не был против. Не против непохожего их произношения, ещё более непохожего происхождения и даже — разности ДНК. Он принимал от Сонхва всё. Кроме прикосновений. Особенно тех, которых Сонхва желал более всего. Говорить об этом между ними было как-то не принято, и Сонхва не жаловался — было достаточно взглядов: когда Хонджун на него смотрел, глаза горели испепеляющим огнём; Сонхва был его знаменем, его путеводной звездой, а звёзд как-то не принято приглашать в постель, они не для этого.       Сонхва вздохнул и, нарушая свои же правила, снова тронул Джуна за руку: пора было начинать собрание. Джун кивнул, спешно запихнул листовки в рюкзак, и они вслед за всеми зашли в просторную аудиторию.       Сегодня был нервный, дёрганый день; в спёртом воздухе зала было слишком душно, пахло дешёвой парфюмерией вперемешку с Диором, на заднем ряду Сонхва приметил взгляд ярких внимательных глаз того самого парня с наушниками, и пока Джун говорил вступительную речь, держал под прицелом этого смуглого, чтобы не таращился на оратора слишком нахально, а заодно посматривал в список, где все присутствующие были внесены в алфавитном порядке и где напротив каждого стояла пометка — собака, кот, собака, кот, кот, кот, кот… волк? … — Меня зовут Ким Хонджун, я представитель сеульского филиала Анимал-центра, — донеслось с трибуны, — сегодня первое занятие, на котором вы обсудите с психологом важные аспекты в межвидовом общении и специалист ответит после на общие вопросы по теме. На следующих встречах вы будете обсуждать уже более узкоспециальные нюансы — законоположения, которые помогут вам нормально взаимодействовать с вашими будущими… питомцами.       Хонджун сбился и неловко повернул голову в сторону Сонхва, сидящего в уголке. Сонхва ободряюще улыбнулся и даже немножко высунул язык, словно этот жест мог хоть что-то Хонджуну сказать, — Джун и не должен был понимать языка рептилий, но он всегда красиво замирал, глядя на молниеносный розовый кончик.       — Итак, — продолжил он, отвернувшись к аудитории, — я куратор от спеццентра, который рассматривал заявки на распределение питомцев в семьи. И вы все приглашены сюда, потому что получили от комитета положительный ответ. Теперь поднимите руки, кто записывался на щенка. Хонджун быстро пересчитал лес рук. Потом так же быстро справился с другими руками, обладателями кошек. — И… у кого из вас волк? — спросил в заключение.       Поднятая смуглая рука мелькнула с последнего ряда, и Сонхва отчего-то занервничал. Отчего-то занервничал Хонджун.       Он просидел всё занятие позади этого вертлявого Чон Уёна, будущего волчьего хозяина, сверля его спину глазами, пока психолог раздавал тонкие обучающие брошюрки, рассказывал про нюансы поведения и назначал новую встречу. Таких встреч намечалось около десяти — после стремительного обучения основам общения можно было смело становиться опекуном своего питомца.       Как и ожидалось, Хонджуна зацепило. Его всегда цепляло, когда в семьи распределяли дикую особь. Он вынесся из аудитории следом за этим Чоном, догнал в коридоре и невежливо дёрнул за рукав, привлекая внимание.       — И зачем тебе волк?       Сонхва остановился за его спиной — иногда слишком резкого Хонджуна пытались бить. Иногда били. Иногда били и его, и Сонхва. Но встать за спиной всё равно было необходимо. Это была аксиома их тандема, пусть Сонхва не мог похвастаться особыми боевым навыками.       Сегодня и не потребовалось — подвижный, яркий, но совершенно неагрессивный Уён в недоумении остановился и даже скинуть руку со своего плеча позабыл. Нахмурился.       — Ответь на вопрос, пожалуйста. Почему волк? — продолжил нарываться Хонджун.       Чон Уён открыл рот, пытаясь словесно защититься и с этим открытым ртом сразу же помолодел года на два, Сонхва увидел, какой он на самом деле ребёнок — едва совершеннолетний, глупый наверно, родители богатые. Или… наоборот?       — Ты знаешь, что за волка дадут компенсацию намного больше? — задал Джун ключевой вопрос и неприязненно добавил: — Конечно, знаешь.       — Джун, — неожиданно мягко шепнул ему в макушку Сонхва, успокаивая одним только своим шепотом. — Он же наверняка ничего не понимает.       Хонджун зло вырвался и снова сделал шаг к Уёну, молча ткнул его в грудь листовкой.       — А раз ничего не понимает, то я объясню. Только пусть сначала подпишет петицию, — сказал с придыханием, страстно и просяще одновременно. — Я собираю голоса в поддержку закона о защите прав анимал-населения. Каждый голос важен.       Уён непонимающе смотрел в его лицо.       — Какого-какого закона? — спросил.       — Подпиши, — снова ткнули его бумагой без объяснений. — Докажи, что берёшь себе волка не потому, что выплаты за хищника почти в три раза превышают сумму выплат за прирученных псов. Что твоя семья берёт его, потому что понимает всю несправедливость этого мира!!!       Это было… страстно. Хонджун пылал огнём одному ему известной инквизиции. Влюблённо сияя глазами, Сонхва думал, что может смотреть на этот огонь вечно.       — Я… — пробормотал Уён растерянно, тоже сметённый силой непонятной ему страсти. — Я не понимаю, что вы от меня требуете. И почему. У меня был день рождения недавно. Я… не просил волка.… Я всего лишь мечтал о собаке.       Сонхва показалось, что вот сейчас точно рванёт.       Хонджун всегда как-то особенно чутко выбирал людей, угадывая в них похожую искру или же наоборот — сходу признавая врагом, и именно тогда их частенько били, потому что сдержанным на слова Джун не был. Но почему-то сегодня не стал издевательски смеяться — подарок на День рождения, серьёзно? Почему-то сегодня Хонджун промолчал. А потом с совершенно больным лицом сказал:       — Ну и дурак, Уён.

***

      Сонхва стоял у витрины очень долго, продавец уже посматривал на него с пристальным вниманием, но не с тем, с которым смотрят на подозрительных социальных элементов, а как на потенциального покупателя. Хотя покупать Сонхва не собирался, но отойти сил не было, сумочка была чудо как хороша — маленькая, похожая скорее на театральный ридикюль, из тонко выделанной змеиной кожи натурального оттенка. Имитация, прочитал Сонхва на ценнике и сразу же вспомнил глухие, страшные кварталы Парижа, где можно было заказать не имитацию, и даже по более разумной цене. Консультант смущенно из-за стекла улыбнулся — улыбаться было нужно по инструкции и ещё потому, что пусеты, что поблескивали в мочках Сонхва, своим бриллиантовым блеском пробивали даже толстое стекло витрины, слепя глаза. Такие не носят марокканские эмигранты, о которых Сонхва недавно в новостях слышал — внимание, законопослушные граждане, в Париже объявилась новая банда, работают на чёрный рынок Марракеша, после переправляя в сердце Африки похищенных людей с интересными ДНК. Новости были неприятными, но какими-то далекими, никак Сонхва не касающимися, потому что был солнечный летний день, Сонхва стоял сейчас в центре европейской столицы у роскошного галантерейного бутика, глядя попеременно то на сумочку, то на свое отражение, где видел утонченного красавца с прекрасной родословной из предков-дворян. Консультант, наблюдая ту же самую картину, все так же Сонхва улыбался. Ему улыбались так все, и даже девушки-служащие в аэропортах, имея доступ к паспорту Сонхва и видя там впереди его имени отпечатанную и заламинированную крупную алую «А» в алом же круге. Но анимал-маркер в его удостоверении личности ничуть не мешал получать вип-сервис, к которому Сонхва с детства привык — деньги семьи весьма успешно с самого рождения уравнивали его в правах с людьми обыкновенными — он не чувствовал никакой дискриминации, учился себе в школе, где анимал-детей почти не было, да и ему никто в лицо этим не тыкал. Сложно тыкать-то, когда твой собственный отец отстроил половину здания заново, подарил научному крылу лабораторию с дорогим оборудованием и ежегодно назначал гранты лучшим преподавателям. Поэтому какие-то жалкие тридцать процентов анимал-сущности Сонхва никогда не были препятствием к респектабельной жизни. Он даже гордился тем, что род