Алая буква

      Вообще-то воспитанный Джинни никогда раньше так не делал, но тут дело было чрезвычайно важным, на миллион, поэтому он примерился, аккуратно упал на пол, забил руками-ногами и завопил — купи!!! купи мне котика!!! Ах, какой же он был отвратительный мальчик, даже самому тошно от себя стало, вот и мама поэтому ахнула, подбежала к нему, испуганным шёпотом увещевая замолчать, оглядываясь по сторонам — редкие покупатели элитного торгового центра уже вовсю глазели на мелкого говнюка, клянчившего у родителей покупку. Отец-то церемониться не стал, отодвинул маму и, подняв Джинни одной рукой, встряхнул посильнее.       — Домой, — сказал кратко, и тут Джинни понял, что перегнул. Что обязательно выпорют. А тот милый пушистый котик так и останется в спецклинике для анимал-детей.       Сидел этот котик в боксе для только отловленных, сидел очень печальный, с грустными круглыми глазами. Родители Хенджина регулярно брали в дом приёмных анимал-детей, кого на передержку, кого на более длительный срок. У семьи Хенджина была отличная репутация и показательная социальная сознательность. Площадь жилая могла позволить. Средства имелись. Отец, заработав немалый авторитет, уже собирался избираться в районный орган власти.       — У него неконтролируемое мерцание, а это плохо поддающаяся корректировке патология. Плюс жуткий характер и мизерная социализированность: он почти не разговаривает, — успел шепнуть отцу на ухо проверенный сотрудник, не рекомендуя брать именно этот экземпляр, и красивого котика не взяли.       А я хочу его, думал Джинни всю дорогу, отхлёстанный по щекам отцом за гадкое поведение в публичном месте. Я не отдам его никому. И поэтому истерику продолжил дома. Получил уже существеннее — ремнём. Потом мама кинулась, закрывая его собой от разъярённого отца, уговаривая согласиться на этого дикого кошака. Ну и.       — Будешь сам с ним возиться, — жёстко сказал отец Хенджину, — тебе уже восемь, не маленький.       Хенджин клятвенно пообещал и вечером два часа просидел у клетки, в которой привезли к ним домой дикого манула по имени Ли Минхо. Манул ни в какую не собирался становиться тем круглоглазым мальчиком, каким увидел его Хенджин в клинике, словно усилием воли остановив свое патологическое мерцание, при котором сущности его менялись, стоило моргнуть. Лицо его, даже в человеческой ипостаси, всё равно было похоже на кошачье, а короткие пальчики — на розовые подушечки лап кота.       Адаптировался Минхо плохо. При содействии хорошего ветеринара выправили ему немного это с ума сводящее мерцание, при котором у Минхо то появлялся хвост, которым он начинал хлестать себя по бокам, будто от злости; то вырастали из тёмной макушки крохотные кошачьи ушки, пугая прислугу. Потому что ушками своими Минхо умел забавно шевелить. Только забавным это казалось только Хенджину — остальные одёргивали — Ли Минхо, веди себя за столом прилично! После окриков становилось хуже: обиженный Минхо сидел в своей комнате, подперев дверь стулом, чтобы никто не зашёл. Хёнджин и не порывался, страшно было, потому что сидел там Минхо, обернувшись в сердитого дикого манула, и даже наверно укусить мог. Только никогда не кусал. Даже когда Хёнджин сдуру потащил его однажды в ванну купать — хотелось очень. Купал с вдохновением и старанием, чуть не утопил. Мокрый Минхо бил его хвостом, пытался царапать, вырывался, громко и жалобно мяукал, а Хенджин мыл, мыл. Кто же знал, что диких кошек мыть не рекомендуется. Это потом он уже, когда всё плохо стало, купил книгу нужную, от корки до корки прочитал, понял, что был глупым и совершенно ничего не знающим — родители как-то не старались его просветить. К тому времени Минхо уже не страдал никаким мерцанием, перестал портить одежду неожиданными перевоплощениями, перестал жалобно мяукать и баррикадироваться в комнате. Просто не мог, сил не было — перебитая задняя лапа слушалась плохо, и ветеринар прогнозы давал плохие.       