Сан
10 июля 2024 г., 00:18
Никаких тайных сообществ, никаких организаций, коллективов и групп, считал Уён, в конце школы сосредоточившись на своей единственной цели и единственной группе, в которую он хотел бы влиться — группу танцоров одной очень известной шоубиз-корпорации. Но сила убеждения маленького Кима оказалась огненной. Огненной и какой-то совершенно нечеловеческой оказалась преданность этому неистовому Киму черноглазого Сонхва. Сонхва был старше, выше, сильнее. Сонхва, помимо родного языка, изъяснялся ещё на чистейшем французском и брезгливо морщил свой нос, учуяв вспотевшие подмышки Уёна — а как было не вспотеть, если тащили ничего не понимающего Уёна полкоридора, невежливо схватив за руку, а потом так же агрессивно убеждали что-то там подписать?
Он всё ещё считал, что свободен, что всё это безобидная шутка, растянувшаяся на месяцы, и под конец второго стало уже совсем не смешно: с каждой новой встречей Уён слушал Хонджуна всё внимательней и понимал — они развязали настоящую войну.
… — Ты знал, что анимал-персоны по закону считаются совершеннолетними, лишь достигнув двадцатипятилетия?
Уён мотал головой в отрицательном жесте — с шести лет он мечтал о собаке, законами в отношении оборотней не интересовался и никаких государственных программ знать не знал, но нынешняя действовала успешно вот уже десятилетку, и опыт оказался по заверениям психологов положительным. Все осиротевшие, оказавшиеся без опеки кровных роственников, а также выловленные в природе одичалые особи, принятые в чужие семьи до пубертата, интегрировались в человеческую среду и становились полноценными членами общества, наученные контролировать свою вторую ДНК.
Регулярные тесты на проверку уровня социализации являлись последним этапом для подтверждения пригодности и никем уже не считались унизительными. Уён ещё мало что понимал в этом, но слышал разговоры взрослых — это как проходить медосмотр для некоторых специальностей, обязательно беседуя например с психиатром, никто же на это не жалуется. Тем более оборотней особо не спрашивали. У них, говорили, была совсем иная мораль.
— Все носители двойственной ДНК — магнетики, — сказал кинолог центра, где находился приемыш семьи Чон. — Это следует учитывать. У них иные представления о взаимодействии, как физическом, так и духовном. Намхэ — дальняя провинция, там много безлюдных территорий, ваш волк мог неделями не общаться на человечком языке, его потребности в этом — минимальны. Поэтому комиссия потребует в первом слушании, которое состоится уже через три месяца, подтверждение желания идти на вербальный контакт. Общаться. А поддаваясь на этот самый животный магнетизм, многие семьи балуют своих приемышей, позволяя становиться, как это сказать… диванной собачкой.
— Нет, нет, — поспешно сказал отец Уёна, — мы будем выполнять все указания специалистов, наша семья желает быть полезной обществу.
Уён поморщился.
Когда отец подавал заявление, не особо надеясь на положительный ответ, то указал в приоритетах собаку. И их семье ответили слишком скоро, словно теперь условия, чтобы принять у себя чужого анимал-ребенка стали мягче, размытей. Не обратили внимания на невысокие доходы, зато похвалили заложенный-перезаложенный дом — как будто отдельная территория с маленьким садиком и хлипкими качельками могла бы дикого ликана сполна удовлетворить.
Им даже предоставили выбор — щенка желаете или волчонка? А ведь раньше это была привилегия более обеспеченных семей, владеющих приемлемой по площади недвижимостью, и пусть за приемышей выплачивались некоторые суммы, брать в семью оборотней было трудом и уважаемой, но тяжкой социальной обязанностью, которые многие позволить себе не могли.
— А знаешь, почему ещё? — с нехорошей интонацией спрашивал Хонджун. — Потому что деньгами откупиться удобнее всего, если вдруг что случится. И никто не будет вдаваться в подробности конфликта.