его был древнее и однозначно более живуч, чем остальные виды. Его бабушка, на минуточку, была королевской коброй, и Сонхва не любил, когда его называли оборотнем. Благородная рептилоидная ДНК попросту не позволяла ему применить к себе это определение. Но зато чутко позволила распознать в Хонджуне его неловко скрываемую заинтересованность в других мужчинах. На вид он был настоящим хулиганом из не слишком обеспеченной, а может — и неблагополучной семьи, и их социальное неравенство выжигало в сердце Сонхва дыру — было бы слишком сложно добиться расположения родителей для этого союза. А союз — постельный, понимаете? — с Хонджуном был уже полностью Сонхва продуман. Планировать было сладко. Поздними вечерами, лёжа в своей парижской квартире на перекрученных влажных простынях, Сонхва ни в чём себе не отказывал. Квартиру ему сняли на всё лето, на семейном совете решив, что в общежитии жить Сонхва не будет. Летняя стажировка также была оплачена из семейного бюджета. Хонджуна, говорили, отправил на беслпатную сеульский университет, Хонджун был известным на факультете социального менеджмента активистом.       Сонхва величаво ступал по шёлком задрапированной дорожке — его тогда в очередной раз пригласили на престижный показ, потому что азиаты были в тренде, а Сонхва был азиатом исключительным — его змеиная ДНК впрыснула ему в кровь природный магнетизм, шарм и холодную сексуальность. И шагая по своей респектабельной жизни уверенно, так же шагал он модельным шагом по подиуму, лишь изредка скашивая глаза на вспышки камер. Рассмотрев однажды в толпе сияющие чёрные, большие глаза миниатюрного Джуна, его голые коленки, смело торчащие из-под юбки, и его красивый, приоткрытый в восхищении рот. Восхищался, впрочем, этот модник вовсе не царственной походкой Сонхва и не его миндалевидными глазами, оказывавшись, вероятно на таком грандиозном мероприятии впервые, где тебя подавляет абсолютно всё — причудливые инсталляции в холле, пёстрая толпа, где каждый второй — знаменитость. И если по канону принято влюбляться в моделей, сидя незаметным посетителем во втором ряду, то Сонхва в этот канон современно не вписывался, среди неонового оперения модных икон углядев те самые неизвестные никому острые коленки и влюбившись в них сходу.       Ким Хонджун, неизвестно как оказавшийся на столь закрытом мероприятии, был недосягаем для него совершенно, проживая на окраине Парижа в общежитиях в отведённой комнатке вместе с ещё несколькими студентами. Срок стажировки подходил к концу — бесплатные обмены всегда ограничены временными рамками, в дедлайн которых только что родившаяся любовь Сонхва никак не укладывалась.       Но Сонхва удачно столкнулся с Хонджуном на очередном роскошном мероприятии, куда этот маленький человек снова не пойми как попал. Сонхва даже не рассматривал возможности, что Хонджуна туда пригласили, это Сонхва был рождён для роскоши и ленивой европейской учебы, Хонджун был совсем другим, но, находясь на чужой территории, он был достаточно нахальным, чтобы подходить к незнакомым людям, свободно разговаривать с ними и чувствовать себя на французском празднике жизни очень непринуждённо. Напор и боевой дух жили в Хонджуне изначально, но все змеиные изгибы Сонхва и чёрная в пайетках туника, которую он смело поверх узких брюк надел на вечеринку, знакомству их никак не поспособствовали.       Зачем я так вырядился, думал Сонхва с тоской, лёжа в своей парижской квартире при раскрытом окне, потому что изгибы горели: он так и не смог подойти, представиться, влиться в беседу, углубиться в какой-нибудь приватный разговор — Хонджуна постоянно окружали люди, или это он сам окружал собой людей, прекрасно вписываясь в модную парижскую тусовку. Уже не в юбке, с прикрытыми коленями, в классическом костюме, наверняка взятом напрокат, он всё равно был ни на кого не похожим, хрупким, очень миниатюрным, с красивым тонким носиком и приподнятой верхней губой. Он свободно трепался на английском, Сонхва со своим безупречным французским ничего не понимал. Одних изгибов оказалось мало, чтобы влюбить в себя в ответ. И внезапно пришло понимание об ушедшей из жизни лёгкости, о благоухающих сиренью Монмартра, но пустых вечерах, когда секс — всего лишь развлечение на одну ночь, и ни к чему запоминать даже имя. И что — вот, теперь есть Ким Хонджун, мальчик с пробивным характером, мечтающий сделать мир лучше, — Сонхва разузнал, что приехал Хонджун в Париж вовсе не на знаменитостей глазеть, а проводить социальные эксперименты.       