Это случилось по незнанию, с мукой думал каждую ночь Хенджин.       Я же хотел, как лучше! На волю отпустить хотел!       Минхо молчал всю дорогу, пока тайком забравший из гаража машину отца Хенджин вёз его куда-то далеко за город. Собственно, он понятия не имел, куда выпускают так и не прирученных анимал-подростков или же взрослых особей. Знать не знал ни про какие резервации, поэтому, так и не остановленный ночным патрулем на трассе, вывез хмуро молчащего, странно послушного Минхо на громадное поле в каком-то пригороде. Сердце мальчишеское болело сильно — от первых ранних чувств, которые Хенджин не понимал и не старался понять, прятал ото всех, и от Минхо — тоже. Спустя годы оставшимся таким же злым, неадаптированным к человеческому обществу юношей. Он медленно вышел из машины, едва Хенджин распахнул ему дверь — в эту ночь, в эту степь. И странно посмотрев на него круглыми своими глазами, не сказав ни слова, перекинулся в красивого, полосатого, с роскошной шерстью дикого кота. Скользнул гибким телом в море травы, только маленькие ушки на прощание мелькнули.       Отец долго орал на него, долго договаривался с кем-то из ветслужбы, чтобы никакие слухи не просочились не дай бог в прессу, что его дурной сынок, уже будучи взрослеющим балбесом, наделал глупостей.       — Ты что, не знаешь, что таких особей вывозят на специальные территории? Что им ведут учёт и наблюдают, вживив чип? Что просто так выпускать диких оборотней нельзя?       — Он не опасен!!! — орал в ответ Хенджин, забыв об уважении к старшим. — Он никогда никого не укусит просто так!!!       Отец смотрел на него, как на дурака.       — Вот именно! — кричал в ответ. — И что мы будем делать, если покусают его??? Он такой же неадаптированный к дикой среде, как и к городской! Что будем делать, если он там не выживет, ты подумал???       Хенджин мотал головой с внезапно накатившим ужасом. И если думал, то только о том — насколько же сильно Минхо наверно его ненавидит, что ничего не сказал, молча сел в машину и просто ушёл, пусть в более опасную среду, лишь бы не оставаться с ним, избалованным мальчиком из богатой семьи.       — Ты не должен был потакать его капризам, — сказал тем временем отец, — а если бы Минхо попросил тебя сбежать вместе?       Хенджин чуть не рассмеялся ему в лицо.       — Он меня и не просил, — сказал гордо, — я сам решил отпустить его на волю, потому что…       — Что? Что??? — взревел отец. — Ты понимаешь… ты понимаешь, что натворил???       Мама, влетевшая в гостиную, уже не успела. Хенджин проходил с синяком на пол-лица почти с неделю. Ещё две Минхо искали, как могли, своими силами. Нашли, только когда анонимно подключили за очень большие деньги специалиста по диким особям из спеццентра.       Минхо был полуживой, истощенный, с перебитой заржавелым капканом задней лапой. Он всё так же молчал, пока везли его в частную ветеринарку. Синдром мерцания снова было появился, но его жестоко купировали новыми препаратами, уже не жалея, — Минхо всё равно сидел на лекарствах, пока восстанавливали подвижность сустава, одной таблеткой больше, одной меньше.       Хенджин взрослел, учился, жизнь шла. Он, уйдя в юношеский бунт, неожиданно почувствовал мнимую свободу, добившись от родителей проживания в отдельной квартире, увешавшись многочисленным пирсингом, сделав тайную татуировку, которую всё равно увидела мама. Минхо таскал с собой, даже в Париж, куда поехал просто так, потратить семейные деньги.       