Уён слушал, понимая, что намекают ему на что-то очень нехорошее.
— Откуда привезли твоего волка, знаешь? — спросил строго Хонджун.
Уён кивнул — он изучал дело: небольшой заповедник в Намхэдо, маленькая неагрессивная стая. Отравление всех особей каким-то случайным выбросом химзавода, строящегося на границе с территорией обитания. Спасли и выходили только одного.
Хонджун тяжело кивнул.
— Завод закрыли? — задал вопрос в тишину между ними.
Продолжил:
— Виновных нашли? Наказали?
— Ответственные лица выплатили штраф, — ответил сам же на свои вопросы и горько усмехнулся. — Штраф, Уён. А волков погибло около двенадцати. Тебе достался несчастный, совершенно нежизнеспособный волк. Которого по правительственной программе необходимо теперь социализировать.
Уёну хотелось опровергнуть хотя бы последние слова — его волк был сильным, раз выжил. Был… большим, мощным, с чёрным мехом по всему своему собачьему телу и небольшой серебристой метелью на загривке. Ещё до знакомства он очень ярко себе его представлял.
— Многие анимал–персоны растут во вполне себе социализированных семьях, с такими же оборотнями-родителями, — продолжил Хонджун, — но в отдалённых уездах иногда случается, что дети предпочитают анимал-форму, и если пребывание в ней превышает сорок процентов от поведения в человечком обличье, за такими детьми назначается надзор. Бывает, эти люди окончательно сливаются с природой, заполняя собой пустоты данной территориальной экосистемы. Бывает, что они успешно возвращаются в человеческий социум. Но знаешь, чего не бывает никогда — чтобы этот отдельно взятый вид, который зачем-то существует на нашей планете, открыто и без причины нападал на обыкновенного человека.
Уён нахмурился, что-то припоминая. Когда-то кого-то всё же укусили. Хонджун махнул на его воспоминание рукой — всегда нужна причина, веская и кровавая, чтобы принять очередной жестокий закон.
— Люди загубили целую стаю и отделались штрафом. А отказ оборотня от социализации влечет за собой принудительное определение в резервацию с условиями, приближенными к естественным, без права на возвращение в человеческую форму при помощи химического блокатора. Это означает пребывание в своей анимал-форме до конца жизни, которая в природных условиях окажется скорее всего не слишком долгой.
Уён вздрогнул. Вспомнил своего сильного, агрессивного, когда наконец прошёл весь курс, нужный для вступления в права опекунства и семье назначили первую встречу с их приемышем в спеццентре.
Приемыш сидел на полу в углу стеклянного бокса, сжавшись в жалкий маленький комок. Острые коленки подпирали подбородок, который казался ещё острее, но не острее чётких, кинжальных скул. Ноги были босы — из-под просторных мягких штанин выглядывали тоненькие лодыжки — волк был таким худым, что Уёну неожиданно стало стыдно за свои немного пухлые щеки, за крепкие ляжки и упругие ягодицы профессионального танцора.
Этот зверёныш поднял на него свои узкие глаза, и Уёну показалось, что он услышал жалобный вой. Он отвел взгляд, не в силах смотреть на несколько жалких десятков килограммов совсем худой плоти. Посмотрел вместо этого на табличку рядом с боксом, прочитал, запоминая: Чхве Сан, чистокровный волк-ликан в третьем поколении, сирота.
