Кофейня номер 50

      Поправившийся Воланд рвался обратно в кафе: бездействие влияло на него исключительно угнетающе, и он становился раздражителен по пустякам и сетовал на бессмысленность человеческого бытия. Мастер подсунул ему свой роман для чтения — и несколько раз пожалел, потому что в таком состоянии Теодор оказался жестоким критиком. Помимо комментариев для улучшения качества текста, которые Мастер охотно внес, он щедро раздал комментарии по сюжету и особенно по концовке.       Воланду не понравился финал: он казался ему излишне душещипательным и до жестокости грустным. Принять подобное окончание романа он отказался, и за завтраком он все это высказал в очень грубой форме разом помрачневшему Мастеру, который последние полчаса провел, нарезая овощи, поджаривая яйца и собирая весьма изысканные бутерброды для них обоих.       — И ты хочешь, чтобы я изменил весь посыл романа и подарил героям шанс на спасение их душ? Чтобы любящие оказались вознаграждены? Но так не бывает в реальной жизни!       Переход на “ты” наконец случился: Воланд заявил, что не может больше выкать человеку, который видел его с температурой и в состоянии полутрупа.       — А как ж’е р’оман’тика, мой дор’ог’ой? — почти промурлыкал Теодор, но Мастер не дал себя отвлечь от сути.       — Послушай, у меня есть опыт в филологии и литературном мастерстве, и тексты — единственное, что я умею делать хорошо, так что позволь мне хоть здесь иметь право вето. И это мой роман.       — Р’оман в’ некотор’ом р’оде обо мн’е, так ч’то я имею пр’аво г’олоса и влияние на моег’о г’ер’оя, р’азве н’е так’? — Воланд оперся руками на стол и встал.       — Ты имеешь влияние на все, если тебя послушать! — Мастер тоже встал и навис над Воландом. Он был готов стерпеть любые ограничения и любые комментарии, но не тогда, когда это касалось романа. — Хочу напомнить, что кто-то не рассказывал мне всей правды о себе и вынуждал соглашаться с его решениями касаемо трат на свиданиях и теперь этот кто-то считает, что может мной командовать?       — Теб’е ж’е нр’ав’ил’ись вс’е мои ид’еи, — Воланд раздраженно отошел к раковине и принялся мыть лежащую там тарелку. От злости и волнения он даже перешел на немецкий, — und wenn ich so schlecht bin und so viel Druck auf dich ausübe, was hast du dann eine Woche lang fast ununterbrochen hier gemacht, mein lieber Meister? Ich habe dich in mein Haus nicht gewaltsam gebracht!       Между ними повисла тяжелая пауза, в которой Мастер слышал только шум воды в раковине.       — Genug, Theodor, — Мастер положил ему руку на плечо. — Meine Entscheidung ist endgültig, und deine Manipulationen kannst du für dich behalten. Ich fahre jetzt nach Hause. Wir sehen uns heute später ins Café.       Воланд развернулся к нему, и в разных его глазах Мастер прочитал искреннюю панику.       — Не уход’и, пожалуйс’та… т’ы ж’е н’е брос’ишь мен’я вот так? — он вцепился крабом в его руки.       — Теодор, — Мастер осторожно высвободил руку и погладил его по плечу, заговорив мягко и убедительно, но без лишней нежности, — успокойся. Мне просто нужно побыть одному, ты прав, я здесь немного задержался, а тебе надо ехать в кафе, ты же говорил, что хочешь сам открыть сегодня.       Мастер видел, что слова не успокоили Воланда: паника в глазах только ширилась, как будто Мастер вместо “мне нужно побыть одному” сказал “я ненавижу тебя и все, что между нами было”. Но какой-то противный внутренний голос говорил, что нельзя сейчас обнять его, иначе все слова насчет манипуляций останутся сказанными впустую, и Воланд волей-неволей добьется своего.       — Да, да, — как-то безотчетно пробормотал Воланд и сам обнял Мастера, нервно вцепившись ему в плечи и тяжело дыша. — Ид’и, кон’ечно. Я в пор’ядке.       — Давай встретимся в обед и поговорим об этом? — Мастер запустил пальцы ему в волосы и принялся гладить по голове. Сердце у Теодора колотилось как бешеное. — Ты успокоишься, я перестану злиться на твои комментарии и манипуляции, и мы поговорим, хорошо?       — Я спокоен, — пробормотал Воланд ему в плечо, чуть прикусывая за ткань футболки, — но т’ы ж’е пр’авда пер’естан’ешь злиться?       — Я очень постараюсь, — Мастер вздохнул и поцеловал его в лоб. — До встречи.       