Исцарапанный весь после их ссор, которые были неизбежны, Хенджин тонул в противоречиях, глядя на злого, но всё равно очень красивого Минхо, который прилежно учился, дистанционно, конечно же; с которого родители сдували пылинки, потому что тот скандал еле удалось замять. Чувство вины за неудавшийся побег выжигало в Хенджине порой всё человеческое, он понимал — из-за него лодыжка Минхо так никогда и не придет в норму, прощай хореографическая школа, но вместо извинений говорил зачем-то обидные слова, заставлял, принуждал. Он был отвратительным. На вечеринках, которые Хенджин устраивал в снятом на люкс-номере роскошного парижского отеля всегда была уйма народу. Было шампанское рекой, какие-то диковинные фрукты, редкие деликатесы и самый драгоценный, редчайший, какого ни у кого не было — прекрасный молодой мужчина, сидящий на шёлковых лиловых подушках в центре гостиной. С пушистым чёрным хвостом и махонькими ушками на макушке; на поводке и в ошейнике в рубинах, который выглядывал из-за ворота белоснежной, распахнутой на три пуговиц рубашки.       Это мой домашний манул, небрежно показывал на него пальцем пьяный Хенджин. Пьяный и под чем-то ещё, что там ему предлагали — покурить, вдохнуть. Минхо тоже был не в себе — криво улыбался уголком рта и смотрел на толпу одурелыми от какой-то кошачьей травки круглыми своими глазами. Травку эту Хенджину давал знакомый другого знакомого, проверенный человек, ничего опасного. Но после таких вечеринок, Минхо засыпал дурным, нездоровым сном, слабо дергал во сне лапой, срывался в бессвязное мурлыканье и запрокидывал голову, обнажая шею, и тогда не очень вменяемый от алкоголя Хенджин думал, что сделает с ним что-нибудь ещё. Сделать очень хотелось.       — Мне кажется, или он под чем-то? — с отчётливым в голосе подозрением спросил у него однажды про Минхо какой-то незнакомый кореец с холодным змеиным выражением на красивом лице — Хенджин не мог упомнить всех, кого приглашал на свои многочисленные вечеринки: были и модели, и проститутки.       — Он… — начал с пьяной улыбочкой откровенно врать, рассматривая собеседника, — …нет. Просто такой скверный характер. Социализации — ноль. Красивый питомец семьи, фамильная драгоценность.       Он болтал много чего ещё, ерунду, пока черноглазый смотрел на него немного с жалостью и отчётливой брезгливостью. Потом сказал что-то на французском, ругательство скорее всего и отошёл от них с Минхо модельной походкой.       Хенджин вдруг опомнился. Увидел себя — невменяемого — в каком-то зеркале. Свои пустые глаза увидел. Но рассердился почему-то привычно на Минхо. Злость была странной, непонятной, куда деть её — Хенджин не знал. Насильно тащил Минхо к знаменитому хореографу, оплатив полный курс балетной подготовки. Маэстро брать Минхо не хотел. Отметил природную пластичность и немалый талант. И резюмировал — профессиональными танцами котик заниматься не сможет, давняя травма была абсолютно несовместима с балетом.       И были врачи, много врачей. Минхо отказывался, сердился, но ходил. Хотел стать прежним, но не выходило. Плакал. Хенджин плакал тоже, неожиданно бросив и вечеринки, и алкоголь, и глупые свои выходки. Сидел вечерами у ног своего котика, клеил ему на лодыжку дорогущие тейпы, держал в ладонях, баюкая, маленькую стопу. Минхо забывался, впадал в странное оцепенение и тогда из-под его человеческих ногтей на пальцах ног медленно выползали загнутые кошачьи коготки, царапая кожу. Хенджин так и ходил — в царапинах.       Вернулись домой в Корею в тихом, томительном настроении. Хенджин снял рядом с квартирой маленький балетный зал. Приходил смотреть на Минхо, который там осторожно разминался, растягивался, пробовал разные связки, стили, включая себе видео из ютуба.       