Parasocial

Парасоциальные отношения — это односторонние отношения, при которых пользователь начинает чувствовать связь с известным человеком.

      Хитоши считал, что никак не подходит под это описание и даже хмыкнул, когда узнал, что есть парасоциальное расставание. Один плюс — эти отношения можно контролировать, ведь они полностью протекают в собственной голове. Глупость и нелепость. Какие, чёрт их дери, парасоциальные отношения?       Всё начиналось банально. Он поступил на первый курс геройской академии, посвятил всего себя тому, чтобы не закончить обучение на общеобразовательном факультете. По привычке делал домашнее задание в наушниках. Когда плейлист был заслушан до дыр, в ход пошли рекомендации. Её голос. Её дебютный альбом 'Escape to Nowhere'. Он ни с чем не мог перепутать эту измученную поэзию, эти серые образы, пропитанные глубокой хандрой под яркую рок-гитару. Подростковый бунт, проблемы самоопределения и натянутые отношения со сверстниками. В этом была вся она. Сакура отцветала, он шёл в академию и в очередной раз слушал одну из её песен. Сайори. В интернете её знали под этим именем. Он знал другое. Она могла скрывать лицо, прятаться от немногочисленных поклонников за рифмами, бриджами и аккордами. Он знал её.       Его отклонение проявлялось активно: в какой-то момент он поймал себя на мысли, что изменяет Сайори, потому что общается с однокурсницей. Это стало фатальным сдвигом. Он ревновал, когда на своей страничке она отвечала кому-то. Нет, он мог ей написать. И знал, что она ответит ему. Предпочитал хранить молчание, тренировался до потери пульса, стирая руки в кровь, и по вечерам обязательно слушал её песни. Ему казалось, что во всём этом безумном и необъятном мире, полном таких разных людей, одна Сайори понимает его. Разумом прекрасно осознавал, что откройся он кому-то из однокурсников, то обязательно нашёл бы отклик и поддержку, но это казалось чем-то бессмысленным. Сердце безвозвратно отдал ей в руки. Отрицал, что это переходит все границы нормальности. Патология. Вероятно, он близился к патологии и всё чаще ощущал себя невидимым наблюдателем её жизни. Хитоши упустил из виду момент, когда поставил уведомления о постах её странички и начал ждать новые фотографии, подробности закулисья творческой жизни и песни. Последние начали волновать его немного меньше по сравнению с самой Сайори. Он поглощал всё, что она делала, медленно и болезненно приходил к осознанию, что это одержимость.       Парасоциальные, блять, отношения.       Он всерьёз по несколько минут рассматривал снимок её запястья с браслетом из звёздочек. Она писала новый альбом, он тренировался, забинтовывал пальцы и снова тренировался. В трогательных историях, в тихой печали её голос звучал мягко, окутывал и утешал. В тупой, как остриё сломанного ножа, злости она могла ругаться и кричать, говоря, как весь мир сводит её с ума, а люди социопаты, потому что ничего не чувствуют, когда клянутся другим в любви, предают и издеваются. Каждое её слово откликалось в нём, меланхолия обнимала ночами и нашёптывала, что он не один.       У неё росли слушатели, потихоньку её узнавало всё больше людей, Хитоши переходил на второй курс как студент геройского факультета. Ему на самом деле чудилось, что никто другой не знает её лучше, чем он (весомым аргументом выступал тот факт, что он нашёл её самые первые демки, не увидевшие свет). Сайори дразнила аудиторию, приоткрывала завесу и делилась личной жизнью, показывала серые глаза и чёрного кота с порванным ухом. Глотая ревность, Хитоши готов был поклясться, что однажды уже говорил ей, что кличка Куро для чёрного кота — самая банальная вещь, которую только можно придумать. И он хотел напомнить ей об этом снова, но никак не решался сделать одно маленькое и безмерно трудное действие: написать ей.       У него, блять, был её номер.       Ещё со средней школы.       Воспоминания о том году, третьем, когда они попали в один класс, ещё были свежи в его памяти. Прошло бы больше лет — всё равно не смог бы забыть. Она яркая. И никогда не соблюдала форму. Разной длины носки, ремешок на шее, много колец и на коротких ногтях следы чёрного лака. Если к Хитоши относились с опасениями из-за его причуды, то над ней нарочно издевались потехи ради. Её волосы меняли цвет в зависимости от настроения. Безобидная особенность, которая стала её проклятьем на тот год. Эмоциональная причуда для эмоциональной девчонки.       Хитоши лежит на парте, в окно смотрит на опадающую сакуру, а дверь кабинета с громким хлопком раздвигается.       — Посмотрите! Злится! — смеётся одноклассник.       Хитоши лениво отрывает щёку от рукава и поворачивается к ним. Сайори с ярко-красными волосами идёт между рядов и кричит:       — Потому что этот класс полон идиотов!       — Единственная идиотка здесь ты, раз бесишься с безобидных шуток, — поддерживает второй одноклассник и преграждает ей путь. — А если тебе клок волос выдрать, какого цвета он будет?       — Только посмей, — Сайори хватает карандаш с чьей-то парты и стискивает в кулаке. — В глаз воткну.       — Как страшно! — он наигранно пугается и поднимает ладони. — Пощади, малышка, — ехидно продолжает парень, наклоняясь к ней, — правда считаешь, что твои завывания кому-то могут понравиться? Да тебе медведь на ухо наступил.       — Твоей мамаше на живот наступили. Удивительно, как ты вообще родился, — огрызается Сайори и с вызовом смотрит на него снизу вверх.       