Алая буква

      Ноябрь стоял студёный. Уён поднял глаза на подошедшего Хенджина и удивлённо кивнул, приветствуя. Кидая сообщение в общий чат, он меньше всего ожидал, что присоединится к нему именно он. Во-первых, было чертовски промозгло, во-вторых… это же был Хенджин. Но всё же благодарно приподнял уголки губ в подобии улыбки, схватился за протянутый ему пуховик, полез руками в рукава, Хенджин был точно в таком же: их, закупленные оптом, университет выдавал болельщикам в особо холодные сезоны. Толстой гусеницей Хенджин уселся рядом и стал водить глазами, повторяя форму эллипса беговой дорожки университетского стадиона. По эллипсу этому носился полуголый Сан — в одних трениках. От кожи его дышало жаром, на выстуженном ноябрьском воздухе этот жар растворялся молекулами пара, и казалось, что бегающий Сан дымится.       — Сколько кругов? — спросил Хёнджин, едва Уён перестал шуршать надеваемым пуховиком, укутавшись наконец в кокон.       — Восемнадцать, — ответил Уён.       — А сколько нужно? — всё так же ровно поинтересовался Хёнджин.       — Около сорока.       Уён вздохнул и сунул красные замерзшие руки к лицу — дышать на них горячими выдохами. Ничего не оставалось делать, как только сидеть и ждать, пока Сан выгонит своих бесов. Словно хаски, которому необходимо выгуляться.       — Он в отличной форме, — сказал Хенджин, но как-то без особого восхищения — просто констатируя факт.       Уён кивнул.       Мышцы Сана перекатывались и блестели от выступившего пота. Острые тёмные соски съёжились на холоде. От загривка валил пар. Пошёл двадцать третий круг.       — А мог бы не выжить, да? — вдруг вернулся ко дню их знакомства Хенджин, вспомнив изначальную болезненную худобу оборотня.       — Сан выносливый, — сказал Уён угрюмо.       И подумав, благодарно добавил:       — Спасибо, что договорился тогда с Большим Бинни, его тренажерный зал — лучший в городе. И он сделал нам огромную скидку.       Точнее, занимался с Саном сам и почти бесплатно. И посмотрите теперь на Санни, каков.       — Пар от него валит, смотри, — заметил Хёнджин и задумчиво проинформировал, что у кошачьих температура тела тоже на пару градусов выше человеческой.       Уён поугукал, стало неловко, про Минхо было не принято спрашивать — Джин бесился. Но эта нежданная забота, этот предложенный пуховик. Уён понял, что должен.       — Как у… вас? — осторожно попробовал. — Как вообще дела?       Надо было остановиться на первом вопросе, подумал с тоской, посмотрев в глаза Хенджина, которые замерли, перестав отслеживать траекторию перемещения Сана и невидяще смотрели теперь сквозь начавшийся ледяной дождь.       Я его старше, вообще-то, попробовал приободриться Уён, не станет же он лупить хёна. Хенджин не стал, конечно. Хенджин был воспитанным мальчиком из очень респектабельной семьи, которая давно занималась анимал-благотворительностью, показывая тем самым положительный пример и социальную сознательность семьям другим. Наверно, поэтому Хенджин всё своё детство и юность прятал под длинными рукавами кошачьи царапины, а судя по глубине нынешних, процент социализации его манула стремился к нулю.       — Нормально всё у меня, — буркнул. — Скажи хёну, пусть занимается своими… псами.       — Хонджун-хён не делает различий между видами, ты же знаешь, — ответил Уён, — он так же беспокоится о вас, как о других.       Помолчал.       — И вообще, причем тут кэп, вопрос задал я. Так что Минхо?       — Лино, — поправил его Хенджин, назвав своего манула другим именем и мечтательно улыбнулся. - Лино - самый красивый на свете человек. Только комиссия так не считает.       — Что не считает? — не понял Уён. — Что красивый?       — Что человек, — опустил голову Хенджин. — Комиссия считает, что Лино — животное.       Уён недоуменно тронул Хенджина за рукав, вдруг понимая, что ничего о них не знал, никогда раньше не расспрашивая ни о чем, наслушавшись сплетен, слухов, домыслов; что просто мало кто вот так прямо интересовался делами этого красивого, холодного мальчика, который холодным не оказался. Потому что рука у него была тёплой, когда рукой этой он за Уёна схватился. Всхлипнул. И беззвучно заплакал.       — У вас что-то случилось, Хенджин? — спросил Уён, вдруг с ужасом вспоминая последние новости, мелькавшие фоном: Хенджин съехал с роскошной сеульской квартиры, подаренной родителями, перебравшись в отдалённые новостройки, Хенджин перестал ездить на своем пафосном авто, Хенджин перевелся на не особо популярный факультет, учеба на котором стоила в два раза дешевле, чем на его прошлом факультете искусств.       Хотел спросить про тесты, про социализацию — все они со своими питомцами в какой-то момент проходили через трудности, через пограничные значения, но не успел: Хенджин упал лицом в свои ладони, прячась от мира и от вопросов, которые Уён вот-вот мог ему задать.       У Минхо никак не могло быть с социализацией плохо, если раньше было хорошо. Это не случалось вот так внезапно. Низкий показатель не мог просто взять и выскочить на последней комиссии, ну сколько там ему насчитали — тридцать пять вместо необходимых сорока? Ничего страшного, был уверен Уён. Вот меньше тридцати уже считалось пограничным значением, после которых оборотень признавался малопригодным к жизни в городской среде в человеческом обществе. Такие проценты означали неконтролируемую агрессию, оголённую сущность хищника и одни сплошные инстинкты, а значит — опасность. Оборотня с низкими процентами могли изъять, а могли принудительно отправить в анимал-резервацию. Но такая стремительная деградация не происходила просто так, всегда нужен был сильный раздражитель — плохие условия, жестокое обращение. Что стало раздражителем Лино, который всё детство нежился в роскошных апартаментах семьи Хван на шёлковых подушках и которому, по слухам, ни в чем не отказывали? Что вынудило его так страстно и иррационально хотеть спрятаться в свою звериную меховую шкуру обратно? Уён опустил глаза на руки Хенджина — они по-прежнему были сплошь в царапинах. На шее темнел фиолетовый… синяк? В глазах сияла глупая решимость, бунт и что-то ещё, слишком неуловимое, но очень похожее на угасающую, никому уже не нужную нежность.       Если с кем и обращались жестоко, то только с самим Хенджином.       Хенджин конечно заметил осторожные взгляды. Натянул ворот водолазки повыше на шею.       — Не знаешь, что ли, что с диким кошаком жить опасно? — хмыкнул, прижимая ладонь к гематоме.       — Минхо не дикий, — тихо ответил Уён — Перестань.       Подумал — а успеют ли они изменить существующий закон, прежде чем.       Про Сана тоже подумал, неожиданно ощутив опасность, напряжение, неуверенность и в своём завтрашнем дне, пока эти законы не отменят окончательно.       — Ты… любишь его? — вырвалось не слишком тактичное, но Уёна раздирала жалость, чувство неясной общности.       Хенджин молча смотрел, как дождь лупит по искусственному газону.       — А он? — тихо в этот ледяной дождь спросил Уён, уже зная, что ни на один его вопрос Хенджин не ответит.       Богатый, очень красивый, избалованный мальчик не с самым лучшим на свете характером, которого никто не любил. Даже его собственный кот, вероятно.       — Знаешь, за что меня ненавидит Сонхва-хён? — спросил горько.       Уён покачал головой — Сонхва, говоря о Хенджине, часто переходил с корейского на французский, было непонятно — ругается или стихи читает, чужой язык звучал незнакомо певуче.       Хенджин не ответил. Улыбнулся жуткой улыбкой. Чтобы не смотреть на неё, Уён опустил глаза. Хенджин по-прежнему держал его за руку. Потом ладонь его резко сжалась, и Уён охнул — ты чего?       — Эй, — сказал Хенджин напряжённо, — Сан.       Уён перевел взгляд на дорожку снова — там, сквозь ледяные струи усилившегося дождя нёсся через всё поле чёрно-серый зверь, перец с солью. Хенджин ещё сильнее схватил Уёна за руку, казалось, испугался, но смотрел он теперь не на серую молнию — на красный глазок сработавшей на стремительное, слишком для человека быстрое движение камеры в углу их трибуны. Она медленно поворачивала свой глаз, фиксируя возмутительное нарушение — оборотням, особенно хищной породы, не разрешалось обращаться в зверя в общественных местах. На университетском стадионе особенно.       — Чёрт, — психанул Уён, подрываясь со скамейки.       — Поздно, — спокойно сказал Хенджин, задерживая его за руку.       