Алая буква

      Они перешли рубеж. Стёрли границы, слишком быстро привыкнув к невыносимо интимной тактильности, которая, впрочем, не обозначала ничего.       Пять месяцев пролетели незаметно.       Тот, ноябрьский Уён смутно помнил, как в забытьи залез на кровать, трясущимися руками подтянул на себя одно, второе одеяло. Куча пуха придавила к матрасу тяжко, но так необходимо. Уён провалился в лихорадочный сон, уже понимая, что заболел, а под утро проснулся в самом настоящем бреду, плавая в своей сорокоградусной жаре, где прижималось к нему чужое, обнажённое совершенно тело. Сан обнимал сзади сильными руками, вжимаясь всем собой в спину, поясницу, ягодицы — Уён чувствовал твёрдый рельеф его тела, чувствовал, что нет никакого белья и как промокло собственное от пота, захотелось содрать его к чертям, не думая о последствиях, которых могло и не быть — Сан обнимал явно с лечебными целями, грел собой, передавал здоровое тепло, унимая озноб — так чуткие животные, прирученные человеком, приходят и ложатся на больное место.       — Сними… — слабо пошептал Уён в забытьи. — Сними мне…       Сан послушно потянул промокшую ткань боксеров вниз, Уён задёргал ногами, сбивая их ниже, избавляясь от мокрой такни с содроганием температурящего человека. Облегчённо выдохнул и вместо того, чтобы напряжённо вслушиваться беззащитным тылом в чужую позади пульсацию, которой исходило здоровое тело Сана, принялся всей кожей благодарно её принимать.       В чужой грудной клетке билось сердце, мощно и ритмично, грудь равномерно касалась лопаток — Сан глубоко дышал, в ягодицу вжимался сухой кончик пениса, но это ни на секунду не напоминало секс. Тем более, что вскоре сорок плавно перетекло в сорок один, а через час — в сорок два градуса. Сан, обеспокоено принюхиваясь к смоляному загривку Уёна, чуя болезнь, немощь, лихорадку, тихо заскулив, выскользнул из кровати, оделся, нашел телефон и набрав номер, прекрасно объяснился с диспетчером неотложки, неожиданно доказав, что в экстренных случаях социализирован как надо.       Болел Уён тяжело, жар напрочь выжег изнутри все романтические порывы — близился конец первого семестра, первые экзамены, на которых первокурсникам нужно было показать себя очень хорошо, иначе никакой тебе приличной репутации вперёд на шесть лет. А в их команде наконец дела пошли успешнее — Хонджун достучался до столичных властей, проведя пару очень шумных акций, было весело и очень социально значимо, Уён гордился хёном, гордился своей с ним дружбой и тем, что сам наконец нашел подработку, смог снять им с Саном квартиру, переехав в неё вместо общежития — Сан жил там считай нелегально, потому что к университету приписан не был, все еще дистанционно заканчивая старшую школу. Квартира была на окраине, очень маленькая, но в милом районе на тихой улице.       Весна ворвалась на эту улицу так стремительно, что Уён и не заметил, — солнце слепило сонные глаза даже через шторы, в уютном парке рядом шумно бежали ручьи, стволы больших деревьев гудели, наполняясь соками. Пахло влажной землей, напитанной зимним снегом; липкими, раскрывающимися почками с тополя за окном. Пахло чем-то тревожным и жарким: рядом в постели, закинув сильную руку за голову, безмятежно спал апрельский Сан.       Уён втихаря бегал в спеццентр, в какой его волка приписали в Сеуле и где вежливый, всё понимающий кинолог сухо рассказывал на консультациях о врожденной бисексуальности, о размытых правилах приличий; о морали, волчьей, не человеческой. О том, что даже привязавшись к своему человеку, привязавшись настолько, что будет походить это на самую настоящую любовь, у зверя рано или поздно проснутся первоначальные инстинкты. Половозрелый волк будет стремиться искать себе такую же половозрелую пару, которая будет способна принести потомство. А вы, Чон Уён, будете способны, спрашивал себя Уён и кривился — верить в ветеринарные методички не хотелось, а больше спросить было некого.       Уёну было девятнадцать, в мире цвела весна, мир лежал на ладони. Уён был успешен в учебе, активен социально и совершенно половозрел. Он не хотел потомства, он хотел любви. Мама, невидимо сквозь расстояние улыбаясь, ласковым голосом по телефону спрашивала, все ли хорошо у её мальчиков в Сеуле. Вот как я ей скажу, думал Уён.       Парк в их районе был заброшенным и старым, куда еще не добрались городские службы со своими повсеместными реновациями, поэтому он сохранял величественность уединенного островка, где так же пахло молодой листвой. И временем. Которое текло здесь медленней, ленивей.       