До встречи с Теодором Мастер заехал пообедать с Маргаритой: она тоже прочла роман и осталась в восторге, и по этому поводу она пригласила Мастера поесть шаверму в одном заведении на Карповке, где никакие любопытные хозяева кафе не могли их подслушать.       — Это гениально, — произнесла она, откусывая очередной кусок своей веганской шавермы, что само по себе являлось криминалом по отношению к искусству изготовления данного продукта. Мастер не был уверен, что комментарий о гениальности относится к роману, а не к поедаемому блюду.       — Он мне целый день сегодня пишет, — раздраженно пробормотал Мастер, смахивая очередные уведомления. — Что за человек…       — Наверное, он тяжело переживает ссоры, — Маргарита пожала плечами. — Вы должны относиться к нему бережнее. Может быть, он волнуется из-за ваших отношений.       — Ага, и от этих волнений все гости сегодня все пьют латте “соленая карамель”? — свел все в шутку Мастер. — Вряд ли. Скорее, Гелла хорошо делает свою работу, и он не очень занят. Так вы говорите, что вы послали синопсис и кусок из середины знакомому редактору?       — Да, и они попросили прислать остальное, так что я думаю, у вас есть хорошие шансы, — она щелкнула клатчем. — Приятно, знаете ли, протежировать такого талантливого писателя.       Мастер посмотрел на нее и в очередной раз поймал себя на мысли, что в какой-то другой реальности он мог бы на ней жениться.       В этой реальности Маргарита потянулась к его тарелке и утащила последний кусочек батата фри.       — Проводите меня до кафе? Расскажете, как продвигаются “травяные крема для настоящих ведьм”, — он любезно предложил ей руку. — Мне предстоит сойти в Ад.       — Готова стать вашим Вергилием, — она хитро ему подмигнула.       В кафе было очень многолюдно, и Воланд за стойкой едва справлялся с потоком кофе. Выглядел он внешне абсолютно невозмутимо, так что у Мастера отлегло от сердца, и они с Маргаритой удобно устроились в оконной нише — она заявила, что никуда не поедет без вишневого рафа с собой.       Воланд сам принес им напитки и смерил Маргариту таким взглядом, что любая другая женщина на ее месте просто испарилась бы, но Маргарита просто улыбнулась и приняла свой раф, демонстративно оплатив часами.       — Держите меня в курсе новостей с печатью, — Мастер с улыбкой проводил ее взглядом и обернулся к Воланду, что тяжело опустился на стул. Казалось, что с ее уходом маска “у меня все хорошо” спала, и Мастер увидел измотанного и встревоженного Теодора.       — Т’ы ее так л’юб’ишь… — начал было он полушепотом, хотя за музыкой и гулом голосов едва бы кто услышал, о чем они говорят, но Мастер со вздохом накрыл его ладони своими.       — У тебя нет причин для ревности.       — Но к ее мн’ению т’ы пр’ислушива’ешься. Hör zu, Meister, ich habe lange nachgedacht und bin zu dem Schluss gekommen, dass alles zwischen uns ein großer Fehler war und ich dich gehen lassen muss. Du wirst ohne mich und meine Räte viel glücklicher sein, — он вырвал руки из ладоней Мастера. — Habe ich dir schon erzählt, wie ich zu einem Mann, in den ich mich per Brief verliebt hatte, nach Russland umgezogen bin, und er sich innerhalb eines Monats nicht mehr in mich verliebte? Er hatte einen Doktortitel in Philosophie und sehr freundliche Augen, und er wollte immer noch per Anhalter fahren… Gott weiß, was mit ihm passiert ist... er hat mir immer gesagt, dass es bei der Liebe darum geht, loszulassen, also lasse ich dich los, Meister. Du bist frei zu tun, was du willst.       Мастер уставился на него так, как будто у Воланда только что отросли рога и хвост.       — Что? — только и переспросил он. В голове странно звенело.       — Т’ы мн’е больш’е н’е инт’ер’ес’ен. Р’оман’ т’ы доп’исал’, и доп’исал’ пл’охо, — произнес он уже по-русски, вставая и тяжело опираясь на трость. — С теб’я 150 р’ублей за коф’е и б’удь добр’ с’юда больш’е не пр’иходить. В’ыход вон там’.       С этими словами Воланд похромал прочь и исчез за стойкой. Мастер за ним не пошел: он ненавидел устраивать сцены на людях. Наверняка, Воланд ему позвонит, когда успокоится. Положив на стол последнюю мелочь, он поспешил прочь.       Возможно, все было кончено, и не было толку гнаться по следам уже ушедшего.