Её грубо толкают, она падает. Волосы меняются от багрового к светло-серому на мгновение, а затем к жёлтому, когда Хитоши встаёт с места и хватает одноклассника за локоть, останавливая.       — Задрали, — раздражённо бросает он.       Парень небрежно вырывает руку из его хватки, глазами мерит недовольно, плюёт куда-то в сторону и, насупившись, уходит. Сайори встаёт и потирает ушибленный локоть. Её волосы голубые, над коленкой синяк, где-то на бедре зелёное пятно. Всем ясно, что безобидные шутки заходят слишком далеко, но никто ничего не делает. Хитоши слышал, как их классный руководитель сказал Сайори не реагировать. А на её месте тоже бы молчал в тряпочку, если бы за ним каждый день по пятам ходили и всячески доставали, потому что «смешно»? Вопрос риторический. Никто не собирался входить в её положение. Разве что Хитоши не мог спокойно сидеть, когда возле его парты здоровый одноклассник толкал низкую девчонку, что не могла дать сдачи. Никто её не бил, но синяки появлялись. «Сама ударилась», — удобное оправдание. Поначалу его бесил сам шум, а затем начало бесить, что к ней цеплялись из-за всего подряд. Больше всего смеялись над её мечтой — все шутки об этом трогали её сильнее всего на свете. И над Хитоши бы смеялись, узнав, что он со «злодейской» причудой хочет стать героем. Он был умнее и молчал. У неё скрыть не вышло. О мечте Сайори узнали, потому что она засиживалась после уроков в старом и захламлённом кабинете, где пылились клавишные на случай, если новые у музыкального кружка выйдут из строя. Она не состояла в нём. Говорили, что её причуда никак не подходит для музыканта. Они-то все с идеальным слухом, чарующим от рождения голосом. И им не нужна лишняя популярность в виде издёвок.       Хитоши долго оставался в стороне, вступал изредка, когда обстановка накалялась до предела. Не хотел лезть в чужое дело, искал способ помочь и не подпортить репутацию себе ещё больше. Оказалось, что это невозможно. Тогда ему пришлось сыграть роль злодея, чтобы стать героем для неё.       Прохладное начало мая, серые облака затягивают небо, но дождь никак не идёт. Хитоши возвращается в класс посреди обеденного перерыва, а внутри пустота и тишина. Только тетрадка дрожит на сквозняке. И в столовой одноклассники не все. Нет Сайори и тех, кто её донимает. В конце коридора слышится что-то про бассейн, и злость затмевает глаза. Пульс учащается, в груди жмёт от раздражения и растущего гнева. Он врывается в бассейн под открытым небом. Первым делом слышит смех, затем видит, как Сайори стоит на конце мостика и не решается прыгнуть в холодную воду за нотными листами. Её волосы серо-синие, тёмные. Школьные туфли валяются в стороне вместе с гольфами.       — О, защитничек прибежал, — говорит одноклассник, — как раз вовремя. Гляди, сейчас купаться будет.       — Вас как пустили сюда? — угрюмо спрашивает Хитоши, проходя к главному затейнику очередного веселья.       — Мы особенные, — хмыкает парень, но тушеваться, как раньше, не думает. — Уборщик занят и знает, что лучше ему сюда не соваться, — он замечает в глазах Хитоши внутреннюю борьбу. — Что, мозги мне промыть думаешь? Дерзай, если хочешь иметь дело с полицией.       — Ещё попробуй доказать им, что я использовал причуду на тебе, — не сдаёт Хитоши. — Это слишком серьёзное заявление, не находишь?       — Я…       Его прерывает громкий всплеск воды. Все поворачиваются — Сайори плавает и собирает мокрые листы с поверхности воды.       — О, кажется, их уже не спасти, — с улыбкой издевается одноклассник. — Долго думала, малышка!       — И тебе это смешно? — спрашивает Хитоши.       — А как…       Он смолкает, уголки его губ опускаются, глаза пустеют.       — Падай в воду, — приказываешь Хитоши, когда Сайори подплывает к бортику и пытается отдышаться.       Она жмурится, когда туша одноклассника безвольно валится в бассейн. Секунда, две, три. Он не всплывает. Хитоши кожей чувствует на себе испуганные и косые взгляды, торжественно подходит к Сайори и протягивает ей руку, помогает ей вылезти из воды. Одноклассник выныривает и жадно глотает воздух. Маленькое шоу. И все сразу поняли, что Хитоши может и будет использовать причуду, чтобы заступиться за Сайори, несмотря на правила. В драке бы пришлось побороться, а там высок риск разбить голову в кровь на скользкой плитке. Припугнуть же надо, а не убить. Вот так невольно она оказалась под его покровительством. Хотя это прозвучит неверно, ведь любые издевательства прекратились, когда на следующий день она пришла с чёрными волосами и фиолетовыми пятнами от краски на руках.       Хитоши спрашивать не стал. Ему ещё предстояло дежурство в качестве наказания. Одноклассник таки нажаловался. Как лицемерна система. Но Сайори задержалась с ним, молча вернулась в класс после разговора в учительской и стала поднимать стулья.       — Спасибо, что заступился.       — Какой смысл, если ты волосы закрасила? — спрашивает Хитоши.       — Беспричудной захотела быть, — Сайори пожимает плечами. — А вообще, надо было так раньше сделать. Признаю, они победили.       — Не жалеешь?       — К тебе такой же вопрос, — она поворачивается к нему. — Тебя ещё больше боятся теперь.       — Слушай, — Хитоши вздыхает, — на это и был расчёт.       — Они бы не перестали, — Сайори хмурится, — поверь мне, в твоё отсутствие всё бы продолжалось. Не хочу, чтобы ты попал в детскую комнату полиции.       