Люди, горящие идеей, редко допускают в свою жизнь дополнительную страсть. Да и дополнительным Сонхва быть не хотелось. И если не случилось у них быстрого интимного знакомства, как у Сонхва раньше получалось с другими с лёгкостью, то требовалось от судьбы какое-нибудь совместное приключение, где мистер Пак благородно маленькому Хонджуну помогает, предоставляет услугу, оказываясь в нужном месте в нужный час.       Сонхва понимал, что мыслит несколько примитивно, но представить более тяжкие перипетии жизни, которые бы их свели, попросту не мог — жизнь была простой, понятной и очень респектабельной. Он с детства не знал бед, обладание не совсем человеческой ДНК не стало трудностью, при деньгах-то его семьи. Поэтому он никак не ожидал с этой трудностью столкнуться вот прямо здесь и сейчас, в самом сердце буржуазной, зажиточной Европы, когда всё-таки отправился искать Хонджуна в далёкий от центра квартал, выбрав для этого опасно поздний час и конечно же влипнув в нехорошее приключение.       Их было трое или четверо. Акцент их речи был жутким. Действия говорили сами за себя — сначала Сонхва приложили красивым лицом о кирпичную стену, он ободрал скулу; ему быстро подсунули под нос тряпку с хлороформом, в плечо ткнули тупой иглой, Сонхва стал уплывать, в недоумении осознавая, что возможно, подчиняясь химическому транквилизатору, он вот-вот примет свою анимал-форму, и тут уж выбора у него никакого не останется — перелёт в клетке по каналам частной авиакомпании, рынок в африканском городе, позорный аукцион, а затем и витрина галантерейного бутика, где будет он уже не Сонхва, а вон той, невероятной красоты сумочкой…       Хонджун появился внезапно. Маленький и воинственный, он чем-то пырнул марокканца в бок, заорал резким голосом — Сонхва надеялся, что кто-то же наверно отзовется? Но топот ног не слышался, а Хонджун в одиночку все продолжал орудовать… ножом? Сонхва обалдело, пьяно наблюдал, как его персону отбивают из рук бандитов, как один из них прижимает трясущуюся ладонь к животу, а оттуда сочится что-то красное и может поэтому они отступают, махнув на бешеного маленького человека рукой. Потом была тьма и тошнота, Сонхва долго в подворотне рвало — от грязной тряпки, которую ему сунули под его породистый нос; от того, что трогали руками, что заставили чуть не перекинуться в красивого змея и эти отголоски оборота все ещё видны во внешности — Хонджун с любопытством посматривал на вертикальный нечеловеческий зрачок и золотистую радужку, на перламутровые чешуйки вдоль шеи, которые медленно тонули в человеческом эпителии, но всё же были ещё видны. На раздвоенный язык, которым Сонхва безостановочно облизывал пересохшие от ужаса губы…       — Так, — сказал Джун, как только Сонхва позвал его слабым голосом, и назвать полным именем не вышло — второй слог имени потерялся в хрипе и получилось невежливо сказать только первый.       — Так, — повторил спаситель. — Ты рептилоид.       Они сидели в каком-то парке на лавочке, куда Хонджун его, вероятно, дотащил. На контрасте с вонючей подворотней пахло восхитительно чистым парижским воздухом, который таковым ещё вчера не казался, потому что Париж — город грязный. В руках у Хонджуна были документы Сонхва — пыльные, с надорванными страницами.       — Вот, — протянул он их ему сразу, — подобрал, их выкинули.       И они одновременно внимательно на них посмотрели — раскрытый на первой странице идентификатор личности не скрывая демонстрировал алую «А».       Сонхва кивнул, подтверждая своё змеиное происхождение, а что ему оставалось.       — И что делать теперь будешь? — спросил Хонджун и посмотрел с вызовом.       Сонхва непонимающе потряс головой — пока шла стремительная химическая регенерация, он мало что соображал — тело прежде всего старалось избавиться от токсинов. Он, если честно, больше всего хотел сейчас перекинуться в свою животную сущность и уползти в кусты, свернувшись клубком. Переждать, так сказать, пока гадость покинет изгибы. Но парк, если Сонхва правильно определил его местоположение, не принадлежал к дружественным для его анимал-персоны — везде понатыканы были таблички, вещающие «Не для выгула!» с перечеркнутой «А». Поэтому он продолжал сидеть и глупо смотреть в красивые тёмные глаза Хонджуна, который сильно хмурился, аж до старческой складки между бровями.       — Я не знаю, — ответил наконец, потому что не понимал, что от него вообще-то требуется.       Хонджун, внимательно к нему присмотревшись, красиво закусил губу и вдруг решительно потянул Сонхва за руку — пойдём, сказал. Ко мне. Немедленно.       Как бы счастлив был Сонхва, если бы это было то самое «ко мне». Но и сейчас, когда в нём бурлил запоздалый змеиный адреналин и регенерация шла своим ходом, тестируя системы организма, было хорошо тоже: некоторые системы на приглашение заинтересованно отозвались почти сразу. Тот же адреналин не дал наверно Хонджуну сходу задуматься, как респектабельный Сонхва оказался на окраине в это позднее время, и почему смотрит дурными влюблёнными глазами. Хонджуна, глупого, ничего не насторожило.       Побитые, но невредимые, они добрались до его общежития, поднялись на девятый этаж, прошли длинным коридором к двери, без стука ввалились в достаточно большое помещение, разделённое хлипкой перегородкой на кухню, гигиенический блок и спальню. В ней стояли пять кроватей, Хонджун направился к крайней, у окна, очень удачно отделённой от остальных книжным стеллажом, на котором стопками были сложены груды журналов, книг, каких-то коробок, банок с краской… Хонджун бесцеремонно пихнул Сонхва на своё ложе, оглядел критическим взглядом, покивал, тут же озвучив свои мысли — ты сиди и просто жди, тебе сейчас лучше не избавляться от следов насилия, а я… я переоденусь.       Сонхва непонимающе смотрел на Хонджуна и немножечко балдел — маленький его герой, не сходя с места, так и оставшись от Сонхва в полуметре, стал торопливо раздеваться.       Это было прекрасно. Думать, что вот так же Хонджун станет торопиться снять с себя одежду, когда...       Но сейчас этот акт обнажения был для Сонхва непонятен. Воспитанный в благородном семействе, где выходить к столу полуодетым считалось неприемлемым, он не имел привычки наблюдать голое тело без какого-либо намека на продолжение, понимаете. Но Хонджун нарушал абсолютно все правила этикета. Под безразмерной своей футболкой он оказался ещё меньше, он оказался хрупким цветком с белой кожей и розовыми сосками. Цветок этот совести не имел — решив, что Сонхва нужно добить окончательно, звякнул железной пряжкой ремня и рванул, раскрывая, ширинку. Сонхва опомнился, вздрогнув от резкого звука. Уже осмысленней присмотрелся, увидев на бледно-голубых джинсах Хонджуна тёмные брызги чужой крови.       Вот именно, словил его взгляд Хонджун и добавил — мне лучше переодеться, когда в участок пойдем.       Ка… какой участок, хотел спросить Сонхва, но Хонджун именно в эту секунду уверенным бесстыдным движением стащил с узких бёдер окровавленные джинсы, оставшись в одних белых трусиках.       Лишь бы на них ни одного пятна, ещё успел подумать Сонхва, уставившись на тоненький хлопок.       Хонджун опустил глаза вниз, обыденным движением, не стесняясь, поправил в трусах, что поправить было нужно, и отвернулся от Сонхва, наклонившись поднять с пола джинсы.       О, боже.       При всей своей худобе и миниатюрности, Хонджун имел приятные взгляду круглые упругие ягодицы. Их ладно обтянул тонкий хлопок брифов, не скрывая ничего, Сонхва оставалось только смотреть. Смотреть и представлять.       