Алая буква

      — Я чувствую себя пациентом, — сказал Ёсан недовольно. — На приёме у врача.       Он лежал на кровати в одном белье. Чонхо стоял рядом, методично расстёгивая манжеты белой своей рубашки.       — Я не врач, — ответил ему Чонхо. — Я фармацевт.       Ёсан внимательно наблюдал за движениями пальцев Чонхо — они ловко выталкивали пуговицы из петелек.       — Очень горячий фармацевт.       Чонхо смущённо отвернулся — он не считал себя привлекательным настолько. Он вообще думал, что секс — не главное. Зимой Чонхо ощущал себя настоящим медведем, мечтающим просто забраться в свою уютную берлогу, обнять кого-то родного сильными руками и сладко спать, лапу сосать.       Он взглянул на лежащего перед ним в расслабленной позе полуголого Ёсана — рядом с ним значение глагола «сосать» принимало иную, абсолютно неприемлемую окраску.       Чонхо был здоровым, взрослым, сексуально активным мужчиной, он не мог не думать о некоторых вещах, и иногда это было более чем удобно и помогало избавляться от накопившегося напряжения позорно быстро: у Ёсана был очень красивый, надменного рисунка рот.       Чонхо опустил бессмысленный взгляд на его губы. До сих пор - спросите, почему - он не позволял себе эту желанную оральную ласку. Но все мы всего лишь животные.       — Так у нас будет сегодня секс или нет? — поинтересовался с иронией Ёсан, заметив, как Чонхо отстраненно разглядывает его, и провокационно перевернулся на живот, обняв руками подушку.       Чонхо кивнул, посмотрел на его фигуру — на спину, мускулистые руки, на ягодицы, скрытые под тонким трикотажем трусов. Задница у Сан-и была маленькая, мальчишеская, глядя на неё секса хотелось. Не только сегодня, каждый божий день. Он сбросил рубашку, звякнул ремнём. Вытащил его из шлёвок, раскрыл ширинку, нетерпеливо стиснул себя прямо через бельё. Возможно, секс и не был главным пунктом в жизни, но он был необходим. Да и зима была далеко.       Чонхо поискал глазами, взглядом нашёл на тумбочке приготовленную заранее смазку, презервативы, салфетки, ингалятор… Всё было на месте. Почему-то казалось, что придерживаясь четкой последовательности действий, стабильного расписания в спальне, они смогут минимизировать риски возникновения приступов. Но Ёсан бесился, Ёсан был влюблён, и Ёсану хотелось поэзии, а не процедур, в какие превращались их занятия любовью, — Чонхо был осторожен, аккуратен, собран, как хирург перед операцией. Беда была в том, что теперь он не знал, что лечить.       Новейшие разработки его собственной лаборатории помогли надежно стабилизировать состояние Ёсана — физическое. Казалось, что очередной сбой той же природы. Чертовски обидный сбой, когда вместо того, чтобы стонать под ним в полный голос — боже, Чонхо старался, как мог! — Ёсан бессознательно отвергал его чувственные признания. Рядом с голым, возбуждённым Чонхо его прекрасный доберман забывал, как дышать. Только была это совсем не метафора.       … — Я нашёл возможную причину его странной асфиксии, — сообщил ему новый врач, про которого Чонхо рассказал Хонджун и которого пришлось пригласить в свой центр аж из Австралии. — И готов обсудить это с вами. Но разговор предполагает, что мы будем затрагивать интимные темы.       Чонхо вынужденно согласился — ему важно было понять механику приступов Ёсана, катализатором которых всегда был секс. Тем более теперь, когда секс этот Чонхо себе разрешил и секса отчаянно хотелось.       — Мутация вашего партнёра начинила его организм тройной порцией гормонов, — начал врач. — Но природа позаботилась облегчить для него их ношу — каждая из ДНК контролирует скачки и позволяет этим самым гормонам «гулять» в разное время. К сожалению, это означает, что ваш партнёр имеет утроенное либидо: сексуальные потребности у Ёсана немного выше, чем у любого другого оборотня. Просто потому, что и животных сущностей в Ёсане — две.       — Ему нужна… большая интенсивность? — поинтересовался Чонхо — в принципе, он мог.              Мог, как не смогли бы многие, — Чонхо удалось сберечь жар своего тела, в самый непростой для организма момент пубертата бросив все свои силы на спорт, борьбу с травмой, учёбу… Он был поздним, как принято говорить, мальчиком, но став мужчиной, вполне осознанно принял свою непростую влюблённость и был готов. Готов использовать весь свой тестостерон.       А Ёсан со своим гигантских размеров либидо, со своим жадным желанием добиться от Чонхо интимной взаимности оказался в постели до странного умеренным. Чонхо не считал, что страстность и излишняя крикливость — показная или же нет — есть показатель силы любви. Ему хватало тихих вздохов и небольшого сжатия мышц внизу, чтобы удостовериться в чужой отзывчивости. Но иногда не случалось и этого, тогда он лез рукой Ёсану между ног, позволяя себе в мареве остаточного возбуждения делать это грубо и невежливо, ища влагу на кончике его члена и мокрое пятно на простынях. Чтобы добыть доказательства, что оргазм Ёсана — тусклый, до странности смазанный — всё же имел место быть.       — Так какая интенсивность нужна? — спросил он, уточняя и поддаваясь логичному смущению — они, как и обещал доктор, наконец подошли к крайне интимным нюансам в разговоре.       — Нет, нет, дело совсем не в ней, — оборвал его австралиец — в речи у него был причудливый акцент, а по всей переносице — глупые веснушки. Но Чонхо уже знал, мистер Пигментное недоразумение — прекрасный молодой специалист со свежим взглядом на проблему.       — Ёсану нужна не интенсивность, а… На самом деле, я не знаю — что, — продолжил доктор честно. — Я нашел лишь причину, но не решение. К сожалению. Простите, Чонхо-хён.       Чонхо махнул рукой.       — Ещё раз тогда о причине, — попросил.       Причине того, почему Ёсан не мог полноценно заниматься сексом, почему в двух из трех случаев его, так и не догнавшего свой вялый оргазм, накрывало астматическим приступом неясной этиологии и после этого о сексе речь уже не шла — шла речь о выживании. Чонхо вздохнул — сначала он не разрешал себе. Теперь, когда разрешил, не получалось тоже.       — Мутация, что присутствует в организме оборотней и делает их такими, какие они есть, имеет не только физиологическую природу, — стал объяснять врач. — Это ментальный феномен: в одном теле живут два физически разных существа, духовно связанных, но каждый со своими потребностями. А потребность в прикосновениях очень важна. И когда начинается половой акт, он начинается с простейших ласк. Которые хотят получить абсолютно все ДНК, живущие в теле. То есть, начиная уделять внимание Ёсану, вы по факту обделяете этим вниманием двух любвеобильных кобелей, которые тоже ждут, что их погладят.       Чонхо со всем вниманием склонил голову, вслушиваясь в рассуждения. То есть, проблема была не в том, что Ёсан любил его недостаточно.       — Проблема в том, что влюблён он в вас слишком сильно. Извините, — тут же смущенно отозвался молодой врач. Какая же у него была основная специализация? Чонхо нахмурился, припоминая, не очень вежливо блуждая взглядом по крапчатому лицу австралийца, который летом наверняка игнорировал санскрин, и поэтому на переносице и под правым глазом у него цвело массовое рыжее скопление.       — Могу я спросить? — робко попросил разрешения веснушчатый доктор. Он был младше, неопытнее и смотрел на директора Чхве с явным благоговением, пока директор Чхве чувствовал себя всего лишь неудачливым любовником.       Поэтому и вопрос прозвучал слишком интимный:       — Ёсан допускает трансформацию — любое её проявление — во время совокупления?       Совокупления. Да. Ничем иным Чонхо не мог назвать то, чем он с Ёсаном занимался. Скучный, педантичный фармацевт в годах, пытающийся совокупляться.       