Все эти шпагаты, волны, лягушки в исполнении гибкого Минхо Хенджина отчаянно волновали. Хонджун, с которым он нечаянно сдружился в университете — мне нужно спросить тебя о Париже, о показах и возможности хотя бы на один такой попасть, мне сказали, ты поможешь — с подозрением посматривал на царапины и синяки Хенджина. Пришлось ему про Минхо рассказать.       Это мой, мой… Хенджин не смог закончить фразы, задумавшись на мгновение — кто для него этот злой дикий котик. Мальчик, который был рядом всё его детство; единственный друг, других и не случилось; человек без семьи.       Человек.       Человек.       Хенджин перестал видеть в Минхо всё кошачье, махнув рукой на его пушистые довески к внешности — подумаешь, ушки, подумаешь, хвост.       И наконец понял всё.       Это был март и дело близилось к двадцатому, когда Хенджина накрыло осознание и первая, самая мощная волна влюблённости. Всё то сильное, неистовое, преобразованное в глупую юношескую злость плавно сменило окраску и спектр — с холодного на тёплый, и теперь Хенджин горел. По-новому видел красоту, нежность, грустные глаза и животную силу, которая жила под человеческой оболочкой его Минхо. Боялся показать новую заинтересованность, тянул время, прятал свет в глазах, самому себе казался смешным, нелепым, и Минхо это замечал, усмехался криво одним уголком рта. Хенджин подумывал обидеться, но обидно не было, было смешно — все кривые ухмылочки своего манула он знал наперечёт, и эта была без привычной издёвки. Хотелось ухмыльнуться в ответ и хотелось смеяться вместе, над чем-то, известным только им одним. И нужно было поторопиться уже и непременно сказать — и про нежность, и про любовь. Но Хенджин не успел.       Минхо пришёл к нему в спальню двадцать первого, как специально, едва закончился предыдущий день. Это было неожиданно и страшно — словно голодный дикий зверь пробрался в человеческий дом за добычей. Глаза Минхо горели в темноте, чуть подсвеченные фонарем с улицы. Он молча проскользнул в постель, прижал собой, горячим, Хенджина к простыням, зажал рот ладонью.       … — Что ты с ним сделал? — орал шёпотом на Хенджина днем позже разъярённый Хонджун, вернувшийся тогда, летом из Франции воинственным и даже агрессивно-невменяемым. — Объясни мне, что у вас происходит??? Почему Сонхва…       Хенджин стоял перед хёном, опустив голову — исцарапанный больше обычного, с чёрным синяком на шее и расквашенной губой. Услышав чужое имя, закусил эту губу до боли — в чёрные глаза друга Хонджуна смотреть он не мог. Тот злой был. И красивый. То ли куртизан, то ли модель, до сих пор не разберёшь.       — Ты… Ты… — тихо и зловеще продолжил Хонджун и его яркие большие глаза прищурились уже совершенно страшно. — Ты что, изнасиловал его?       Хенджин вскинул на Хонлжуна испуганные глаза и истово замотал головой.       — …это бывает у кошек в марте, особенно в третьей декаде, организм сходит с ума, подчиняясь законам природы, — объяснил ему семейный ветврач, когда Хенджин втайне от Минхо всё-таки набрал его номер — котик его оказался агрессивным, жестоким любовником.       Я думал, он подарок мне на день рождения делает, хотел сказать Хонджуну, но вовремя заткнулся — было так стыдно. Стыдно признаться, что не он, его — изнасиловали. Сели верхом, зафиксировав руки, искусали до синяков шею — зло, отчаянно мстя за прошлое, а больше всего — за настоящее, в котором вместо признания было долгое, трусливое молчание. Насосали губы до гематом, жёсткой рукой простимулировали вытащенный из пижамных штанов член и насадились сверху, загнав в себя до боли. Больно было обоим, Хенджин стонал, Минхо шипел. Сверкал глазищами, двигался интенсивно, а Хенджин заплакать был готов — хотел скинуть с себя, объясниться, надавать пощёчин в конце концов, чтобы пришёл в себя, но проклятая мужская физиология приказывала двигаться навстречу, и он двигался мелкими толчками; удовольствие неизбежно приближалось — секса не было давно. Кончил с позорным рыдающим стоном — от сладости, узости. Минхо слез с него, посмотрел вниз, на перетруженный красный член Хенджина, щелкнул его по сверхчувствительной натёртой головке пальцами, Хенджин охнул и чуть не расплакался от обиды…       По ночам теперь баррикадировался. Стулом подпирал дверь в спальню, слушал, как Минхо бесшумно подходит к двери и стоит за ней. Было жутко.       