С того дня они оба стали теми, кого лучше не трогать. Хитоши не жалел, пошёл на это осознанно, тщательно взвесив решение. Мог бы раньше, но бесконечные сомнения глодали его, как собаки кость. Синяков у Сайори могло бы быть меньше. Во всяком случае с тех пор они не появлялись на её теле совсем. Сайори начали избегать, потому что избегали Хитоши. В лицо сказать боялись, а за глаза называли «будущим злодеем». Он часто сидел на крыше, в долгие обеденные перерывы бездумно смотрел за плывущими по небу облаками. Когда-нибудь одноклассники, соседи и мальчишки со двора поймут, как сильно ошибались. Он сделает всё, чтобы люди перестали навешивать друг на друга ярлыки из-за причуд. Или хотя бы перестали вешать на него одного.       — К чёрту их, — неожиданно объявляет Сайори.       Хитоши поднимает голову. Не заметил, как она вошла на крышу. И как давно она здесь?       — Люди такие тупые, не бери в голову. Серьёзно, смотрю на них и не понимаю, как они живут с такими ограниченными мозгами, — говорит Сайори. — Уже выбрал старшую школу?       Он медлит с ответом, обдумывает стоит ли раскрывать его маленькую тайну. С другой стороны они оба в одной лодке.       — UA? Правда? — она удивляется. — Поверить не могу, что учусь с будущим героем.       — Я ещё даже не поступил, — вяло отзывается Хитоши.       — И что? Поступишь ведь, — Сайори пожимает плечами. — Нахер их мнение. Они никогда не будут правы.       — Поэтому ты перекрасилась, — напоминает Хитоши.       — Это поражение в битве, а не на войне, — подмечает Сайори и поднимает указательный палец. — Я мыслю наперёд, но одна проблема. Потом им станет плевать на меня. И я сделаю всё, чтобы напомнить им, кто я, — заявляет она и прикрывает глаза, когда лёгкий ветер развевает её волосы. — Нахер их всех.       — Сегодня снова зависаешь в том классе?       — Я каждый день там.       Её взгляд и усмешку Хитоши счёл за приглашение.       В соседнем крыле, где располагаются клубные комнаты, он поднимается на последний этаж, проходит в самый конец коридора. Пыль кружит в лучах солнца, среди коробок и стеллажей сидит Сайори, изящными пальцами играет на клавишных и тихо напевает себе под нос. Хитоши бесшумно проходит вглубь, почти не дышит, словно любой шорох спугнёт птичку, чей голос разливается в забытой всеми комнатке. Баллада о призрачной девушке с последнего этажа, об усталости от вечных сравнений себя с другими — счастливыми и беззаботными, какой должна быть она.       Хитоши задевает плечом книгу на коробке, та с глухим шлепком падает, отчего Сайори вздрагивает и оборачивается.       — Извини, — он неловко усмехается и заводит руку за голову, — красиво.       — Спасибо. Зависть — ужасное чувство, да? — Сайори грустно улыбается. — Я всегда хотела какую-нибудь полезную причуду, чтобы жизнь складывалась проще. Хотела быть кем-нибудь другим, — она опускает голову, нажимает на клавишу, о чём-то думает и вдруг освобождает рядом с собой место.       Хитоши без лишних слов садится рядом, разглядывает множество кнопок, назначения которых даже не может представить. Сайори заправляет прядь за ухо, как-то любовно проводит ладонью по краю синтезатора.       — Как же хочется домой себе такого красавца, — она мягко смеётся и прикусывает губу, — или настоящее фортепиано. Да, господь, даже цифровое бы подошло!       — Укради, — предлагает Хитоши.       — М-м, — Сайори затейливо смотрит на него, — чур ты мне поможешь вынести его в день выпускного.       — На такое я не соглашался, — он неуверенно поднимает ладонь, два пальца опускает на клавиши. — Ты сама научилась?       — До сих пор учусь, — она кивает, — когда чего-то очень хочешь, то преград не существует. Это странно, но я чувствую себя живой только, когда могу создавать музыку. Словно мира вокруг не существует, — мечтательно говорит Сайори. — Понимаешь, о чём я?       — Могу представить, — отзывается Хитоши.       — Научить тебя чему-нибудь? — она облизывает губы.       — Не думаю, что получится, — он трёт шею, уводя взгляд.       — Главное, что ты умеешь слышать, — Сайори веселеет. — Хотя порой даже отсутствие слуха не помеха.       Она мягко берёт его за руку, поворачивает кисть, показывает ритм, с которым нужно нажимать на одну клавишу. Он чувствует себя совершенно деревянным, но её прикосновения бесконечно успокаивающие и лёгкие, как нежные лепестки, не дают напряжению взять верх. Среди хлама, в закатных лучах, она пела ему одному, пока он кое-как наигрывал разученную мелодию. Запомнить несложно, а вот заставить пальцы слушаться — задача потруднее. Всё приходит с опытом, как приговаривают те, кто потратил немало времени на какое-то одно дело.       Те дни Хитоши часто прокручивал в памяти, снова и снова перематывал кассету на начало, словно боялся забыть хоть одну маленькую деталь их совместного прошлого. Когда близились летние каникулы и экзамены, в том классе их не волновало ничего, кроме музыки и друг друга. Сайори иногда клала голову ему на плечо, хвалила любые его начинания и верила, что однажды, когда всё закончится, Хитоши станет героем. Ему хотелось, чтобы тот год никогда не заканчивался.       — Приходи на каникулах в гости, — спокойно предлагает Сайори, — научу на гитаре играть.       