И всё же кивнул — маленькие клычки оставили однажды на его плече, в сладкой впадине между суставом и шеей, глубокие проколы. Это был один из редких удачных вечеров, когда всё получилось.       — Анимал-персоны могут полутрансформироваться во время акта, — продолжил рассуждать врач. — Я проводил исследования многих пар, где один из партнеров — оборотень. Ёсан, думаю, в этом не слишком отличается от основной массы. Но трансформация становится очень болезненной, да и невозможной для него по ряду причин — за место у солнца борются сразу две ДНК. Этот конфликт интересов настолько силён, что перетекает в соматику, провоцируя очередной приступ. Происходит коллапс трахеи, и начинающееся удушье полностью имитирует астматический приступ, прерывая акт. Только вот это не астма.       Это было логично. Почему же Чонхо не догадался раньше?       — Собака на сене? — спросил с полу-смешком, проводя аналогию.       — Собаки на сене, — согласился доктор, исправив единственное число на множественное.       — Фармацевтическое вмешательство поможет? — поинтересовался Чонхо, потому что всегда верил в мощь таблеток, являясь прекрасным специалистом в своей области.       Доктор покачал головой.       — Не думаю, что вы захотите перегружать организм дополнительной химией. При таком агрессивном отклике всех систем даже на естественные вмешательства.       Чонхо усмехнулся — он был вмешательством. Смешно.              Но доктор был прав — отклик был действительно агрессивным.       — Почему именно дыхательная система? — спросил.       — Это как раз очевидно и сигналит о значительной проблеме, — ответил сразу же врач. — Дыхание — первая из потребностей организма. Помните, как говорят — человек может прожить три недели без еды, три дня без воды, три минуты без воздуха. Ёсану — всем его сущностям необходимо внимание, причём настолько, что не получая его в равной степени, происходит сбой. К сожалению, физический.       Это было ещё одно бесспорное доказательство силы влюблённости Ёсана. Но Чонхо не чувствовал триумфа, только усталость и безысходность.       Подумал — а если с кем-нибудь другим, смог бы Ёсан заниматься любовью не задыхаясь? Был ли у него кто-то вообще до Чонхо? А если был, то кто? И почему сейчас так больно об этом думать?       — С чего тогда начнём? — спросил прагматично, отмахиваясь от своей необоснованной ревности.       — С самого банального — анализа крови, — ответил доктор. — А там посмотрим. Быть может, придумаем, как отвлечь собак Ёсана. Сможете подойти завтра и, положим, через неделю, чтобы сдать повторно?       — Повторно? Зачем? — логично поинтересовался Чонхо.       — Я хочу исследовать, как ведут себя клетки в двух разных случаях. Нужен забор в состоянии покоя, — объяснил врач, — и в состоянии…       — Я понял, в каком, — оборвал его Чонхо немного невежливо, но больше ни о чём интимном говорить уже не хотелось — термины жгли гортань.       Чонхо решил не посвящать Ёсана в детали, знал, что пожалеет потом, но эксперимент должен был быть чистым. А Чонхо любил чистые эксперименты. Что бы на это сказал благородный пират Хонджун, всегда бившийся за правду…       Первый забор сделали без проблем. Настало время второго.       Дверь процедурной мягко закрылась за ними, и Ёсан вопросительно глянул на зашедшего за ним в кабинет Чонхо — ты-то здесь зачем. С детства он привык к исколотым венам, к трубкам, мазкам, биопсиям, ему не нужно было держать кого-то за руку, ища поддержки… Чонхо почувствовал, как влага скапливается в уголках глаз и слизистой становится неприятно горячо. Слёзы нужно или сморгнуть, чтобы они пролились, или перетерпеть. Задрать голову к белому потолку с лампой холодного света и загнать глупую жидкость обратно в слёзные каналы. Жалость — ещё глубже.       — Медсестра занята, подойдет позже, — объяснил свое присутствие и окинул Ёсана пристальным взглядом — тот был обычным собой, красивым, элегантно одетым. Чёрные волосы отросли, и он убирал их за уши с помощью маленьких изящных заколок.       Чонхо присел рядом с ним на крутящийся табурет. Подкатил ближе, въехал своим коленом между колен Ёсана. Ёсан сидел спокойно, немного удивлённо приподнимал бровь.       — Чонхо-хён, — произнёс с улыбкой, зная, что Чонхо никогда обычно не проявлял чувств в местах публичных.       Чонхо притёрся коленом ближе, уперев его почти в пах Ёсана. Рукой взялся за его плечо, провёл вниз по хлопку рубашки с нажимом оглаживая, второй рукой притягивая к себе за шею.       — Сказал же — медсестра придет не скоро… — прошептал, ощущая, как нервничает, ведя себя подобным образом, и как напрягается всё в нём, напрягается правильно, быстро, плюя на сомнения и неподобающую обстановку. Как необычная ситуация только разогревает все системы организма, включая ту самую.       Ёсан заметил, опустил глаза вниз.       — М, — произнес уважительно-иронично. — У Чонхо-хёна эрекция.       — Без комментариев, пожалуйста, — пробормотал Чонхо.       И потянулся к губам.       Целовались долго и со вкусом, неожиданно увлёкшись. Не мешал ни белый стерильный свет, ни близость незнакомых людей, невидимо проходящих за дверью по коридору. Чонхо знал — никто не войдёт, им дали это время, чтобы он достаточно разогрел пациента, заставив его кровь «закипеть». Нижней губой уже чувствовал, как лезут маленькие мальтийские клычки, царапая ему кожу. Как тихо, но неумолимо рождается в гортани Ёсана низкое возбуждённое ворчание.       В дверь осторожно постучали. Ёсан отпрянул от Чонхо, отнимая ласкающую руку от его ширинки. Чонхо убрал руку, уже расстёгивающую Ёсану рубашку…       — Я захожу, — сказали за дверью с неестественной интонацией, будто бы знали, что здесь творится.       — Да, да, — так же фальшиво ответил Чонхо, а Ёсан внимательно на эту неприятную интонацию наклонил голову, прислушиваясь и анализируя. И конечно же, всё сходу понимая.       Спокойно дал руку, отследил, как прокалывают ему вену, забирают кровь, стягивают ранку пластырем…       — Ты мог бы сказать мне, — произнес уже дома.       — Сказать — о чём? — машинально переспросил Чонхо, запоздало понимая, что делать вид, будто он ничего не знает, большая ошибка.       Ёсан скривился и ушел в свою спальню. Спальни у них были раздельные, словно у двух стариков, которым некомфортно спать вместе из-за застарелого артрита.       — Так было нужно, Сан-и, — произнес Чонхо, слыша, как щёлкает замок, запирая Ёсана и его обиду в приватном сумраке.       Ну не ломать же дверь, подумал.       ...Сейчас Ёсан тоже смотрел на него сердитыми глазами, раздраженно спрашивая этим взглядом — чего ты там копаешься, трахаться будем?       — Не будем, — вдруг произнес Чонхо уверенно, вот прямо здесь и сейчас, в самый неподходящий момент интуитивно находя возможное решение их проблемы. — Поднимайся.       — Что? — непонимающе и удивлённо пробормотал Ёсан.       Чонхо не стал объяснять. Рывком поднял его с кровати.       — Одевайся, — приказал.       Ёсан нахмурился, собираясь возмутиться, что-то сказать. Но посмотрев в потемневшие глаза Чонхо, неожиданно передумал.       Они оделись в тяжелом молчании, спустились вниз, на подземную парковку, сели в чёрный мерседес Чонхо.       — И куда мы? — настороженно поинтересовался Ёсан.       — В зону выгула, — ответил Чонхо.       — Сейчас десять вечера, хён, — укоризненно сказал Ёсан.       А я убиваю конец своего бестолкового выходного на опасный эксперимент, подумал Чонхо, раздражаясь.       Ехали долго. Начался мелкий осенний дождь. Через минут сорок машина съехала с трассы в тёмный огромный парк, анимал-зону для выгула хищников. У Ёсана загорелись глаза.       — Хён, — тихо произнес он и сжал пальцы на своей коленке нервным предвкушающим жестом.       Это была настоящая роскошь — заявиться в этот зелёный, свежий, ещё не растерявший воспоминаний лета уголок природы, где выгуливали только лишь опасных питомцев. Чонхо быстро печатал что-то в смартфоне. Ёсан деликатно отвел глаза — пропуск на территорию стоил неоправданно дорого. Поэтому Ёсан не жаловался и выгуливал свою животную сущность в парках помельче. В тех, где можно было порхать белоснежной болонкой бесплатно и без намордника. Впрочем, дело было не в деньгах.       По ветпаспорту Ёсан считался бойцовской агрессивной породой, такие выгуливали только в специально отведённых местах, и мест было мало. Чонхо выкраивал время как мог, потому что выгул разрешался исключительно с сопровождением, и Ёсан презрительно фыркал, отвергая любого другого сопровождающего. А варианты имелись; контор, за деньги предлагавших услуги анимал-эскорта, было предостаточно.       Поэтому гуляли в парке рядом с домом — тихом, спокойном и только для декоративных пород. Возможно, Ёсан смирился с отсутствием выбора; возможно, мальтийское начало было сильней; возможно, колени Чонхо были тёплыми и достаточно надёжными, чтобы успеть пристраститься подолгу на них сидеть. Возможно.       — С чего вдруг тебе взбрело в голову повезти меня сюда ночью? — спросил насмешливо Ёсан вместо благодарности. — Секса перехотелось?       Чонхо тяжело посмотрел. Сейчас я устрою тебе секс.       — Раздевайся, — сказал кратко. — И двадцать кругов по периметру.       Ёсан нервно рассмеялся.       — Парк насчитывает восемьсот гектаров, ты хочешь, чтобы я сдох? — спросил с едким сарказмом.       — Хочу, чтобы ты выгулялся, — объяснил Чонхо и стал сам раздевать сидящего рядом Ёсана.       — Ладно, — пожал плечами тот и начал помогать.       Через минуту из машины плавно выскользнул белоснежный доберман-альбинос, сверкнув в темноте голубыми светящимися глазами.       — Двадцать, — напомнил Чонхо.       И доберман исчез в дожде.       Вернулся грязный, мокрый, с вывалившимся языком.       Чонхо молча открыл переднюю дверь. Доберман вопросительно склонил большую голову — прямо так, грязным, на велюровое сиденье?       — Давай, — махнул рукой Чонхо, — у нас нет времени на переодевания.       Доберман легко и мощно запрыгнул в машину. Ка-ак интере-е-есно, говорил его голубой взгляд.       И настороженно навострил уши, когда понял, что едут они не домой.       Чонхо вырулил к уже знакомому парку рядом с их улицей. Припарковался. Вышел из машины сам и снова открыл в непрекращающийся дождь пассажирскую дверь. Доберман низко заворчал.       — Не смей рычать на меня, — устало произнес Чонхо и потёр глаза пальцами — ему тоже хотелось домой, в постель.       И повторил:       — Двадцать.       Ёсан упрямо сидел в машине. Порыкивал. Потом укоризненно посмотрел на Чонхо — ты хочешь, чтобы маленькая, несчастная, потерявшаяся в осеннем дожде болонка бродила по этому парку ночью одна?       Чонхо кивнул, предугадывая все молчаливые упрёки.       — Я знаю, что ты устал, — сказал. — Но так надо. Марш.       И даже не обратил внимания на обиженное тявканье, с каким Ёсан понесся от мерседеса прочь, пушистым облачком исчезая в темноте среди старых деревьев.       Чонхо привалился к тёплому боку немца, глянув на часы. Потом достал из багажника зонт, трость и медленно пошел кружить по дорожкам, ожидая своего мальтийца.       На Ёсана было жалко смотреть, когда он вернулся — грязные сосульки когда-то белой шерсти свисали с живота и волочились по земле. Грязь была везде. Один бок был промаслен, пахло тухлой рыбой. Вывалялся Ёсан в ней назло, Чонхо был уверен.       — Перекидывайся здесь, — сказал жестко, захлопнув перед промокшей мордочкой дверь.       