Алая буква

      — Мне он не нравится.       — Я это понял. Причина?       Чонхо, не получив ответа, тяжело обернулся на густую тишину позади себя.       — Это очень по-взрослому, Ёсан, — сказал с упреком, — уходить от ответа вот так.       Белоснежный доберман наклонил набок голову, его голубые глаза не мигая смотрели куда-то в сторону.       — Ужин в семь, — как ни в чем ни бывало продолжил Чонхо диалог, пусть полноценного собеседника у него уже не имелось. — Постарайся к этому часу… быть у стола.       Он никогда не настаивал — в каком обличье.       Он никогда не требовал и не давил. Не ждал, не надеялся. Старался не представлять.       Иногда хотел лишь попросить, чтобы Ёсан вышел к трапезе в той полупрозрачной, молочного оттенка рубашке, которая так была ему к лицу. К его прекрасному, человеческому лицу.       Дела фармацевтической компании, которой управлял отец, шли настолько хорошо, что выбор деятельности для сына не оставлял сомнений — Чонхо должен был наследовать семейное дело. Тем более, с коленом становилось всё хуже. Чонхо не обладал достаточной для юноши ранимостью, которая всегда сопровождает взросление, заставляя излишне драматизировать — больная нога не дала случиться детской мечте, футбольное будущее Чонхо уже ни в коем случае не грозило, и можно было бы устроить из всего этого неслучившегося великую драму, да только Чонхо был умён и рассудителен, он понимал себя и свое взрослеющее тело. Склонность к небольшой милой полноте, особенно после продолжительного периода реабилитации, когда активно двигаться было нельзя, являлась отрицательным показателем для большого спорта. Сожаление прошло. А интерес к химии, биологии и другим важным для фармацевтики дисциплинам — нет. И применить себя в этой области можно было бы настолько же успешно.       Тогда Чонхо был совсем юным. Надеялся спасти мир или хотя бы его половину. Не знал ещё, что мире этом всегда найдется место дерьму, а в каждой лаборатории — отделу, где проводятся исследования не совсем этичные, не совсем человечные. Войдя в состав лаборантов секретного отдела, где разрабатывались препараты генетической направленности, он ещё не был допущен в бокс, где держали особо драгоценные образцы. Но вскоре с одним таким он познакомился лично, ушел с головой в проблему редко встречающихся мутаций, едва прочел в анамнезе удивительные открытия об удивительном человек, которого звали Кан Ёсан.       Ёсан был красив. Виртуозно играл на скрипке. Знал несколько языков. В совершенстве владел китайской каллиграфией. Прекрасно двигался, имея гибкое строение тела. Готовился по настоянию дальновидных родственников стать мужем какого-то японского аристократа…       Слухи были неотделимы от достоверной информации. Чонхо слушал и свирепел — никаких расчетливых родителей и никакого жениха не было. Была несчастливая мутация, удивительная природная аномалия, наградившая пациента сразу двумя звериными ДНК в довесок к его человеческой, которые, переплетясь между собой, сделали организм хрупким и нежизнеспособным. Ёсан дожил до двадцати благодаря усилиям родных, врачей и… ветеринаров, конечно. Его тесты были образцовыми и показывали приличные девяносто процентов чёртовой социализации даже когда Ёсан смотрел на мир умными глазами аномально крупного добермана. Другие тесты, к сожалению, выявляли всё новые и новые проблемы со здоровьем, с сердцем, лёгкими, с формулой крови… Чрезмерная генетическая нагрузка медленно Ёсана убивала. Также, но менее очевидно его убивала необходимость проводить свою юность на минус одиннадцатом этаже медицинских лабораторий, где проводились исследования, на которые Ёсан и его родители пошли добровольно, подписав множество непонятных бумаг, среди которых были разнообразные согласия на различные эксперименты, совсем не направленные на лечение. Но основное фармацевтическое вмешательство помогало, показатели жизнеспособности становились стабильнее, стабильнее становился сам пациент, вдруг превратившись в подопытный образец, которому больше ничего в жизни уже не хотелось. Чонхо бился за эту заживо похороненную под землёй красоту до конца. Когда он нанял стороннего юриста, оспорив многие решения по договору и впервые за несколько месяцев вывел Ёсана из подвалов, он уже знал, что будет с нехорошей характеристикой уволен собственным отцом из компании. Что будет отвергнут семьёй. Точнее, двумя семьями. Что, поселив всё ещё слишком слабого, аморфного Ёсана у себя, будет слышать шёпот соседей за спиной. И обвинения прямо в лицо, когда откроет собственную экспериментальную лабораторию, использующую в своих исследованиях те же генные разработки.       — Я хочу спасти его, я хочу чтобы он оставался собой, — объяснял он тому, кто обвинял его, — таким, каким его сделала сама природа. И чтобы деградация систем организма замедлилась. Я смогу даже остановить ее, как ты не понимаешь?       — Мы договаривались, что ты поможешь в расследовании, поможешь доказать токсичность ветпрепаратов, которые запущены в массовое производство! Что начнёшь исследования, которые помогут прежде всего большинству, а не одному единственному человеку, которого ты спасаешь в ущерб остальным!!! Используя те же неэтичные методы в исследованиях, против которых мы голосуем, хён.       Это были основные обвинения. Никто из них вслух не хотел говорить о том, что неэтичные методы использовались Чонхо в личных целях. Больше всего не оправдывало его именно это.       Чонхо думал, что бросит, откажется от чужих идеалов, потому что свои поменялись. Но сначала докажет — он не преследовал никаких личных целей. Он не использовал… Ёсана. Никак. Пусть хотелось. Очень.       А ещё хотелось заорать — не было никакого нездорового влечения! Я не касался его! Я даже пальцем его не тронул!       Но это была бы бессовестная неправда, конечно.       За спиной низко заворчали, и Чонхо вернулся из воспоминаний, вспомнив об ужине.       — Что ты хочешь, чтобы я приготовил? — спросил, не оборачиваясь, зная, как его большой пёс заинтересованно принюхивается к запахам из кухни — там стояли пакеты со стейками. Если Ёсан предпочтет сидеть у ноги, то жарить их не придется.       — Мясо. Средней прожарки, — донёсся в спину уже человеческий голос. — А потом мы поговорим.       Про того, кто Ёсану не понравился, понял Чонхо. Жаль, конечно, Уён был хорошим и очень в своего волка влюблённым.       После ужина Чонхо сел в глубокое и какое-то не очень подходящее по возрасту кресло — дизайн напоминал массивное инвалидное приспособление. Зато в нём можно было спрятаться, потому что разговаривать уже не хотелось — стейки были слишком сытными.       — Я устал, — произнёс он в никуда.       — Так перестань убиваться в лаборатории, — мягко попросил Ёсан.       — Ты как никто знаешь, что убиваюсь я не просто так. Мне удалось наконец синтезировать препарат, останавливающий мерцательный эффект, но побочка слишком жесткая. Нужно начинать сначала.       Чонхо сделал паузу, надеясь на диалог. Но про мерцание Ёсану было неинтересно.       Тогда Чонхо продолжил:       — И я добрался до участка ДНК, отвечающий за передачу больного гена, провоцирующего твою мутацию. Изолируем его — остановим прогресс, потомство родится здоровым.       — Потомство? — с усмешкой произнёс Ёсан, и Чонхо напрягся — забывшись, он затронул совершенно ненужное в разговоре. — Ты же знаешь, что я полностью стерилен.       — Знаю, — кивнул Чонхо раздосадовано.       Подумал — но при чем здесь ты? Я переживаю о большинстве, разве нет? Я перерос твою проблему, временно решив её, затормозив рост мутагенных клеток. Я пошёл дальше, просто потому, что имел возможности — умную голову и средства, чтобы продолжать эксперименты. И ещё — огромное желание доказать тому маленькому, но очень целеустремлённому человеку свою преданность делу.       Он пришел к нему от семьи Пак — лаборатории вовсю торговали не только порошками да таблетками, но и успешно сданными тестами на соцпригодность анимал-граждан. Господин Пак был давним клиентом, человек от него должен был быть обслужен со всей внимательностью. И этому человеку повезло нарваться на Чонхо.       — Нужны блокаторы мерцания. Самые мощные. И обширное исследование крови — у пациента сильная сущность зверя, — сказал этот пришлый требовательным тоном.       — Доминантная анимал-ДНК, — поправил его Чонхо, никогда не любил всех этих мистических россказней про оборотней, раздражался, когда слышал термин «сущность». - Семейство?       — Кошачьи. Поможете? — спросил властный незнакомец, и Чонхо, не задумываясь, согласно кивнул, сходу разглядев в маленьком этом человеке с командирским голосом ту самую искру, которая со временем обязательно станет неугасимым пламенем.       И у них закрутилось.       А стерильность Ёсана не имела никакого значения. Значение имела его болезненная уверенность в том, что они до сих пор были закрыты вместе с Чонхо в изолированном мире на минус одиннадцатом этаже, где не существовало никаких проблем, кроме их собственных.       — Твоя патология — редкость, — попытался вернуть он Ёсана в мир большой. — Но помогая тебе, я могу помочь остальным, кого коснулась похожая беда.       Ёсан сердито отвернулся — не понравилось. Вёл он себя иногда как избалованная сука, прекрасно владеющая навыками иероглифической каллиграфии, да.       Вечер становился тяжёлым.       Чонхо с тоской посмотрел в сторону бара, где стояли бутылки, на свету переливающиеся тёплым янтарным цветом. Но пить было нельзя, он ещё помнил, чем всё закончилось в ту его пьяную, самую сладкую ночь на свете. …Это было бы слишком банально и глупо – напиваться, заимев неприятности: на работе, в личной жизни, поссорившись с дорогим другом. Поэтому Чонхо сделал вид, что напивается он просто так. Сидел в незнакомом баре на неудобном высоком табурете у стойки, отвернувшись от болтливого бармена, рассматривая зал и придерживая рукой рокс с золотистым виски.   Хонджун поступил верно, исключив Чонхо из круга своих интересов. Как настоящий лидер, Ким был отличным координатором; каждого, кто состоял в команде, он задействовал максимально эффективно, использовав его возможности для своей цели. Цель у Хонджуна была благородной и высокой. Думая об этом, Чонхо постарался убрать из мысленной своей речи едкий сарказм. Потому что Хонджун действительно был молодцом. А Чонхо был влюбленным дурнем. Которому влюбленность эта не давала нормально жить. Так бывает – ты вовсе не окрылён, ты одержим, и эта разница не позволяет обрести свободу. Чонхо, как рациональный человек, проблемы свои понимал. Он их классифицировал. Не мог сосредоточиться на нужных исследованиях, предпочитая сидеть в лаборатории допоздна, изучая исключительно гематологию оборотней. Дома не мог сосредоточиться уже ни на чем, предпочитая изучать поведенческие повадки Ёсана. Повадки кричали об инстинкте размножения, и тут Чонхо понимал, что он абсолютно пропащий член общества.       ...В теплых, коричневых оттенках интерьера молочная рубашка Ёсана смотрелась ярким, раздражающим пятном. Свободные лёгкие брюки мягко облегали бёдра, изящными складками струились ниже, едва прикрывая голые ступни… Всего лишь один несчастный бокал и я уже на пределе, думал Чонхо, глядя на элегантный образ Ёсана и ощущая себя совершенно несчастным, совершенно неудовлетворенным. Сейчас мой доберман подойдет ко мне и снова, как и всегда, молча начнёт дразнить. Сколько там пуговиц расстегнуто на его рубашке? И насколько небрежно завязан шнурок на этих блядских штанах в пижамном стиле?   Чонхо сфокусировал взгляд на светлом пятне, напрягая зрение. Ёсан медленно к нему обернулся. И испуганно вздрогнул, вынимая из ушей наушники, из которых бухал агрессивный немецкий рок.   - Извини, - сказал, - не заметил, как ты пришел. Здравствуй. Чонхо тяжело смотрел. Рубашка на Ёсане оказалась застегнута под самый ворот. Шнурок затянут на два морских узла. И стало обидно – почему именно сегодня, когда меня, такого подвыпившего и слабого, только помани.   - Подойди, пожалуйта, - попросил и покачнулся от усталости.   От усталости, не от алкоголя! Но Ёсан внимательно вгляделся в его лицо и неожиданно хищно улыбнулся.   - Хён, - проговорил изменившимся голосом, подбавив в интонацию бархат и тьму. – Хён, хён…   Чонхо порывисто шагнул к нему сам, они столкнулись на середине комнаты в яростном поцелуе, две пуговицы на рубашке Ёсана волшебным образом оказались уже расстёгнуты, а Чонхо в секунду помог всем остальным разлететься по паркету дробью. Шнурок на штанах он разорвал. Повалил победно улыбающегося Ёсана на стол спиной, протащил по отшлифованной деревянной столешнице дальше, сразу подхватывая под коленку, чтобы раскрыть, чтобы максимально раздвинуть ноги. Ёсан тихо смеялся – подожди, подожди же, штаны, бельё… бельё надо снять… ах, я забыл, белья на мне нет… Чонхо рычал, позабыв, кто из них оборотень, кто человек. Человеком себя не чувствуя. Содрал с Ёсана штаны одним движением, закинул голые его ноги на плечи, навалился, сгибая того пополам – неудобно, нефизиологично. Рукой скользнул между ягодиц - горячо, сухо. Собрал на пальцы капли влаги с текущего члена Ёсана, размазал ему же в промежности, чуть надавливая то одним, то другим пальцем на анус, приоткрывая, готовя для себя. Вытащил собственный член из белья, Ёсан торопливо помогал ему справиться с молнией, с трусами, приподнимался, напрягая пресс – под кожей перекатывались красиво мышцы. - Давай, вдох, - заботливо скомандовал Чонхо, стараясь не сделать больно, дискомфортно; осторожно надавил налившейся головкой на вход. Ёсан послушно глотнул воздуха. - И - выдох… В какой момент что-то пошло не так, Чонхо уже не вспомнил бы. Двигался в Ёсане, забыв обо всем, рассматривал его обнаженное тело. Это был первый их раз, он хотел запомнить всё. Но мышцы Ёсана там, внизу, неожиданно судорожно сжались, как бывает перед тем, как накрывает оргазм, Чонхо почувствовал болезненную тугость, которая сразу показалась неправильной, неприятной. Он успел вытащить, а потом Ёсан, задыхаясь, захрипел, теряя кислород. Не было под рукой ничего, что могло бы помочь. Чонхо, понимая, что сам не справится, лихорадочно набирал "девять-один-один"… У вашего друга астма, вы что - не знали, равнодушно известил его врач неотложки. Переволновался, наверно, вот и результат. А может, от эмоционального напряжения. Ссорились? Чонхо чуял, как ароматно пахнет дорогим алкоголем и искоса рассматривал гостиную, где расположилась бригада – все ли компрометирующие их мелочи он из интерьера изъял? Меньше всего хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, как он, уважаемый фармацевт, на пьяную голову трахал своего больного питомца, страдающего астмой, прямо во время приступа… Никогда больше, давал себе обещание. И не потому, что не пойми откуда взявшаяся астма и трахаться им нельзя. А потому, что Хонджун оказался прав. ... - Хё-он! – послышался настороженный, взволнованный голос, и Чонхо опомнился, посмотрел на Ёсана наконец осмысленно, перестав вспоминать и рубашку, и первый приступ. Который так и остался единственным. Ёсан, удерживая взгляд, медленно приблизился и опустился на колени. Руки положил на обтянутые домашними брюками бедра Чонхо. — Вот так сразу? — приподнял брови Чонхо. — Разговоры же на тебя не действуют, — пожал плечами Ёсан. Чонхо молча убрал его руки со своих колен. Больное тихо заныло. — Перестань, — сказал. — Ты знаешь, что я ценю между нами прежде всего. Не это. — Конечно, знаю, — кивнул Ёсан и положил руки снова. Теперь они легонько надавили на колени в разные стороны, понуждая развести ляжки. Чонхо напряг мышцы. — Я могу заставить тебя силой, — сказал Ёсан с ровной интонацией. — Можешь, — устало закрыл лицо ладонью Чонхо, соглашаясь. Но стало нехорошо. Не потому, что противостоять этой красоте было чертовски сложно. А потому, что врать надоело: собака не выстоит против медведя, даже если медведя этого было в Чонхо всего пять процентов, о которых знал только его отец и тайный документ, спрятанный в сейфе семейного нотариуса. — Давай оставим всё, как есть, Ёсан-и, — сказал в свою ладонь, смотреть в это прекрасное лицо между своих ног не было сил. — Не выйдет, — покачал головой Ёсан. — Не выйдет оставить. Мы непременно должны... — Мы и так уже, — напомнил Чонхо скорее самому себе, плотнее закрыв лицо, чтобы ни единый луч света не касался его горящей от воспоминаний кожи. — Это был один единственный раз, хён, — сказал Ёсан раздражённо. И я буду сожалеть об этом всю свою жизнь, вздохнул мысленно Чонхо, потому что тот разъярённый человек, доказывающий, что