Он был не в силах отказаться. Её родители много работали, так что даже летом дом часто пустовал. В мансардной комнате они сидели мимолётными вечерами, перебирали струны на чёрной акустической гитаре. На стенах плакаты, в углу комбик, на столе ноутбук и микрофон. Ей нравились цветы, пусть она и признавалась, что часто забывает их поливать. Она любила короткие майки, сетчатые перчатки, а ещё охотно обсуждала группы, чей мерч Хитоши носил. Их вкусы в музыке сходились во многом, но там, где различались — о, там разгорались пылкие споры о смысле песен и сложности композиций. Сайори даже пару раз всерьёз обиделась, когда Хитоши называл её любимую группу бездушным продуктом массовой культуры. Ему всегда приходилось затыкать гордость и извиняться первым. Слова, правда, назад никогда не брал. Разные мнения камнем преткновения не становились, два упрямых человека за лето научились ладить, потому что друг с другом было лучше, чем с кем-то ещё.       — Сделай шаг назад, — приказывает Хитоши после того, как Сайори просит показать, как работает его причуда.       Она послушно делает шаг назад и замирает с пустым выражением лица. Хитоши откидывается на подушку и притягивает к груди гитару, а Сайори ещё секунду осмысляет ощущения.       — Боже, меня будто в мозг изнасиловали, — говорит она и крутит пальцем у виска, — надо запомнить это чувство.       — Песню про него напишешь? — хмыкает Хитоши и лениво проводит большим пальцем по струнам.       — Кто знает, — Сайори пожимает плечами и садится к нему на кровать, — но я ждала худшего, — она отворачивается к окну. — Дождливо сегодня.       Там, за приоткрытой створкой окна, туман густой, будто облака спустились к самой земле и пушистым одеялом укрыли траву. Веет прохладой, зелёная листва тонет в белой дымке. Душно и влажно, а на душе тишина и умиротворение. Пускай целый мир подождёт, потому что Сайори наклоняется к нему, помогает правильно поставить пальцы на грифе. Её глаза бездонные и серые-серые, непроглядные, как туман за окном.       Хитоши знал, что особенный для Сайори.       Ей нравится фиолетовый, она обожает кошек, вся её музыка ассоциируется у него с сумерками, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но лиловые лучи ещё раскрашивают небо. И где-то там вдали обязательно просыпаются звёзды. Дело ли в том, что Хитоши слушал Сайори чаще всего в это время? Он не думал. Давно перестал вносить хотя бы каплю разумности в то, что с ним происходит. Никто ведь даже не поверит, что её чёрного кота они когда-то спасли вместе. Непримечательная история, когда они бежали под дождём без зонтов. Сайори куталась в кожаную куртку и массивными ботинками прыгала по лужам в неоновых огнях вечернего города. Схватившись за фонарный столб, она покрутилась и резко замерла, поджала губы, расстроившись из-за чего-то. Хитоши нагнал её, заметил причину печали — маленький котёнок с ранкой на ухе. В ветеринарную клинику они ввалились мокрые, из карманов повытаскивали все смятые йены, Сайори хлопнула по стойке регистрации и попросила спасти маленькую душеньку. Врач вышел на крики подростков, сказал, что котёнок не умирает, но усатого пациента всё же примет.       Недолгий осмотр, и вот Сайори прижимает к груди четвероногого малыша с повязкой на ухе, вышагивает в сторону дома, не думая, как будет объясняться родителям.       — Ему имя надо дать, — говорит Хитоши.       — Куро? — задумывается Сайори.       — Серьёзно? — он поднимает бровь. — Это банальнее, чем последний сингл Eighty-Six Degrees.       — Протестую, — она задирает нос и машет ладонью. — Им нужны деньги на развитие после ухода от продюсера, поэтому они выпустили то, что точно зайдёт массам.       — Как это влияет на то, что песня проходная? — Хитоши качает головой, усмехаясь. — И как это влияет на то, что ты выбрала Куро из миллиона возможных вариантов?       — А как мне его назвать? — Сайори резко тормозит и хмуро смотрит на него. — Сэр Порванное Ушко?       — Тогда лучше Куро.       Как всё-таки прекрасен мир интернета. Хитоши никак не мог набраться храбрости написать Сайори, словно вещи, связывающие их, могли стать целым ничем за два года. Он, как самый настоящий трус, прятался за аватаркой и псевдонимом, который выбирал не так уж долго. Её голос сопровождал его в академию, из академии, в метро и на прогулках. Она жила в том же городе, переехала из Сайтамы, но никто из них так ни разу и не предложил встретиться. Под одной из фотографий, где Сайори гуляла по центральной улочке, раскинулась длинная ветвь комментариев. Если Хитоши предпочитал отсиживаться в тени и не отсвечивать, то у него был соперник понаглее. Неизвестный писал о том, как найдёт её в следующий раз и обязательно позовёт (или насильно затащит) на свидание. Благоразумные люди попросили его не домогаться до Сайори, которая и без того намекала, что ей всё страшнее выходить из дома, ведь подписчики после второго альбома начали стремительно расти. Хитоши ощутил, как прилив самолюбия растёкся у него в груди.       Он для неё особенный.       А ещё он не настолько болен парасоциальным бредом, чтобы преследовать Сайори.       Однако Айзава-сенсей сделал ему замечание из разряда: «Нечего расслабляться, если тебя на геройский курс перевели. Соберись, а не витай в облаках».       