Они не разговаривали. Не смеялись больше.       Потом Хенджин вычитал где-то, что разговоры не помогут. Поэтому через неделю стул убрал.       Минхо был настоящей пантерой, темнота обнимала его сильное, почти обнаженное тело — выглядело жутковато, но Хенджин запретил себе бояться, пытаясь увидеть во всем этом одному ему подвластную красоту.       У самой кровати Минхо замер, сияя в темноте светящейся радужкой и испуганно охнул, когда его потянули за руку. Сразу же ощетинился, залез сверху, придавил собой, но Хенджин перевернул их, меняя местами, обнял — осторожно, нежно — и взял в ладони лицо.       — Перестань, ну, — сказал просительно, пытаясь ограничиться малым набором слов, — перестань мне мстить. Я… больше не хочу причинять тебе боль.       Минхо внимательно посмотрел на него, замерев в руках.       Хенджин хотел сказать что-то ещё, про любовь, наверно, но не успел снова. Минхо медленно и неуверенно кивнул ему головой, соглашаясь на иносказательно предложенную нежность.       Дёрнулся, снова пытаясь сесть сверху, вести в сексе. Но Хенджин не дал.       — Давай теперь всё сделаю я, хорошо? — попросил тихо. — Лино?       Минхо дёрнулся уже сильней, не от несогласия, а от произнесённого своего кошачьего имени, которым Хенджин его никогда почему-то не называл. Но произнося его снова и снова, Хенджин вдруг почувствовал под рукой слабую вибрацию — Лино, сам того не замечая, ласково замурчал.       Март был ни при чём, ни при чём было неуправляемое кошачье либидо. Минхо прекрасно владел своими сексуальными порывами и собственным телом. Владел так, что Хенджин впервые за весь свой неудовлетворенный пубертат, за неуёмную юность, симптомы которой не могли унять никакие случайные партнёры, ощутил блаженный штиль — благодатная регулярность привела организм к устойчивому балансу.       Ты стал таким рассудительным, спокойным, сынок, сказала мама, а отец скупо похвалил.       Похвалили преподаватели, третий курс Хенджин закончил на отлично.       Только семейный психолог покачал головой, но Хенджин не обратил внимания.       Он был влюблён, был очарован.       Он был совершенно не готов получить повестку в ближайший анимал-центр, где проводились тесты на социализацию.       Вертел в руках маленькую бумажку, точно такая же прилетела с электронным письмом на его личную почту вместе с документом о передаче полноправного опекунства, ранее оформленного на отца.       — И что мне с этим делать? — возмущённо, ничего не понимая, голосом капризного ребенка поинтересовался он, позвонив родителям. — Мы же никогда… то есть… мы раньше не отправляли Минхо сдавать…       Отец молча выслушал поток возмущений сына.       А потом объяснил.       