Уён убегал в этот парк на рассвете, когда просыпался раньше Сана и сил смотреть на него уже не оставалось, потому что Сан, пусть его ежеутренние эрекции все до одной взывали о размножении, никакого потомства не хотел тоже. Он хотел Уёна, он произносил во сне его имя — благословенная взаимность! — но было одно «но».       Парк оказался безлюдным — возможно, из-за раннего часа, возможно, он не был популярен у горожан так, как более современные локации в центре Сеула. И, согласно своему отдалённому местоположению, достаточно консервативным, словно провинция, изо всех сил сопротивляющаяся нововведениям. Сан в этот парк не ходил, большая и грозная табличка у входа гласила — «Не для выгула хищников и бойцовских пород". Поэтому Уён немного оторопел, когда из густых кустов на него вылетело пушистое декоративное облачко, пусть декоративным облачкам летать здесь и разрешалось. Но именно это, белоснежное и очень ухоженное, вдруг притормозило возле него и заинтересованно принюхалось к штанине. Потом приподняло свою собачью голову и посмотрело прямо в глаза умными чёрными бусинами. Уён уже хотел поздороваться — не важно, был ли этот милый пес оборотнем или же простой собакой, он привык разговаривать с животными после знакомства с Саном. Но пса ласково позвали — Сан-и! — а Уён, зачарованный этой бархатной, любовной интонацией, пошел на голос, зачем-то нарываясь на знакомство, хотя знакомиться ему совсем не хотелось. Но схожее имя заставило продраться сквозь кусты, нацепив на худи липкие почки и увидеть сидящего на скамейке приятной наружности мужчину чуть за тридцать. На нём было накинуто тонкое кашемировое пальто глубокого шоколадного цвета, в тон к глазам. Рядом, прислонённая к скамейке, стояла элегантная трость. В общем, лёгкая, на молодёжном сленге замешанная беседа отменялась. Уён притормозил, попытался отряхнуться от ботанического мусора и вежливо склонил голову:       — Здравствуйте.       — Здравствуйте, — поздоровался в ответ мужчина, наклонился к подбежавшей болонке, погладив по голове. — Вы очень заинтересовали Ёсана.       — А. Да? — почему-то обрадовался Уён и ляпнул: — Она красивая. Собака. Она же ваш… ваша…       — Питомец, да, — подтвердил мужчина догадки запинающегося Уёна и аккуратно поправил его: — И, думаю, к Ёсану нужно обращаться в мужском роде, он всё же мальчик.       Вот чёрт. Уёну стало неловко. А Ёсан — Сан-и — не испытывая никакого смущения, совершенно нарочно подошел к рядом растущему тонкому деревцу, задрал лапу и смачно по-кобелиному помочился на кору.       — Ёсан, — вдруг сменив тон на ледяной, проговорил шоколадный мужчина и его анимал-спутник также переменился — оскалился, зарычал и превратился из милой белоснежной болонки в противного пса.       Уён молча рассматривал это перевоплощение, ощущая отчетливый диссонанс, — капризную болонку у мужчины этого, мужественного и наполненного зрелым тестостероном, хотелось отобрать, всунув в руки какой-нибудь воздушно-утонченной барышне. Чтобы предложить взамен, например, ротвейлера или, скажем, добермана. Мужчина внимательно на его задумавшееся лицо глянул, а Уён вдруг опомнился.       — Теперь нельзя говорить «питомец», нетолерантно, — сказал строго и важно, запоздало возмутившись тому, что мужчина так легко произносит запрещённый термин.       — Хорошо, не буду, раз нетолерантно, — послушно с улыбкой согласился с ним незнакомец и представился, незнакомцем перестав быть. — Чхве Чонхо. А вас, молодой человек, как зовут?       Уён сквозь землю провалиться был готов, понимая, что указывая мужчине на огрехи этикета, оказался невежливым сам — даже имя свое забыл сказать.       — Я Чон Уён, — представился в ответ.       И я не знакомиться сюда пришёл, подумал. Я пришёл побыть один, поразмышлять, подышать рассветным воздухом, чтобы унять огонь в себе. Раньше помогали танцы. А сейчас огня стало слишком много, и Уён горел. Такие, как этот Чхве Чонхо, наверно, не горят никогда. Но рядом с ним было уютно и спокойно - Уён ощутил неожиданную лёгкость и желание всё-всё рассказать, так бывает, когда держа все в себе долгое время, встречаешь удобного незнакомца и делишься с ним самым сокровенным.       — У меня тоже есть… друг.       И кивнул на примерно сидящего у ноги Ёсана, как на образец, потому что Сан тоже вроде как был относительной собакой.       — Мой друг — волк, — добавил безо всякого самодовольства, но болонка у ноги человека вдруг посмотрела злыми чёрными глазами и противно тявкнула.       Господин Чхве даже бровью не повел.       — И мы… очень хорошие друзья, — продолжил Уён, вдруг понимая — к нему, к его коже и штанине принюхиваются, будто бы определяя — насколько они с Саном дружны.       — Это прекрасно, — как-то отстраненно поддакнул господин Чхве и тоже зашевелил носом, как большой, заинтересованный чем-то медведь. — Дружба, я имею в виду.       