Ёсан посмотрел злобно. Фыркнул. И уже через несколько секунд стоял перед Чонхо в человеческом обличье — обнажённый.       Чонхо осмотрел его с ног до головы. По плечам Ёсана хлестал усилившийся дождь.       — Ну, — сказал он нетерпеливо. — Я замерз вообще-то.       Чонхо, приглашая, распахнул пассажирскую дверь.       Ехали снова в молчании. Но Чонхо чувствовал, что Ёсан доволен, как только может быть доволен пёс, которого взяли с собой на природу и позволили изваляться в отборном говне. В салоне фантомно тянуло тухлятиной.       Чонхо скосил глаза на пассажира — Ёсан улыбался. Потом гибко потянулся всем телом, разминая натруженные мышцы, уже переодевшись в простые джинсы и футболку, слишком для сентября легкие.       От тела его шел жар.       — Как же я устал, — выстонал он томно и кивнул на пальто Чонхо: — Ты испачкался.       Чонхо глянул — правая пола была в грязи. И накатило раздражение — от этого бесконечного сеульского дождя, от промокших ботинок, от пятен на кашемире. От затяжного сексуального неудовлетворения, на фоне усталости ощущавшегося чем-то мешающим.       — Сдам в химчистку завтра, — сказал, пытаясь перескочить на бытовые, безопасные темы, лишь бы не думать о том, с каким бы сладким остервенением он бы сейчас ни в чем не виноватого Ёсана выдрал. Ремнём или членом, неважно.       Только не мог понять — за что. За тухлую рыбу, возможно. Возможно, за этот ночной марш-бросок, инициатором которого был он сам.       В лифте, стоя позади, тихонько тянул носом запах его волос — запах дождя, облетающей листвы, мокрой земли. Пряные запахи ранней осени, дыхание которой ощущаешь всё ближе и ближе, достигая тридцатилетия. Наверно поэтому, когда Ёсан попытался направиться в душевую, Чонхо насильно удержал его за руку.       — Ну что? — капризно поинтересовался Ёсан, вдруг непослушным жестом выкрутив ладонь. — У нас ещё что-то будет?       Чонхо кивнул и вдруг ощутил, как у него внизу всё уже готово.       — Секс у нас будет, — ответил мрачно.       Ёсан неуверенно улыбнулся.       — Ты шутишь, да? — через смешок задал вопрос и тут же перестал улыбаться.       Чонхо, дернув галстук в сторону — сука, почему он был такой тугой — сделал шаг в сторону, напрочь перекрывая проход в душевую. Жёстко взял Ёсана за руку выше локтя, развернул в сторону спальни…       О, Ёсан боролся. Сопротивлялся зло и непослушно, впервые отказываясь от того, чего ждал от Чонхо так долго. Отказываясь скорее из вредности и полного понимания, что раньше Чонхо берёг его словно хрустального.       Медведь в Чонхо проснулся как раз вовремя, чтобы сопротивление это сломить и показать Ёсану настоящую свою силу — в глазах того мелькнул испуг, непонимание и… восхищение. Чонхо испил этот сияющий взгляд до дна, отвлёкся, а Ёсан выкрутился-таки из рук, с грохотом захлопнув за собой дверь.       Чонхо усмехнулся. Пробно наддал плечом в деревянное полотно. И следом просто вышиб его, с мясом срывая хлипкий замок.       В глазах Ёсана по-прежнему не было страха — было изумление.       — Не смей! Как ты смеешь? — возмутился он громко, отчаянно, уже опрокинутый на постель сильной рукой Чонхо.       Пока боролись — Чонхо срывал с Ёсана футболку, джинсы, а джинсы шли тяжело, прилипшие к влажным ляжкам — Чонхо успевал машинально подмечать яркие пятна в стерильной спальне стерильного Ёсана — батарея лекарств в блистерах на полке, рядом — неоновые баночки с витаминами. Новый парфюм. Вставленная в изящную рамку и больше похожая на картину одна из последних листовок сбежавшего в Японию Хенджина — какой-то агитационный текст на фоне красивого, печального кошачьего лица, исполненного в туманной акварели. Пёстрая стопка журналов, на одном из которых мелькнул знакомый образ — Сонхва? Раскрытый ноутбук на краю кровати, активировавшийся от их возни и расцветивший блёклый интерьер яркими пятнами.       