Хенджин дома молча крушил кухню. Минхо, которого мог испугать столь резкий звук, как любого кота, в квартире не было. Поэтому половину посуды Хенджин с упоением перебил. Остановился. Сел за стол, закрыв лицо руками, вспоминая прошедшие месяцы, сладкие, пьяные, наполненные зрелой чувственностью напополам с мальчишеством — поцелуями абсолютно в любых закутках, где он мог словить Минхо в объятия. Проходил ли он мимо, задевал ли случайно рукой в коридоре их элитной двушки… Хенджин пользовался, Хенджин ловил, притягивал к себе — близко, тесно — мягко укладывал черноволосый затылок в большую свою ладонь, легонько давил, побуждая приблизить лицо, дать губы. Лизал вздернутую верхнюю, засасывал в рот медленно, наслаждаясь; не мог разорвать поцелуй, даже когда Минхо начинал из рук выкручиваться, как сердитый большой кот. Хенджин хватал в горсть его взявшиеся из ниоткуда ушки, тянул за них, запрокидывая Минхо голову и целовал в шею. В шею Минхо любил, мурчал громко и призывно, опускал бездеятельную руку и наконец ласкал Хенджина сам — нежно сжимал наполненную упругой плотью ширинку, расстегивал её, гладил пальцами член через бельё, второй рукой неосознанно царапал вылезшими когтями Хенджину шею, плечи… Не возражал, когда Хенджин перехватывал инициативу окончательно, укладывал Минхо под себя, уже полностью голого, ловко успевая раздеть его, себя, пока двигались к кровати ли, дивану… Зная, что у него большой, крупный, входил в Лино медленно и осторожно, давая привыкнуть к размеру. Потом Лино хватался руками за спинку кровати, красиво вытягиваясь на простынях — ладно скроенный, с маленькими розовыми сосками, с крепкими мышцами разведенных бёдер, о, от бёдер его Хенджин сходил с ума, и трахал уже не боясь — агрессивно, почти грубо. Минхо тоже был не подарок, ставил Хенджину синяки, царапины, плохо контролируя свою кошачью анатомию в сексе. Жмурился от интенсивной стимуляции внутри, взглядом просил приласкать между ног, Хенджин ласкал, изматывающе поступательными движениями ладони доводя Лино до самого конца, а уж потом догонял и своё удовольствие.       Хенджин почти перестал навещать родителей по выходным, мама звала, рассказывая про чью-то красивую дочку — приходи, сынок, познакомишься, будут только свои, уютная семейная вечеринка, Минхо будет неинтересно, пусть остаётся дома…       Хенджин отказывался.       Психолог теперь звонил ему сам — ну, как у вас дела, расскажи-ка.       Хенджин не понимал, пока повестка не прилетела.       — То есть, — произнёс зловеще, — теперь мне нужно самим с этим разбираться? Так?       Отец согласно молчал в трубку. Больше никто из семьи не будет договариваться с комиссиями насчет твоего сексуального партнёра, а что ты, мальчик, думал — партнёров нужно выбирать с умом, а взрослых нужно слушаться.       — Ну и ладно, — психанул Хенджин. — Ладно. Без вас обойдусь.       Мама потом звонила, объясняла — так же нельзя. Вот так, с головой. Минхо — анимал-гражданин, воспитанник семьи, не очень прилично заводить с ним отношения. Как ты себе вообще вашу дальнейшую жизнь представляешь? Твой папа человек публичный, значимый, тебе нужно девочку подыскать, или пусть мальчика, но хорошую партию, а не это.       Что — это, напряженно переспрашивал Хенджин и разговор конечно же, не выходил спокойным. Мама начинала плакать, Хенджин начинал кричать. Минхо инстинктивно чуял конфликт и становился молчаливей. А куда ещё?       Та, первая комиссия еле натянула ему нужные сорок процентов, но в следующий раз никто из членов уже не вспомнил имени его отца — и Минхо получил всего тридцать. Вынесли предупреждение.       — Лино, пожалуйста, — умолял он своего красивого манула, — будь… почеловечней! С ними нужно разговаривать, идти на контакт, общаться!       Минхо смотрел печальными кошачьими глазами и делал всё ровно наоборот.       Хенджин начал продавать вещи, технику: оказывается, проценты можно было купить. Можно было купить всё — вплоть до записей с видеокамер, которые могли анимал-персону скомпрометировать. Это было позорно и несправедливо, но так Минхо оставался с ним.       Хенджин любил его. Каждую ночь.       Минхо любил в ответ, по-животному искренне.       