И посмотрел так, внимательно.       Уён почувствовал, как его заливает краской — никакой дружбой от него, вероятно, не пахло.       — Мы с Саном… — Ёсан фыркнул, услышав похожее имя.       — Ёсан, ты не мог бы, — попросил будто бы ни о чем господин Чхве и незаметным движением надавил рукой на холку болонке.       Болонка сразу заткнулся. Но настроение ушло. Уён пожевал во рту слова, помедлил. Задрав голову, посмотрел на небо. На небе плыли пушистые, как Ёсан, облака.       — А… какой он породы? — спросил, ловко уходя от темы, на которую больше не хотелось распространяться.       — Мальтийская болонка, — ответил Чонхо. — Ум, изящество и преданность. Восхитительная комбинация.       — А вы… — сдуру ляпнул Уён, уже понимая, что лезет не в свое дело. — Вы с ним тоже... друзья?       Ёсан, отвернув красивую морду, вывернулся из-под придерживающей его руки и понёсся за бабочкой. Точнее, сделал вид, будто бабочка эта ему отчаянно интересна. Чонхо вздохнул.       — Расскажи-ка мне лучше про своего волка, Чон Уён, — сказал усталым голосом, и Уён, перестав чувствовать на себе взгляд оборотня-собаки, рассказал, как будто бы с господином Чхве были знакомы они уже очень давно.       — …И я не знаю, как разрешить ситуацию, насколько ситуация эта вообще приемлема между друзьями, насколько… этична, в конце концов, мы же стали почти как братья? Не знаю, как ему рассказать. Мне осталось совсем немного, чтобы вернуть всё, моя семья в тот момент сильно нуждалась…       — Уён, — позвал его Чонхо мягко, и Уён опомнился.       Лицо было красным, ладони вспотели, было жаль — своего красноречия и излишней откровенности. Но стало легче.       — Уён, — повторил Чонхо, — ты очень хороший мальчик. И всё делаешь правильно. Удивительно, что в твоем возрасте тебя настолько заботят проблемы этики во взаимоотношениях.       — Не только, конечно… — пробормотал Уён, припомнив проблему потомства, и напрягся, потому что Чонхо понимающе заулыбался.       Чёрт. Уён вовсе не хотел обсуждать то важное, что не относилось к финансам. Но отступать было некуда, захотелось рассказать абсолютно всё.       — Я не хочу, чтобы Сан когда-нибудь задумался о том, как, возможно, его использовали.       Не сказал — в финансовом плане или в сексуальном. В сексуальном-то Уён был готов быть использованным сам. Но какая разница, если ты просто вынуждаешь человека быть тебе благодарным.       — Я знаю, что очень часто анимал-граждане подвергаются определённого рода обману. Или насилию. Прецеденты были, — сказал и даже не заметил, как перешел на лексикон Хонджуна, ладно оперируя юридическими терминами.       Чонхо внимательно слушал. Наверняка был готов сказануть что-нибудь про влюблённое сердце и как важно прислушиваться именно к нему.       — Поэтому я считаю, что сначала нужно решить финансовый вопрос, а потом… — сказал Уён приземлённо, пресекая всякие романтизмы. Продолжил: — А потом признаться Сану.       В чем именно признаться, он ещё не совсем понимал. Но совершенно молча использовать его утреннюю эрекцию было как-то… не очень. Люди должны разговаривать друг с другом, разве нет?       — Вижу, советы тебе не нужны, — сказал Чонхо и улыбнулся, весь такой шоколадный, плюшевый медведь. — Но дам небольшую подсказку: люди с анимал-ДНК больше полагаются на язык тела. Язык тела прост, нельзя пренебрегать им. Он может означать многое, а может — не означать ничего. Слишком много прикосновений стирают границы, и это сбивает с толку, правда?       Уён кивнул.       — А их сбивают с толку слова, — продолжил Чонхо. — Ты начнешь со слов, если захочешь что-то обозначить между вами новое. Он — сделает молча. Поэтому — слушай только лишь свое сердце.       Ну вот, началось.       Уён вздохнул.       И действительно прислушался.       Сердце билось ровно и сильно. Влюблённо. И успокоенно.

***

      Встретились они после ещё пару раз, почти инстинктивно находя друг друга в туманном утреннем парке. Господин Чхве, хромая на одну ногу, шёл навстречу, опираясь на трость и приветственно махал рукой. Уже без пальто, в простой белой рубашке, которая ладно облегала крепкую фигуру. Ёсан, высунув розовый язык, порхал рядом. Потом они садились на первую пустую скамейку — они пусты были все, — Чонхо аккуратно брал под промокший от росы живот своего злого мальтийца и усаживал к себе на колени, не боясь замарать брюк. Ёсан сердито кривил морду, но благодарно умащивался в клубок. Сидели, молчали. Дышали последними днями уходящей весны. Уён, потеряв бдительность, как-то попробовал потрепать по пушистой собачьей голове. Чонхо долго потом за мальтийца своего извинялся. Зубы оказались у болонки вполне себе доберманские.