Чонхо успел считать с экрана — «Список лучших модельных аге…»… потом ноутбук грохнулся на пол, и комната снова стала серенькой. Неприметной. И как же хотелось в ней теперь наследить. Оставить свой запах, свою физиологическую влагу, свой памятный след. Чонхо осознал, как давно не был в этой комнате, потому что любовью они занимались в его спальне. Ну, как занимались.       … — Пусти, пусти меня!!! — орал Ёсан, лицо всё в красных пятнах, а родимое на виске — огонь.       — Ты же устал, откуда столько сил, Сан-и? — с какой-то не своей, издевательской интонацией киношного злодея спрашивал Чонхо и насильно раздвигал ему ляжки. — Мы собирались потрахаться, и мы потрахаемся!       — А я уже не хочу! — упрямо шипел Ёсан, — я устал. Я устал! Слышишь?       Почему ты не бережёшь меня, сквозило в этих словах. Чонхо слышал это так явно, как и то, что дышал уставший Ёсан пока полной грудью, без намёка на асфиксию. Обладатель утроенного либидо, тоже мне.       — Перестань сопротивляться! Разожми коленки! — орал в ответ Чонхо, орал шепотом, потому что — поздний час, соседи за стенкой, в конце концов, а он законопослушный гражданин, только–только готовящийся стать насильником.       Отпустить себя было увлекательно: он жёстко прижимал Ёсана к кровати и раздвигал ему ноги широко и стыдно, чувствуя мужскую неутолённую потребность в первобытной охоте за тем, кого хотел бы сделать парой.       — Да пусти же!!! — рыдал Ёсан. — Я потный и грязный!       — Замолчи! Ты хорошо пахнешь… хорошо… — шептал Чонхо ему в шею — она была влажной, горячей.       Весь Ёсан был влажным: дождь, пот, слёзы перемешались в ядерную смесь, и Чонхо пьяно хотел его вылизать. Особенно в тех, самых интимных местах.       — Пусти меня хотя бы в душ, Чонхо!!! Ну же!       Чонхо победно улыбнулся ему в макушку, прижимая к себе. Чистота эксперимента напрямую зависела от интенсивности его воздействия, граничащего с насилием, но как же было приятно завуалированное согласие, пусть и добытое силой.       — Не надо тебе в душ. Не пущу, — ответил жарко. — Возьму таким.       Сполз ниже, умело удерживая Ёсана на месте. Губами собрал пот с дрожащего живота, обвёл пальцем пупок, всей пятерней зарылся во влажные завитки красиво подстриженных паховых волос. Обхватил ладонью член — уже наливающийся, красный.       — Пусти, я воняю! — беспомощно плакал Ёсан, отталкивая голову Чонхо от своих разведённых бедер и тут же неосознанно толкаясь ему в рот…       Чонхо ласкал лишь до устойчивой эрекции. Потом поднял голову, проверочным жестом проведя кулаком по твердому стволу. Шало оглянулся, ища смазку, хоть что-то. Схватил первый попавшийся крем, смазал себе член, выпростанный из штанов и белья, осознавая себя некрасивым, неряшливым. Перевернул вылизанного Ёсана на живот, придавил за лопатки к простыням, направил себя. Осторожно раздвинул головкой упрямо сжатый вход, чуть не зарычал от болезненной узости.       Ёсан мычал в подушку, кусая её зубами, лопатки ходили ходуном под белой кожей. Ладонь Чонхо казалась слишком тёмной, смуглой на её фоне. Другой рукой Чонхо придерживал Ёсана за бедро, натягивая на себя медленным, плавным движением. Когда входил, то замирал в конечной, самой глубокой точке, немного покачивал бёдрами, расширяя сфинктер, потом выводил обратно. Нырнул рукой под живот Ёсана, проверил, приласкал, отпустил. Ёсан задышал, закашлялся. Чонхо внимательно в этот кашель вслушался. Сбился с ритма, нечаянно выскользнул, Ёсан протестующе шлёпнул его по мощной ляжке, снова захрипел, испуганно вывернул лицо к Чонхо — хён, хён…       Чонхо, ловя малейшую нездоровую вибрацию его тела, бережно перевернул его на спину. Посмотрел на торчащий напряжённый член, на поджатые яички. Приподнял, взяв под коленом, одну ногу, проверил приоткрытый анус — визуально, пальцами. От пальцев Ёсана выгнуло.       — Сейчас, Сан-и, — нежно пообещал Чонхо. — Сейчас снова войду, потерпи.       Упал на руку, уперев её рядом с головой Ёсана в кровать, другой снова направив себя между ягодиц. Вставил. Выждал несколько секунд, прислушиваясь к дыханию Ёсана. И стал размеренно трахать.       Смотрел на его красивое лицо, по-прежнему от возбуждения и обиды всё в красных пятнах. Ёсан дышал открытым ртом. Чонхо взялся за его член. Стал ласкать в такт поступательным фрикциям. У самого перед глазами взрывались звёзды: надо было или кончать, или вышибать какую-нибудь дверь ещё.       Член стиснуло. Ёсан запрокинул голову. Красиво, чувственно что-то зашептал, застонал. Выталкивал из себя звуки с усилием и освобождением, словно раньше себе запрещал. На каждый толчок отзывался, вёл бедра навстречу, и Чонхо с удовлетворением слушал их влажные друг о друга шлепки — пошлую, развратную, правильную озвучку секса.       — Ещё, ещё… — стонал Ёсан, удивлённо прислушиваясь к собственному телу, которое впервые так ярко пело в руках Чонхо.       Уж Чонхо старался. Успевал размеренно, в едином ритме трахать; держаться, нависая над Ёсаном, на одной руке, второй мучать его яркий, твердый сосок… И ждать. Когда страстный шёпот перейдёт в хрип.       Тело Ёсана дёрнулось, он с усилием сфокусировал взгляд на Чонхо.       — Хён, хён, — забормотал в панике снова, сжимая Чонхо там, внизу, сладко-сладко. — Кажется, снова… Дышать не… могу… Да что же… это… М-м…       Чонхо на чистой интуиции, не прекращая движения бёдер, убрал руку с пульсирующего члена Ёсана, переместив её на яички — поджатые, каменные. Огладил, сжал в ладони, замечая, как хватается Ёсан сам за свой уже выталкивающий предсемя член и продолжает стонать свою жалобу:       — Помоги, да помоги же, хён! Инга… ингалятор… Я задыхаюсь… Член стиснуло почти до боли - толкаться стало трудно и туго. Чонхо блаженно прикрыл глаза и впервые позволил себе бесстыдно застонать.       — Ты не задыхаешься, Сан-и, — прошептал ему, задыхающийся сам и неожиданно нежно улыбнулся, — ты кончаешь.       Он усилил движение бёдер, вгоняя член в Ёсана сильней, мощней, глубже, преодолевая его оргазмический спазм. Приладил свою руку поверх руки Ёсана, мастурбирующего себе, и Ёсан сразу же захлебнулся новым криком: между их переплетённых пальцев толчками забила его тёплая густая сперма.       Член Ёсана ещё пульсировал, выталкивая всё новые порции застоявшейся жидкости, а Чонхо уже отпустил себя. Не жалея мышц, раздвинул Ёсану ляжки шире, чтобы всё видеть, в ладони приподнял обмякающие пустые яички. Долбил, трахал, драл его, как в последний раз, на финишной фрикции понимая, что тоже устал.       Устал, как собака.

***

      Впервые домашний завтрак обрёл для Чонхо новый смысл. Впервые он вышел к этому завтраку в одном банном полотенце, сытый самец. Сел на табурет, чуть раздвинув ноги, не заботясь о непристойном своём виде. С неизведанным ранее удовольствием став на время после этой их ночи простым медведем.       Ёсан даже бровью не повёл.       — Ты думаешь, вчерашний марафон в ночных парках будет помогать стабильно? — спросил, догадываясь о нехитрой стратегии, которая сработала. — Думаешь, это выход?       Чонхо кивнул — относительный. И относительно безболезненный, выгуливать до изнеможения двух псов, чтобы потом спокойно любить третьего.       Думал, Ёсан не поймёт и не примет его самоуправства. Но Ёсан, словно почувствовав ту вчерашнюю, новую силу Чонхо, примирительно, с доверием согласно улыбнулся ему. Такой нежный, такой по-утреннему красивый. И Чонхо без смущения раздвинул свои ляжки ещё шире, откидывая рукой полотенце — по факту медведь оказался сильней двух собак, он вправе потребовать себе награду, тем более такую бесстыдно-желанную. В конце концов, от минета ещё никто не задохнулся.