Амбиции рвались наружу, эго голодало от нехватки значимых достижений, уверенность в себе до сих пор страдала, оценки с трудом становились лучше. И из-за этого Хитоши стоял на пороге парасоциального расставания. Сам с собой договорился, что силы воли у него достаточно, чтобы снизить дозу Сайори в день. Необязательно ведь сразу соскакивать? Дед говорил, что бросал курить посредством уменьшения числа сигарет в день. К слову, курить он так и не бросил.       Хитоши мог по пальцам одной руки пересчитать все отношения с девушками, которые случались в его столь короткой жизни. Важно не количество, а качество. Да только и качество там было сомнительное, если же всю его историю с Сайори отбросить. Она другая, потому рассматривать стоит лишь тех, с кем, что называется, не сошлись характерами. Нет, Хитоши, конечно, мог в очередной раз сослаться на причуду, мол, никто не хочет узнавать его лучше, а тем более встречаться, потому что в ссоре он «натворит что-нибудь плохое». Он подозревал, что речь идёт об изнасиловании. Во всяком случае убийство под видом самоубийства доказать было бы довольно просто. Но и не вина Хитоши, что общество совсем не заботится о девушках, а судьи дают минимальные сроки насильникам. Он бы так не поступил. Он в целом считал себя порядочным молодым человеком, способным на чистую и искреннюю любовь, а также на добровольное поклонение перед дамой сердца. Ухаживать не умел, на контакт шёл плохо и сам себя ругал за то, что, видимо, уже никогда не сможет в полной мере показать то, что испытывает. Мечтал, что когда-нибудь станет героем, а рядом чудесным образом материализуется девушка, и с ней он обязательно сможет быть самым мягким, чутким и ленивым. Айзава привычно сказал, что всё приходит с опытом.       Айзава-сенсей в принципе говорил, что отношения с женщинами хуже всяких тренировок и сражений. Злодей простит тебе ошибку, а женщина — никогда. А ещё сенсей раньше всех понял, что Хитоши влюбился. Понял даже раньше, чем сам Хитоши. И решение дал простое: пригласить куда-нибудь Сайори. Пускай Айзава-сенсей не знал всех подробностей, но не считал чем-то странным, что закрытый в себе подросток ищет любовь не среди окружения, а в интернете. В конце концов, если разойдутся, то хотя бы в стенах академии не будут видеться.       Хитоши никак не решался написать ей.       Если говорить о его прошлых связях с девушками, то Хитоши в каком-то смысле даже был рад, что с ними всё кончено. Возможно, неправильно, но он испытывал облегчение, будто его голова вновь возвращалась в естественное состояние, а разум становился кристально-чистым. От одного никак не мог избавиться — от влюблённости в Сайори. Он клал чувства в шкатулку, нырял в глубины своего сердца, приковывал цепями к самому дну, куда не пройдёт ни единый луч света, чего не увидит ни одна рентгеновская причуда. А затем эта шкатулка стояла у него на столе целая и невредимая. Он закапывал её так глубоко под землёй, как только мог. Выбрасывал, прощался, хоронил. Пытался кремировать, но никакой огонь не брал эту влюблённость. Он сдался.       Вновь включил проектор, вставил плёнку и сел на диван. Перематывал события того года, когда он провёл с ней целое лето. Сайори нравилось, когда он запрокидывал голову, отчего на его шее ещё сильнее прорезался кадык. Ей нравилось лежать у него на груди и наигрывать незамысловатые мелодии, перебирая аккорды и напевая строчки, срывавшиеся с языка. Он помогал ей вешать стеклянные украшения, чтобы солнечные зайчики прыгали по комнате. От неё пахло ягодами. Малиной вроде. Хотя Хитоши не любил малину, предпочитал виноград. А ещё вино, которое они украли у её матери, когда та работала. Ему нравилось гулять с ней под дождём, выбирать ошейники и игрушки для Куро. Ему нравилось, когда она прыгала на кровати и включала музыку погромче. Были дни, когда музыка надоедала. Тогда они лежали и разговаривали. Хитоши никак не мог вспомнить, о чём были те интимные тет-а-тет, но Сайори как-то сказала, что он похож на хулигана или плохого парня. Кажется, ей нравились плохие парни. Тогда Хитоши стал носить больше чёрного и позволял ей красить себе ногти. Правда лак обдирался уже через пару дней.       — Неважно как. Неважно когда. Мы обязаны это сделать! — смеялась Сайори, когда они захотели сделать парные татуировки. — Но небольшую, — она показала на пальцах примерный размер, — чтобы спрятать легко было.       Он не хотел, чтобы лето заканчивалось.       Но осень того года неизбежно постучалась в дверь. Только первые листья начали опадать с деревьев, Хитоши помедлил и поставил воспоминания на паузу. Он вытирал ладонью лицо, вздыхал. Неловко. В том старом кабинете он впервые её поцеловал. Целое лето не решался, а Сайори ждала первый шаг от него. Раз ей нравятся плохие парни, Хитоши позволил себе поддаться маленькой прихоти.       Он входит в класс, идёт мимо коробок и останавливается в паре метров от неё. Она вопросительно смотрит, поднимается и встаёт напротив.       — Что такое?       Помедлив, Хитоши спрашивает:       — Давно ждёшь?       — Довольно таки.       — Подойди ко мне.       Она делает шаг к нему, второй. Он заглядывает в стеклянные глаза, кладёт руку на её щёку и наклоняется.       — Закрой глаза, — шепчет Хитоши возле её губ.       Он целует её, бережно, будто одно слишком настойчивое движение заставит её рассыпаться на крупинки, слиться с пылью, мерцая и кружа в воздухе. Нежная Сайори открывалась такой лишь ему, а другим показывала коготки и клычки. Она не была похожа на кошку, скорее на лису: хитроватый взгляд, лисья челюсть и хищное изящество. Хитоши ощущал себя белым беспомощным зайчиком посреди снежной пустоши, где два блестящих чёрных глаза смотрят на него — опасная лисица готовится напасть и стиснуть челюсть на его тонкой шейке. Бежать некуда, но Хитоши и не пытается.       