***
— Вы настояли взять в свою семью волка, — ещё раз напомнил им кинолог, — это труд вдвойне. А Сан — тяжелый случай, от него отказались уже пять семей. Сейчас ему двадцать, плюс-минус. Хорошо, что его компаньоном станет ровесник. Пять семей, подумал Уён. Кому нужен волчий подросток с целым букетом психологических травм. На двадцать Сан совсем не тянул, пубертат Сана затерялся где-то в шестнадцать, так и не разогнавшись в полную силу к нынешним дням, то ли от суровых условий проживания в дикой природе, то ли от того, что стая его жила на территории, которую медленно, но верно загрязнял выстроенный поблизости химический завод. Сан по всем показателям был приобретением бесполезным и проблемным. Но Сан, в отличие от обыкновенной собаки, стоил дороже. — Я знаю, это совсем не то, что ты… хотел, — сказал отец виновато, уже подписав необходимые бумаги. — Но мальчику нужно помочь. Как считаешь? Уён насупился — волчьи гены Сана совсем не отвечали за преданность, но за мальчика давали двойную сумму дотации ежемесячно. Прилагались спецталоны на продукты белковой диеты. Круглосуточный доступ к прикреплённому психологу. И — совсем неожиданно — молчаливое уважение одноклассников. Возможно, это был просто обыкновенный страх человека перед диким животным, будто бы ради забавы приобретённым богатой семьей на ярмарке; возможно, глупое человеческое любопытство: некоторые девочки в его классе подходили, интересовались — а правда, что подростки с двойной ДНК имеют неуправляемое либидо? После визита в центр и подписания череды бесконечных бумаг, Уён вежливо удалился в свою комнату, лишь у себя гневно шваркнув со стола всё, что там лежало, на пол глупым несдержанным жестом — какая там интеграция, Сана необходимо было выхаживать, а не заставлять говорить. В любом случае, когда тебя душат слёзы, говорить чертовски трудно. Но даже худеньким и не очень-то красивым, без намёка на преданность и напускного дружелюбия — Сан Уёну понравился. Так совсем неожиданно может понравиться далекий родственник, навязанный тебе на всё лето собственными родителями, и которого ты настраиваешься все три месяца послушно терпеть — в своем доме, комнате, и не дай бог, спальне, если спального места больше не сыщется. Когда приходится, сцепив зубы, не раздражаться от присутствия в доме кого-то лишнего, наблюдая его странные животные привычки и чуя характерный запах входящего в половозрелость кобелька. Сан долго поначалу не шёл на контакт и отказывался переезжать из центра в дом своей новой семьи. Сидел, необщительный, в боксе, молчал, тихонько пах теплой шёрсткой и никаких жутких привычек не имел. Имел красивого разреза глаза-полумесяцы и несмелую улыбку, адресованную Уёну, когда тот приходил к Сану в часы посещений — общаться, приучать к себе. Приучился Уён в итоге сам, купившись на чёртов волчий магнетизм или чем ещё там от слабенького Сана фонило. Кинолог, такой забавный, когда рассказывал семье правила содержания, не упустил и самое главное, в котором говорилось, что разнополых связок «человек-ликан» кураторы стараются не создавать, чтобы не дай бог, вы понимаете — подростки неконтролируемо быстро влюбляются. Уён нервно тряс ногой, слушая. Как-то ещё не набрался храбрости каким-нибудь уютным вечером сказать — мама, мне мальчики нравятся, представляешь.***
Сан выписался из спеццентра совсем слабым. Если социализировать, то только сейчас, сказал кинолог. Ну, Уён сразу же показал ему на заднем дворе дома намертво вросший в землю старый турник, и молчаливый Сан первое время социализировался там, неожиданно увлёкшись упражнениями, словно выматывая своё слабое тело физическими нагрузками, забывал об остальном. Потом на выгуле недалеко от дома случилась драка, срочный внеплановый тест, плохие, низкие проценты проклятой социализации и побег из дома. Уён случайно стокнулся с Саном поздним вечером у палисадника, где из земли некрасиво торчали засохшие с осени стебли хризантем — некогда маме было ухаживать за садом, болела бабушка, не было сил. Зафиксировал он факт