Сколько можно меня за руки хватать, раздражённо подумал Уён, понимая, что вся эта хваленая тактильность оборотней — придуманная чушь, Сан никогда не касался его намеренно. Хенджин со своей печальной историей, в которой прикосновений было слишком, пожалуй, много, а сама история отдавала чем-то непристойным, по согласию ли, нет, но он не смел вот так запросто перенимать повадки своего манула.       — Пусти, — попытался вырваться Уён — Сана нужно было остановить, затормозить, вернуть в человеческую сущность, и как это он вообще позволил себе забыться, перестав считать наматываемые им круги…       — Уже поздно, Уён, камера пишет, — ответил Хенджин и отпустил. — Подожди, чтобы самому не попасть под запись, иди, только когда Сан перейдет в слепой сектор. Я загляну к охране, камера пишет на их компьютер. Попробую договориться.       Уён что — только кивнул — спасибо. Хенджин, оказывается, умел быстро решать проблемы.       — Скажешь мне потом — сколько, я отдам, — потребовал, сейчас некогда было возражать и благодарить слишком долго — Сан мог при желании и сетку стальную прогрызть, ограждающую стадион по всему периметру.       Поскакал неуклюжей гусеницей по скамейкам вниз, к дорожкам, складывая замерзшие губы для тоненького свиста, каким всегда Сана подзывал — на свист Сан реагировал как обыкновенная собака. Сейчас отозвался тоже, понёсся прямо на своего человека. Сбил с ног, навис сверху и, капая слюной, облизал широким мазком горячего языка всё лицо.       — Дурак, — сказал Уён, уворачиваясь от слюней, — ты что творишь, Сан-и. Теперь проблемы будут. Давай-ка… обратно, а?       Вдалеке лежали порванной тряпкой чёрные треники вместе с бельём, процесс оборота происходил стремительно — чёрным вихрем, не жалея одежды, являя человеку будто бы мистическую составляющую процесса, но будучи всего лишь временной аномалией, при которой секунды замирали, позволяя физиологическим процессам трансформироваться правильно, не спеша, но только для самого оборотня. Человек, не попадающий в пузырь этой самой аномалии, окружающей тело оборотня, успевал лишь моргнуть.       От совершенно голого Сана, от его смуглой гладкой кожи снова повалил пар, Уён с сожалением глянул на порванную одежду — никакого шанса хоть как-то прикрыть наготу у этих тряпок не было. Как и у короткого бомбера, скинутого Саном на скамейку ранее и промокшего под ледяным дождем. Лишь кроссовки, успевшие соскочить с крупных лап были в порядке. Уён, стараясь не смотреть Сану ниже пупка, уверенно стащил с себя пуховик, оказавшись снова в хлипкой жилетке поверх толстовки и протянул его Сану — надень, горе луковое, надо же так вляпаться, говорил же, пошли бегать в парк. Сан, влезая босыми ногами в кроссовки, одновременно натягивал на голое тело длинный пуховик. Виновато кивнул на выход — уходим?       — Подожди, — закопошился Уён, ища телефон.       Вспомнил, где. Полез руками в карманы пуховика — Сан стоял ровно, не мешал.       — Хенджин, ну что, — сказал Уён в трубку, уже чувствуя, как коченеют пальцы.       — Всё нормально, уходите, — сказал Джинни кратко и нажал отбой, не став слушать неудобных вопросов про деньги.       Уён решил — потом. Сначала до дома добраться. И, может, поговорить. Не о том, что случилось на стадионе. Не о порванных штанах. А о царапинах и засосах, которые на Хенджине были, а на Уёне — нет. О том, что оказался Сан очень хорошим человеком, но хотелось, чтобы иногда был животным.       О том, что в мире столько глупых законов, и не все их Хонджун сможет силой своего убеждения успеть изменить.       Что пока Сан рядом, нельзя терять времени.       Сан словно чуял что-то, смирно шагал рядом к метро, молчал. Так и ехали в набитом вагоне — один с голыми лодыжками из-под длинного пуховика, потный, жаркий, с шальными глазами нагулявшегося пса. Другой — окоченевший, одетый не по погоде парень, будто бы не обративший внимания на прогноз, который ещё утром предупреждал — внезапное похолодание в Сеуле, одевайтесь теплее, граждане, возможен снег. И он встретил их у самого дома, повалив пушистыми хлопьями прямо на непокрытые ничем черноволосые их головы, красиво ложась на закудрявленные пряди Уёна и тая на макушке Сана мягким облачком пара.