Он выпускает Сайори из своей власти и шумно выдыхает через нос, когда она обнимает его за шею. Тепло наполняет солнечное сплетение. Он её за талию обхватывает, отчего школьная рубашка собирается складками на тонкой спине.       — Это… — отстраняясь, Сайори поднимает на него глаза, — это что-то значит?       — Видимо, да, — отвечает Хитоши.       Ей нравились даже его синяки под глазами. Он невольно прикрывал веки, когда её подушечки пальцев касались его лица. Боги, никогда не просите его описать её одним словом — он ни за что в жизни не справится. Разве что…       Любовь?       Самому тошно. Хитоши не знал, где та золотая середина, когда романтика в меру милая и не приторно-сладкая.       Второй семестр на геройском курсе начался, близилась практика в агентствах, а Хитоши по-прежнему не мужался оставить хоть один жалкий комментарий на её страничке. 'Naked' — её второй альбом имел бóльший успех, чем первый, но всё ещё Сайори казалась «своей», потому что подписчиков было не так много, чтобы особо активные затерялись в толпе аватарок. Кто-то пророчил ей скорую известность, слушатели признавались в любви и благодарили за чувственную откровенность. Сайори и сама говорила, что второй альбом для неё очень личный, но сейчас её сердце свободно. Хитоши опять наткнулся на своего одержимого соперника, когда появился пост о том, что Сайори гуляет по городу с каким-то парнем.       «Ебучая пиздаболка», — писал он. — «Зачем даёшь мне надежды? Похуй. Я всё равно найду тебя и приглашу на самое лучшее в твоей жизни свидание».       Благодаря ему Хитоши понимал, что сам не так уж болен.       Зато это недоразумение, эту патологию парасоциальных отношений, поклонники Сайори пытались всеми силами искоренить, просили неизвестного пользователя успокоиться и принять лекарства. Хитоши тоже ревновал, но молча. Они оба выдохнули, когда Сайори ответила, что это оператор, а её первый клип должен был стать сюрпризом. С лёгким сердцем Хитоши отправился на практику в агентство, куда его пристроил Айзава-сенсей. И как из-за таких воспалённых личностей приглашать Сайори куда-то?       Она не скрывала, что училась в старшей школе, но до последнего не раскрывала, в какой. На перерыве Хитоши обедал и втупую смотрел в телефон, пока не пришло уведомление о новом посте Сайори. Фотография, где она в чёрной школьной форме прикусывает трубочку сока. В комментариях объявился тот самый гнойник и сразу же назвал адрес школы, где учится Сайори. Хитоши не понимал — отдать ему должное или насторожиться, не представляя, как далеко этот парень готов зайти в своём безумии. Хитоши понимал одно — ему нужно продолжить патруль в районе той школы, закрытой академии для девушек. Стоя на крыше, в ту самую секунду, он испытал весь спектр существующих эмоций: от немыслимо возвышенных до ядовитых и раздражительных, словно ещё немного и пот на его ладонях можно будет поджечь, чтобы прогремел взрыв. На деле же Хитоши держал себя в руках, чтобы не удушить больного на голову парня под ником «Косецу». О, он его распознал моментально: сутулый в кепке, с телефоном в руке, трётся у входа в школу.       Последние зимние каникулы в средней школе Хитоши провёл в её комнате. Они тогда дрожали в свитерах и грелись в объятиях друг друга. Мягкие и тихие поцелуи до сих пор отзывались в теле ноющим возбуждением и чем-то родным, сокровенным. Сайори стала для него загадкой, когда перекрасила волосы, но даже так, без слов, он понимал, что его чувства взаимны. Нет ничего слаще, чем ощущение взаимности. Для Хитоши оно надолго запомнилось запахом мандаринов, какао, зефира и корицы. Одно он не любил — ваниль, а потому каждый раз большим пальцем стирал с губ Сайори приторно-сладкую гигиеническую помаду. Зимой её губы сохли и трескались, она кусала их до ранок и крови, а Хитоши зализывал, усаживая её к себе на колени. Он обожал чувствовать её пальцы в своих волосах, наслаждался тем, какой маленькой и хрупкой она казалась в его руках. Никогда и ни за что не обидит, не сделает больно.       Не после того, как она простила его за испорченный выпускной. Сколько раз Хитоши порывался обрезать эту часть плёнки, чтобы никогда больше не вспоминать тот роковой день, хватался за ножницы и не находил в себе силы. Школьный синтезатор они тогда не украли, а сейчас бы Хитоши целый мир преподнёс к её ногам, если бы снова, хоть на короткий миг, смог утонуть в её объятиях. Прощальная церемония в спортивном зале, речь директора, бутоньерки на пиджаках, счастливые родители среди зрителей. Хитоши и Сайори опаздывают, прощаются с кабинетом, ставшим их маленьким укрытием на двоих. Он целует её долго, усадив на парту, сминает тёплые губы, как в последний раз. И подозревает, что это и есть последний. Ему придётся уехать в другой город ради своей мечты, оставив Сайори здесь, в этом классе. В прошлом. Проститься и попросить прощение за то, что его цель стоит на первом месте. Всегда стояла, как бы ни было хорошо с Сайори. Хитоши понимал, что отношения на расстоянии не спасут их, даже сделают хуже, ведь самый ревнивый из них — он. Пусть лучше будет счастлива с кем-нибудь другим, чем будет мучиться от невозможности увидеться с ним.       — Прости, — шепчет он, утыкаясь носом в её шею.       — Мы оба знали, что всё этим кончится, — отвечает она и всхлипывает, прижимаясь к нему, — но я всё равно не хочу отпускать тебя.       — Я тоже, — признаётся Хитоши и обнимает её крепче, будто может этим утешить её, но каждое прикосновение друг к другу становится настолько же болезненным, насколько приятным. — Лучше бы мы поссорились, — он отстраняется и заглядывает в её глаза.       — Могу устроить, — Сайори горько хмыкает и вытирает слёзы, — но пуговицу с пиджака отдашь?       Хитоши выпрямляется с бледной полуухмылкой, берёт канцелярский нож с одной из полок стеллажа.       — После церемонии! — она торопится прервать его.       — После церемонии мы сюда не вернёмся, — говорит Хитоши, расстёгивает пиджак и срезает одну из пуговиц. — Держи.       — Дурак, — смущается Сайори, поглаживает большим пальцем пуговку и убирает в карман. — Идём, мы итак опаздываем, — она поправляет его бутоньерку и облизывает губы, отчего Хитоши не сдерживается и вновь утягивает её в поцелуй.       По пустому коридору они бегут за руку, к своему классу встают под неодобрительные взгляды классного руководителя и родителей. Мама грозит Хитоши кулаком и жестом показывает застегнуть пиджак, но он лишь разводит руками, за что потом получает крепкий подзатыльник.       Её глаза, полные слёз. Как бы он хотел забыть их, но уже никогда не сможет. Они попрощались молча. Сайори исчезла в толпе, как призрак.       Говорят, что первую любовь невозможно забыть. Дежавю, возможно. Хитоши не раз замечал, что ищет в других её подобие: говорит теми же фразами, ожидая получить ту же реакцию, на Рождество дарит бальзам для губ с ненавистной ванилью, но всё не то. Ещё и патология внутри кричит: «Изменщик!» Он даже был бы рад стать изменщиком, если бы это означало, что с Сайори они вместе.       Но вот она выходит из старшей школы, он узнаёт её не сразу — волосы не чёрные, а медно-рыжие. Кому-то в комментариях она отвечала, что сейчас контролирует причуду гораздо лучше и меняет цвет по собственному желанию. О, как бы Хитоши хотел спуститься с крыши, подойти к ней и обмолвиться парой незначительных фраз. Он желал услышать её голос вживую, встретиться с ней глазами и показать, кем стал. Косецу же жаждал её целиком и полностью. Хитоши следил за ним, выжидал, когда он оступится, чтобы на правах героя с временной лицензией спасти Сайори от обезумевшего преследователя. Она шла — Косецу в паре метров позади, Хитоши по крышам. Она прощалась с одноклассницей, сворачивала в надземный крытый переход, Косецу за ней, Хитоши за ним.       — Сайори-чан! — кричит Косецу, эхом его голос проносится по всему переходу.       Она оборачивается и хмурится, сжимая сумку на плече.       — Почему же ты игнорируешь мои сообщения? — распевает Косецу и задирает рукав, показывая белые шрамы на предплечье. — Я исписал всё тело твоим именем, признаваясь тебе в любви. Как ты смеешь не замечать меня?! — надрываясь, орёт он и бросается за ней, когда Сайори решает бежать от него подальше.       Хитоши успевает лентой схватить запястье Косецу. Дёргает его на себя, раскладной нож, блистая лезвием, звонко падает. Сайори касается пальцами своей шеи, которую ещё секунду назад сжимал преследователь. Она тяжело дышит, судорожно глотает воздух и едва стоит на дрожащих ногах. Хитоши швыряет Косецу в стену, но чувствует, что натяжение ленты не такое сильное, чтобы сдержать его.       — А ты ещё кто?! — ударившись головой, кричит Косецу, брызжа слюной.       — Чем, по-твоему, ты занимаешься? — низким голосом спрашивает Хитоши, не сводя с него глаз.       — Какое тебе…       — Успокойся, — приказывает Хитоши, наматывает ленту на кулак и тянет на себя, останавливая Косецу.       Вот и встретились два сталкера Сайори. До этого дня Хитоши позволял себе разве что мониторить её соцсети. Да, с дотошностью, но в её жизнь не лез и не пошёл бы за ней попятам, если бы не объявился Косецу. В заношенной одежде, с плешивой щетиной и зеленоватым цветом лица. Он болен и без Сайори, что стоит с чёрными волосами, прикрывает рот ладошкой и растерянно смотрит на них.       — Не бойся, — просит Хитоши в попытках её успокоить.       — Я…       Сайори смолкает, к его неожиданности убегает прочь. Он её не винит. И как может? На её жизнь покушался душевнобольной мужчина, как оказалось, двадцатисемилетний, безработный и с парой диагнозов, один из которых никак не связан с отклонением его психики. Хитоши в полиции похвалили, похвалили и в агентстве, потому что Косецу — Тоору Шикай замечен не только в преследовании школьниц, но и в нераскрытом деле об изнасиловании с последующим убийством. Хитоши не хотел, чтобы Сайори узнала всю правду о своём сталкере. Он видел, как сильно она испугалась, побледнела и едва не заплакала при нём. Кто знает, чем бы закончился для неё этот вечер, если бы Хитоши не решил пойти за ней. Героем он всё-таки стал.       Sayorichan поделилась:       — Сегодня меня спасли, а я даже не смогла сказать спасибо. Так стыдно. Герой с фиолетовыми волосами, если ты это читаешь, напиши мне, пожалуйста!       Хитоши невольно улыбается, когда видит её новый пост про него. Ритм сердца сбивается, ладони холодеют, а по телу проходит жар. Он рад, что помог и его заметили. Да только во всей этой истории было одно огромное «но», которое не давало ему покоя.