Хонджун поднимал свои знамена, а Хенджин делал, что мог, изнеженными руками богатенького мальчика рисуя агитационные плакаты, бросив истинное искусство, все равно давно ушёл с факультета — родители все ещё оплачивали ему учебу, но деньги уходили на взятки.       Хонджун обещал, что вот-вот. Вот-вот отменят все эти несправедливые, дискриминирующие законы. Но дела шли медленно.       — Пять, — равнодушно вынес вердикт очередной бюрократ, протестировав Минхо и подсчитав его проценты, и на беду, оказался совершенно неподкупным.       — Подготовьте своего анимал-компаньона, — сказал, занося результат в общую базу, — через несколько дней за ним придут из ветслужбы и передадут кураторам в резервационную территорию. Не волнуйтесь, там ему будет лучше, с такими-то процентами. Считайте, что он всё равно как дикое животное…       Хенджин молчал. Хрустел в кармане зажатой пачкой наличных, только что перед тестом снятых в банкомате.       Деньги были последними, но и они не пригодились.       — Да, да, конечно, — ответил мертвым голосом и повез Минхо домой.       Звонить родителям не стал.       Не стал рассказывать Хонджуну — как бы он ему помог. Позвонил только Бинни, попросив достать неприметную машину, взамен своей проданной, собрал сумку — самое необходимое, и вечером решил всё сообщить Минхо.       — Хочешь сбежать? — вдруг понимающе спросил его тот, увидев сложенные вещи.       Хенджин кивнул.       — Не нужно, — сказал котик. — Возвращайся к родителям, живи нормально. Нас всё равно нигде с тобой не примут.       Хенджин смотрел зло, слушая эти издевательски длинные фразы — а вот нельзя было так же активно болтать с комиссией, например.       — Это бы не помогло, — чутко прочитав его мысли, сказал Минхо, — у меня химические показатели крови неважные. У меня мерцание. У меня аномалия радужки. И я…       …и ты — самое прекрасное существо на свете, хотелось заорать Хенджину. Со своим мерцанием, бархатными ушками, светящимися в темноте глазами и ласковым кошачьим голосом.       — Тебе чего не хватает, а? — прокричал совсем другое. — Скажи? Ты почему… Тебе мало? Мало меня? Мало секса? Я делаю что-то не так???       Крик Минхо не любил. Морщился от громких звуков. Молчал.       — Я неопытный, да, понимаю! — продолжил орать Хенджин, срываясь окончательно, не зная, какие претензии предъявлять и о чём кричать, поэтому кричал о сексе — единственном, что их, наверно, связывало. — Я плохо наверно трахаюсь. У меня слишком большой. Или маленький? Тебе недостаточно? Скажи, Лино?       Он резко подошёл к нему, вжал в стену — несопротивляющегося. Схватил за мягкое между ног, потер ладонью. Другой рукой взял руку Лино, приложил к своему члену — ну? Лино посмотретл своим круглым взглядом. Медленнно, будто в сне высвободил руку, запустил под резинку штанов Хенджина, взялся ладонью за тёплую бархатную кожу мягко висящего органа, ласково перебрал пальцами. Хенджин заткнулся, задышал, напряженно влядываясь в кошачьи глаза — зрачок у Минхо вытянулся в вертикаль, радужка засияла янтарем.       — Что ты от меня хочешь? — жалобно спросил, раздвигая бёдра, давая лучший доступ чужой руке — умелой, нежной. — Только это?       Лино кивнул, подтверждая.       Хенджин покачал головой — врёшь.       — А я люблю тебя, — вытолкнул из себя наконец те самые слова, страшась, что произносит их слишком поздно.       Но Минхо замер и внимательно в его лицо вгляделся, так и бросив член Хенджина висеть мягким комочком между ног.       — Что, не будем теперь трахаться? — облегченно спросил Хенджин, потянулся к Лино, обнял, закрыл собой, продолжая шептать в бархатное, чёрное кошачье ухо — люблю, люблю, больше всех на свете люблю, как ты мог этого не знать…       Потом взял Минхо за руку и повел на выход — из квартиры, из района, из города. Куда-нибудь туда, где никакие законы их не достанут.