Хонджун тем временем натянул другие джинсы, белые, и вопросительно глянул на Сонхва — пойдем?       А… куда, так же вопросительно посмотрел на него Сонхва. Потом вспомнил — участок. Полицейский, разумеется. Он сделал большие глаза и попытался отказаться — это была не очень хорошая идея, и лучше было бы забыть, не искушать судьбу, не заставлять Хонджуна смотреть, как вежливо, но настойчиво попросят Сонхва предъявить документы, а после — и последние результаты его теста; возможно, даже свяжутся с лабораторией, которая его проводила, возможно, нарвутся на молодого сотрудника, который знать не знает отца Сонхва, и то, как регулярно вся семья Пак получает безо всяких походов на комиссии прямо на руки свои результаты, присланные курьером. Возможно, в Европе могут оказаться иные порядки, где имя известной корейской семьи не будет иметь никакого значения, а значит и инцидент, на который Сонхва будет жаловаться, окажется под большим вопросом… а вы уверены, мсье Пак, что не напугали мирных марокканских эмигрантов своим неконтролируемым обращением в дикую особь?       Но отказать Хонджуну не было никакой возможности: Сонхва очень уверенно взяли за руку снова и повели. Участок оказался совсем рядом, работали там приятные полицейские, они вежливо и долго Хонджуна слушали, пока он объяснялся с ними на отличном английском. Сонхва пытался за его спиной, артикулируя на французском, беззвучно сказать служащему, что это все какая-то ерунда, ну что вы, какое разбойное нападение, но Хонджун был уважаемым иностранцем из дружественной страны, поэтому слушали его с повышенным вниманием, даром, что ничего не понимали. Потом повернулись наконец к Сонхва и спросили по-французски — у вас, уважаемый, претензии есть?       Сонхва торопливо помотал головой. Хотя отчаянных попыток Хонджуна восстановить справедливость было жаль. Но больше всего было жаль потерянной безмятежности, когда Сонхва понял, что Хонджун этого так не оставит.       То есть, как это ты не имеешь претензий, спросил он у Сонхва гневно уже на улице. И почему не стал писать заявления? В смысле, все равно не найдут, потому что искать не будут? В смысле, есть небольшие различия в отношении к носителям разных ДНК? Почему тогда вы миритесь с этим? Почему молчите? Почему вообще не отстаиваете свои права?       Сонхва не мог понять, почему Хонджун неожиданно перешёл на множественное число, но это было пугающим симптомом. Сонхва мог предложить своему спасителю много чего интересного, но Хонджун заинтересовался прежде всего каким образом сдается тот стыдный тест на соцпригодность, потому что полицейский напоследок всё-таки захотел уточнить — а как там у вас, мсье Пак, с процентами вашей социализации? В порядке? Сонхва, помахав нужной бумажкой, которую всегда носил с собой, спешил покинуть неприятное место, а Хонджун зло щурил глаза.       Тебя хотели обколоть и отправить на чёрный рынок Марракеша, эй. Тобой планировали торговать, как скотиной.       Могли и на сумочки пустить, легкомысленно ляпнул Сонхва, глядя на этот героический гнев маленького красивого человека. А Хонджун вдруг прижал миниатюрные ладони ко рту, молча ахнув. Я не знал, сказал, глядя прямо в глаза Сонхва. Я не знал, что все так плохо. У меня не было друзей с алой буквой в паспорте, Юнхо не считается. У меня вообще никого даже похожего не было, кого хотели бы покромсать на куски кожи для дамской сумочки! Это правда, спросил, про сумочку? И Сонхва показалось, что под бледной тонкой кожей Хонджуна именно в этот миг зародилось пламя, температурой схожее с горением автогена. И что теперь дороги назад точно нет. И что если он хочет быть вместе с этим прекрасным справедливым человеком, то нужно обязательно лезть на эту, только что выстроенную баррикаду тоже. Быть рядом, прикрывая со спины. Оберегать от летящих брызг вражеской крови. Если уж он так любит светлые в одежде оттенки. Ах, как хорошо смотрелась бы на Хонджуне распахнутая на груди белоснежная рубашка, подумал. И знамя в его маленькой, но твёрдой руке. И я, я.