hitoshit:

Это я

      sayorichan: Привет! Довольно самокритичный ник…       Он хмыкает. Да уж, стоило подольше подумать над тем, как назваться. У него из фотографий разве что пара уличных кошек, закат и домашнее селфи в чёрной толстовке с подписью: «Только проснулся». Там и комментарий однокурсницы: «А синяки будто не спал». Мидория отписывался под каждым постом, но Хитоши даже на сообщения ему отвечал редко и долго, зато в общем чате класса нередко, но безобидно подшучивал над кем-то из девчонок или нарочно раздражал Бакуго:       baksatsuko: Когда медосмотр?

      hitoshit: 💥 Когда 💥 медосмотр? 🤯

      baksatsuko: Ты идиот?

      hitoshit: 😡 Ты 😤 идиот? 💢

      baksatsuko: ДА КОГДА ЕБАНЫЙ МЕДОСМОТР?!!!       yaomomo: В следующую среду       pikachuofficial: Вхвахвыхы Бля никогда не надоест       baksatsuko: Подорву уёбки

hitoshit: Просто исправляю ошибки в твоих сообщениях

¯\_(ツ)_/¯

      К слову, Киришима каждый день, стабильно в девять вечера, просил скинуть домашнее задание, а Яомомо всегда выручала его. Хитоши не мог сказать, что ему не нравилось в классе 2-А, понадобилось время, чтобы привыкнуть к ребятам. Ко второму семестру он освоился, в какой-то степени подобрел и оттаял — стал немного общительнее. Каминари его считал другом ещё до перевода, так что первые дни прошли не так уж плохо.       И всё же Хитоши не мог не согласиться с тем, что ник у него дерьмовый.

      hitoshit:

Есть немного

      sayorichan: Может, выпьем кофе вместе? Думаю, мне нужно отблагодарить тебя.       Вот оно, заветное сообщение. А у Хитоши всё в груди сжимается, кровь густеет в жилах, беспорядочные мысли вихрем проносятся в голове. Ну же, взять себя в руки, согласиться.

hitoshit:

Не стоит

      Сам себя ненавидит и проклинает за то, что трусит перед ней. Перед девчонкой. Как же Айзава-сенсей был прав, что с женщинами сложнее, чем со злодеями. Он никогда не думал о том, что их миры однажды пересекутся, готов был остаться жалким наблюдателем, не принимая никакого участия в её жизни. На его месте любой другой бы человек с парасоциально-параноидальным диагнозом обрадовался бы. Хитоши и радовался, пока не столкнулся с объектом поклонения напрямую.       sayorichan: Не играй молчаливого героя, любое добро должно быть вознаграждено. Завтра в пять, подходит?

hitoshit:

Подходит

      Согласился. А на следующий день простоял в душе целый час, метаясь от «идти» к «не идти» и обратно. Смотрел в зеркало, волосы расчёсывал пальцами. Его чёрный лак на ногтях Каминари оценил самым первым, сказал что-то вроде: «Это в твоём духе». Конечно. Было бы ещё в его духе не стесняться Сайори. Он сидел на кровати, забинтовывал ладони и пальцы, скрывая кровавые мозоли. Семнадцать лет, девчонок целовал, кое-что уже знал, а сам стоял и выбирал между двумя чёрными толстовками, потому что, мать его, переживал. Отчего-то ему казалось, что Сайори совсем другого уровня, нежели он. Два альбома, слушатели, поклонники. Аудитория, пусть и маленькая, но есть. Какой была Сайори?       Красивой. Это первое, что он думает, когда видит её возле входа в небольшое кафе. И робкая. Её щёки розовеют, стоит Хитоши подойти ближе. Капкан захлопывается, чувства смешиваются, но стыд звучит громче всех. Как прекрасна Сайори вживую. И как отвратительны его мысли. Она на самом деле нежная. В воздушном топе, но с сетчатыми колготками и массивными ботинками на ногах. Смущается перед ним и чуть улыбается.       — Привет, — начинает он.       — Привет, — кивает Сайори. — Так неловко, я даже не знаю, как тебя зовут.