Чонхо всего лишь воспользовался случаем и бессовестно выкрал красивого пациента из лаборатории только лишь для своего собственного удовольствия, не побоялся сказать ему в лицо правду. Руки надавили на колени сильнее. Чонхо открыл лицо и посмотрел прямо на своего ангела — Ёсан был черноволос, темноглаз и очень красив в любом обличье. — Я не могу. Я твой… — начал последнюю оправдательную речь. — Ну кто? — перебил его Ёсан с усмешкой. — Лечащий врач? Опекун? Друг? Чонхо беспомощно кивнул, будто бы их завязавшаяся в подвалах секретных лабораторий дружба могла хоть как-то его сейчас спасти. А Ёсан вдруг повёл своим породистым носом, затрепетал ноздрями, и Чонхо понял, что проиграл. — И отчего же тогда я совершенно не чую запаха дружбы? — с усмешечкой спросило его это чудо, а Чонхо застонал сквозь зубы, ощущая, как между ног становится липко, как мажет напрягшийся член ткань белья влагой. — А что ты тогда чуешь? — с явной провокацией поинтересовался, плюнув на последствия, но Ёсан вдруг осел на пол, бросив бедные колени Чонхо. Вздохнул. — Я чую, как от твоего милого мальчика Уён-и, который так тебе приглянулся, вовсю разит Хонджуном. А новости-то были преинтересными. Чонхо с облегчением свёл колени — теперь болели не только они, но и между. Хонджуна Ёсан не любил. Та ссора Чонхо с Кимом была пылкой и громкой. Хонджун позволил себе наорать на своего хёна и вёл себя неподобающе резко. Ёсан справедливо хотел его загрызть. — Перестань злиться на него, — сказал Чонхо примирительно, — он по-своему прав. Его деятельность важна для общества. Прозвучало сухо и нравоучительно, Чонхо поморщился. — Ага, — поддакнул Ёсан язвительно, — теперь благодаря твоему маленькому другу меня никто не может называть питомцем: термин законодательно запретили. Чонхо ждал — истерика только-только разгонялась. — Вот бы ещё ввели запрет на намордники, которые ты так любишь на меня надевать, — произнёс Ёсан зло. Чонхо потёр висок усталым старческим жестом. — Если бы ты перестал упрямиться и выбирал более приемлемую анимал-форму для выгула, раз уж твоя мутация дала тебе возможность выбора… — начал и замолчал, заметив ироничное выражение лица Ёсана. — И почему это я вынужден быть милой болонкой и болтаться у твоей ноги? — спросил Ёсан. — Потому что прогулки в ближайших разрешённых для нас парках ограничены правилами, ты же знаешь, — ответил терпеливо и спокойно. — Бойцовские породы должны находиться на территории в спецконструкциях. — Спецконструкциях, — эхом повторил Ёсан и скривился, — не думаю, что наш революционно настроенный лидер позволяет себе употреблять в речи такие термины. — Цепляешься к словам, Ёсан-и? — ровно заметил Чонхо. — Нет, — покачал головой Ёсан, — думаю, что зря злился на Джуни-хёна — в отличие от тебя, он хоть на что-то способен. Это было несправедливо, но Чонхо к обвинениям привык. — Хонджун делает свою работу, я — свою, — сказал прямо, — он борется за твои права, я — за твою жизнь. И если я проиграю — права твои тебе уже не понадобятся. Это было жёстко, но действенно — красивое лицо Ёсана пошло пятнами. — Зачем мне моя жизнь, даже с правами, если… — Скажи мне правду — дело не в Хонджуне, да? — всё ещё мягким тоном перебил его Чонхо, вспоминая Уёна и его тёплый, пряный запах, в котором не угадывался Хонджун, зато вовсю — чужие яркие феромоны, дух дикого зверя, будто бы прирученный лаской оборотень спал в его постели на правах пары уже давно: пах Уён первой, сильной, настоящей влюблённостью, аромат которой не спутаешь ни с каким другим.       — Мне абсолютно он безразличен, — неестественным тоном произнёс Ёсан. — Твой Уён-и.       — Зачем тогда ты тяпнул его за палец? — с тихим смешком парировал Чонхо и окончательно понял. Понял — зачем.       — Потому что у него есть то, чего нет у меня, — тихо подтвердил его догадку Ёсан. — И, может, никогда уже не будет.       Это был конец разговора. Ёсан поднялся на ноги, лицо исказилось от боли, обиды, непонимания.       — Возможно, ты этого не чувствуешь своим человеческим носом, Чонхо-хён, — прошептал он с горечью, — но Уён-и влюблен. И чёрт бы с ним и его мальчишескими любовными соплями, но он, в отличие от меня, влюблён взаимно. Его дикий волк…       — Ёсан, прекрати, — попробовал остановить этот тихий крик Чонхо, вспоминая, где лежит заготовленный шприц с успокоительным. Лошадиная доза, максимальная концентрация.       — И не подумаю! — выкрикнул Ёсан, даже в гневе отлично контролируя свою трансформацию, которая, начавшись, всё же остановилась, не дав стать опасным. — Я очень хочу понять, отчего другие могут позволить себе быть свободными, а мы — нет!!!       Чонхо бесстрашно встал с кресла навстречу этому гневному возгласу. Пошёл на Ёсана, тесня, такого на его фоне хрупкого, к стене. Слушая продолжающиеся обвинения, слишком обидные, чтобы вот так просто их терпеть.       — Ты забываешься, — сказал тяжело, едва Ёсан лопатками прижался к стене, и отступать оказалось больше некуда.       — А ты поставь меня на место! Попробуй! Я… — начал Ёсан и вдруг испуганно раздул ноздри, будто бы почуял, наконец, что вместе с ним в этой комнате находится ещё один дикий зверь. Или же человек с крошечными пятью процентами медвежьей крови в теле, о которых никто не знал. Чонхо покачнуло — иногда действительно хотелось обернуться медведем и уйти в чёртов лес, в берлогу, где никто его не достанет. Он выставил вперед руку, уперев её в стену, запирая Ёсана в призрачной клетке.       — Ну что — ты? — спросил обессиленно.       — Я… — снова начал Ёсан, — я хочу быть ближе. Хочу быть не другом. Хочу спать с тобой.       Потом усмехнулся зло, некрасиво.       — Но ты же не способен понять, — сказал. — Вы оба с Хонджуном не способны. Его слепота просто смешна, Сонхва от любви скоро сдохнет! А ты… Ты не слепой. Ты трус. Трус!!!       Ёсан кричал ещё долго, пока Чонхо медленно придвигался ближе, поддаваясь на этот темпераментный гипноз — голос Ёсана был низким, почти инфразвуковым, завораживающим. Животная магия работала, подчиняя, но Чонхо сопротивлялся ей, и думал лишь о том, что чёртов шприц лежит в спальне, спрятанный в тумбочке, и это чертовски далеко. Ёсан неожиданно замолчал. Всмотрелся в каменное лицо Чонхо пристальней.       — Что, вспоминаешь, где припрятал седативное? М? — спросил сломленным голосом. — Я прав?       Чонхо покачал головой, отрицая.       — Тогда почему так смотришь? — поинтересовался Ёсан жёстко. — Жалеешь?       Потом резко оттолкнулся от стены, впечатываюсь в грудь Чонхо всем собой.       — А если так? — закинул одну руку ему на мощную шею, второй схватив за ладонь. — Так - будешь меня успокаивать? Или продолжим?       Ёсан прижал руку Чонхо к своим чуть разведённым бедрам, прямо между ними, Чонхо успел ощутить тепло и податливую мягкость, ничего агрессивно-эрегированного. Но этого было достаточно.       — Остановись, — глухо сказал он, отдирая от чужого паха руку и перехватывая ею горло — Ёсан захрипел. Заулыбался сквозь хрип. Чонхо склонился к нему, почти уткнувшись в эту страшную улыбку губами. Тихо и спокойно произнёс:       — Не смей провоцировать меня на злой секс, Ёсан-и. Это слишком очевидно. Ёсан зло попытался вывернуться.       — Ёсан-и, — мягко прошептал Чонхо, не пуская его и прижимая к себе обратно. — Ну, перестань. Между нами двенадцать лет разницы. Между нами — твоя семья. Твой диагноз. И моё обещание Хонджуну. Он рассчитывает на меня.              — На что тогда могу рассчитывать я, хён? — спросил Ёсан и посмотрел на Чонхо с тоской в глазах. Лучше бы ты продолжал кричать, обвинять, обижать меня, подумал Чонхо. Почувствовал, как сладко и мятно пахнет от волос Ёсана. Как пахнет чем-то родным.       — На всё, — ответил на вопрос. — Конечно же, ты можешь рассчитывать на всё.       Ёсан, задыхаясь, поднял на него глаза, полные слёз. Боже, каким же красивым он был.       Поздно вечером лежали в спальне Чонхо на смятых простынях совсем обессиленные. Приступ у Ёсана на этот раз был сильным, выматывающим. Такие Чонхо купировал с помощью тяжелой фармацевтики; ингалятор валялся на полу почти пустой. Ёсан лежал, раскинув руки; с бессмысленными глазами, смотрящими в потолок. Мерно дышал через маску кислородной смесью. Чонхо лежал рядом, касаясь рукой руки. Сдохну от любви, как Сонхва, думал.