побега, приметив всё объясняющий взгляд — Сан смотрел исподлобья, чуть зло, чуть виновато, словно извинялся заранее за предательство и взятую напрокат спортивную сумку Уёна, и снова молчал, он всегда молчал, или же это Уён всегда много говорил, но факт был налицо — чихал Сан на подвернувшуюся возможность интегрироваться в человеческое общество, смрадные, ядовитые испражнения которого пусть случайно, но погубили всю его стаю. — А говорили, что преданность у собаковидных в подкорке, — сходу заявил Уён — слишком заумно и серьёзно, вместо того, чтобы отчаянно разреветься, потому что реветь от предательства хотелось в тот момент больше всего. — Вот и заведи тогда собаку, — посоветовал кратко Сан и зарычал, никогда не боялся проявлять свою звериную сущность. Будто бы и не стоял в его карте очень важный плюс напротив графы — «Добровольное согласие на полную интеграцию». И на одних инстинктах, ведомый странным чувством, что поселилось в сердце с самого первого дня, Уён даже не попытался остановить, схватить за руку. Во-первых, у него тоже была какая-никакая гордость. А во-вторых, могли укусить. — Ты… возвращайся, — только сказал, понадеявшись на жалкое присутствие пёсьей сущности, которая всегда имеется даже у самого захудалого волка. Потом пять дней прикрывал Сана перед родителями, изо всех сил стараясь сохранить новый, но уже привычный распорядок дня. Отчитывался перед психологом, вместо Сана сидел на онлайн занятиях, делал домашку — за себя, за него. Сан вернулся на шестой день. — Что, соскучился? — самодовольно изрёк Уён, слушая собственное сердцебиение — это оно, наверно, заглушило ответ. Возможно, Сан действительно испытывал тоску по новому дому и новому другу. Возможно, просто устал бегать от ветслужб. Возможно, надоело жрать с помойки — мамин пульгоги чуть не вылизал с тарелки. И в тот же вечер перебрался из своей спальни в спальню Уёна — ничего необычного, просто захотелось рядом человеческого, родного тепла, подобие потерянной семьи, Уёна предупреждали. — Оборотни, особенно одомашненных видов — кинестетики, границы переходят легко, идут на физический контакт часто, но без подтекста и с этим надо мириться — позволять касаться, касаться самим, закреплять связь, — сказал кинолог, инструктируя. Сан поначалу на кинестетика не тянул, а Уён сдуру полез рукой в чёрные его волосы при первой же встрече — ну, псы же любят, когда им треплют загривок. Сан оскалился. Поэтому сейчас желание спать вместе, в одной комнате, было опасным, но прогрессом. Уён в ту первую их ночь так и не смог заснуть. Заворожённо смотрел, как над кроватью спящего Сана, которую они перетащили из гостевой спальни, дрожал воздух, как в самый сильный зной: как оказалось, температура тела волка была на пару градусов выше человеческой, Сан был натуральной печкой. Спустя полгода, перед самым отъездом Уёна на учебу в Сеул, проценты социализации Сана уверенно стабилизировались, комиссия дала разрешение на переезд, определив состояние волка, как вполне приемлемое для жизни в столице. Уён тихо гордился — плевать, что часто молчит, что всё ещё излишне агрессивен с чужими, что агрессивен даже с ним, рыча по поводу и без на улыбки, на болтовню и осторожные похлопывания по ноге — иди сюда, Сан-и. Зато кушать стал хорошо. Перестал по ночам тихо выть в подушку. Исправно возвращался к маячку, который Уён оставлял в выделенной зоне, где разрешался выгул. И больше не убегал. Стал прирученным. Семье нотариально подтвердили опекунство, которое уже совершеннолетний Уён уверенно переписал на себя, получив наконец доступ к суммам выплат в договоре. Хотел с Хонджуном потом окончательно объясниться — да, знаю, за волка чёрт знает сколько государство его семье выплатило, но я никогда не использовал деньги Сана для личных нужд. Но так и не смог. Первые, самые большие дотации, зачисленные на счёт семьи Чон, ушли на лечение больной бабушки. На выплаты долгов и выкуп дома. Отец смотрел виновато и, провожая их, долго-долго шёл по перрону, махая рукой, пока столичный поезд набирал скорость.
