Кофейня номер 50

      Мастер знал, что никогда прежде он не испытывал такого странного чувства ни в чьем обществе: оставшись рядом с Воландом наедине, он вдруг ощутил невероятное спокойствие внутри. Даже идти рядом с ним было невероятно комфортно, несмотря на то, что обычно Мастер носился по Петербургу как сумасшедший, а Воланд мог только степенно ступать, уверенно опираясь на трость.       — Вы точно не возражаете против этой прогулки? — встревоженно спросил Мастер, когда они пошли по Большому проспекту в сторону заката. В них обоих уже плескалось по два бокала вина, и Мастер выглядел невероятно довольным жизнью. — Если вам покажется, что мы уже очень долго идем, вы можете…       — Мн’е пол’езно ход’ить, — тихо сказал Воланд, — пр’осто это непр’иятно.       Воланд за пределами работы вообще показался Мастеру каким-то притихшим, как будто его никто за долгое время никуда не приглашал. Зябко кутаясь в пиджак, он, видимо, игнорировал существование пальто в июне, так что Мастер молча накинул ему на плечи свою куртку со множеством карманов, и Воланд под ее тяжестью совсем съежился. Самого Мастера кидало в жар от каждого соприкосновения их рук.       — Так что там было насчет самого красивого места в мире, где вы побывали? — кто-то обещал Мастеру ответы на вопросы, но теперь этот кто-то мучительно отводил взгляд и невероятно дичился, будто бы это не он бросал на Мастера столь обжигающие взгляды все прошедшие недели из-за стойки. — Воланд?       — Майор’ка, — он наконец отмер из какого-то внутреннего анабиоза и привычная живость вернулась к нему, — но это ш’утка, кон’еч’но, зна’ете, врод’е того, что вс’е н’емцы летают туда, и это с’емнадцатая фед’ер’альная з’ем’л’я. Мн’е больш’е вс’его понр’ав’илось на Камчатке. Я б’ыл там, когда только приехал’ в Р’оссию, тогда мн’е было ещ’е можно ход’ить по гор’ам.       Он горько усмехнулся.       — Я б’ывал’ на Кавказ’е тож’е. Но вул’кан’ы… и такой р’усский пр’остор’... Потр’ясающе. Со мной тог’да пр’иезжал’и мои… Geschwistern. Он’и больш’е н’е общаютс’я со мной… с тех пор, как отец ум’ер и прокл’ял’ мен’я пер’ед эт’им. Сегодн’я, кстати, годовщ’ина его см’ерт’и…       Мастер смотрел на него во все глаза, ошарашенный откровениями.       — Воланд… Теодор, — тихо сказал он, но тот резко сжал его руку в своей и заговорил немного путанно и взволнованно.       — Вс’е в пор’ядк’е. Пр’осто вс’е мысли с’егодн’я об этом’. Пон’има’ет’е, такое непр’осто заб’ыть. Он тогда сказал’, что раз я н’е хоч’у быть юр’истом, я позор’ с’емьи, и раз я использовал’ мам’ин посм’ер’тный подар’ок н’е на благо семьи, а дл’я себ’я, то я чудов’ище.       Воланд выпалил все это на одном дыхании и остановился в подворотне, опираясь обеими руками на трость. Мастер замер вместе с ним, и слова поддержки попросились на язык прежде, чем он успел их осознать.       — Вы хотите услышать мое непредвзятое мнение? Я не знаток ваших семейных отношений, но вы… вы точно не чудовище и не позор семьи. Не все же обязаны быть юристами…       — Я зна’ю, но тепер’ь мн’е тр’удно р’ассказ’ывать о себ’е. Вс’е вр’ем’я каж’ется, что кто-то осуд’ит. То, что я слуша’ю. То, что я смотр’ю. То, как я говор’ю, д’ер’жусь и мечтаю, — он произнес все это почти скороговоркой, глядя куда-то в основание трости. Мастер вздохнул и мягко положил руку Воланду на плечо, чуть сжимая.       — Я не буду вас осуждать, что бы вы мне не рассказали про ваши увлечения. Даже если вы слушаете песни Нюши, плачете по ночам над Гордостью и Предубеждением с Колином Фертом и любите пересматривать один мюзикл по десять раз вживую. Так что не превращайтесь в рака-отшельника… вам это совсем ни к чему.       — Р’ака-отш’ельника? — недоуменно переспросил Воланд и наконец поднял взгляд, и Мастер с облегчением увидел в его глазах проблеск улыбки. — Es tut mir leid, es ist mir so peinlich, dass ich Ihnen das erzähle, aber Sie haben diese freundlichen Augen, und es ist mir…       — Просто вам очень одиноко, — Мастер накрыл его ледяные руки своими и осторожно погладил. Воланд замер, напрягаясь почти всем телом, а потом вдруг застенчиво улыбнулся, и Мастер почувствовал — всем сердцем ощутил! — что он абсолютно пропал.       — Да, — тихо ответил Воланд, — мн’е оч’ень одиноко. Эмигр’ация всег’да тр’удно дается, и я так и не обзавел’ся зд’есь близ’кими л’юдьми. Но это н’е… н’е ч’екан’ит?... prägt… н’е фор’мир’ует! н’е фор’мир’ует мою лич’ность.       Он глубоко вдохнул и улыбнулся уже более уверенно, кутаясь в куртку Мастера.       — Ж’аль, что с’ег’одн’я так х’ол’од’но. Я б’ы пр’иг’ласил’ вас посмотр’еть на р’азвод мостов’. По моей статистике, пет’ер’бур’жц’ы вид’ят это два-тр’и р’аза в жиз’ни.       Мастер, который первый и последний раз смотрел развод мостов на выпускном, будучи в стельку пьяным, неловко улыбнулся. Его родители тогда страшно ругались… так сильно они ругались только когда он приехал с последней вожатской смены в литературной школе в двадцать три года и объявил, что женится на восемнадцатилетней Манечке, потому что у них любовь.       Вспоминать было неприятно. Роман со вчерашней школьницей, начавшийся, когда ей еще не было восемнадцати, закончился двумя годами брака, тоскливым разводом и переездом Мастера в коммуналку — Манечка влюбилась в какого-то айтишника, и вот уже пять лет Мастер всячески избегал мыслей об отношениях.       Единственное, что у него осталось в память о Манечке, это шутливое “Мастер мой, мастер!”, заменившее такое неприятное ‘Николай Иванович”.       И вот теперь он стоял под аркой, и почти в самое ухо ему дышал абсолютно невозможный Теодор Воланд.       — Тогда по домам? — собственный голос показался Мастеру чужим, — я живу тут неподалеку, а вы?       Воланд пожал плечами.       — Я живу воз’ле Лахты. У мен’я вид’ на мор’е и эту вашу… ку-ку-р’у-з’ину. Но я вс’е р’авно на такси, сейч’ас закажу.       Мастер решил, что задаваться вопросом, откуда у бариста деньги на такси и аренду жилья у Лахты, лучше не стоит. По крайней мере, не на первом не-свидании.       Такси ехало ужасно медленно, и они стояли на совершенно неприличном расстоянии, укрытые тенью решетки, смотрели друг другу в глаза, и оба неприличнейшим образом краснели.       — Напиш’ит’е мне, как доб’ер’ет’есь, — Воланд почти прижался губами к его уху. — И об’язат’ельно подумайт’е, когда у вас буд’ет вр’емя встр’ет’иться на следующ’ей нед’еле.       — Обещают более теплую погоду, хотите на пикник на Марсовом поле? Возьмем отличную неаполитанскую пиццу неподалеку, — вдохновенно произнес Мастер. — Или можно заказать доставку прямо на поле, представляете?       — Klingt wunderbar! Я больше вс’его л’юблю Мар’гар’иту, а вы? — он даже рассмеялся и снял куртку. — Мое такси. До встр’ечи, Маст’ер’… и спасибо.       Мастер прислонился спиной к металлу, глядя, как такси и Воланд скрываются в потоке машин Большого проспекта.       У него будет второе не-свидание.