Choose you. Always.

      Пробраться в дом собственного отца, минуя охрану, — плёвое дело. Особенно когда в охране свои люди. Даже учитывая тот факт, что дом отцу больше не принадлежит. Быстрый душ, таблетка от похмелья, мятая пижама, забраться в постель в своей комнате — это всё, что требуется, чтобы скрыть ночное отсутствие. После яркой ночи в дешёвом отеле вся эта окружающая вычурность раздражает как никогда. Возвращаться сюда не хочется вот уже больше трёх лет, но личные «апартаменты» по крайней мере изредка позволяют оставлять за собой право на личное пространство. Сынмин всё равно придёт сюда, едва переступит порог этого дома, как бы Хёнджин ни прятался…       Солнечный свет безбожно бьёт в глаза. Всё потому, что Сынмин никогда не позволяет занавешивать шторы. Такой уж личный «пунктик» у Ким Сынмина — официального мужа Хёнджина и владельца всего, что некогда принадлежало семейству Хван. Ему больше нравится наблюдать за спящим мужем в своей белоснежной комнате, сияющим в солнечных лучах, словно чистейший ангел. Хёнджин никогда не понимал этого правила, но никогда с ним не спорил. Ведь всегда была альтернатива — просыпаться в кровати Сынмина, как и положено супругам. Но Хёнджин лучше ослепнет от яркого света, чем будет засыпать и просыпаться в чужой постели. К тому же они оба прекрасно знают, что от «чистейшего ангела» в нём не осталось ровным счётом ни-ху-я. Возможно, это просто наказание? Хёнджину как-то всё равно.       Устроившись под воздушным пуховым одеялом на белоснежных подушках в белой постели с золотым орнаментом, остаётся только закрыть глаза. Притворяться спящим приходится не в первый раз. Не впервые он возвращается вот так, под утро. Главное — чтобы муж заснул и не успел проснуться, иначе проблем не оберёшься как минимум на месяц. Но Хёнджину, положа руку на сердце, даже на это абсолютно плевать. У него и без того жизнь не сахар. Впрочем, этот путь он выбрал сам, и жаловаться теперь не на что.       Остаётся лишь немного времени, чтобы вспомнить прошедшую ночь. Хёнджин жмурится, чувствуя, как снова крепнет член, и томно улыбается. Это даже кстати — можно списать на утренний стояк от долгого воздержания. Где-то там, на талии и бёдрах, остались явные синяки, но и с этим он разберётся потом. В промежности до сих пор приятно тянет, мучительно и сладко — так, как Хёнджин любит. Лишь эти ощущения служат доказательством того, что произошло и как хорошо ему было рядом с ним.       Минхо в первый раз за прошедшую ночь брал его сзади, стоя прямо напротив зеркала в зашарканной ванной комнате. Он всегда любил это: брать грубо и в случайных местах, порой даже без растяжки и элементарной подготовки, надеясь, что Хёнджин подготовил себя сам. Хорошо, хоть с резинкой, но он не отказался бы даже без неё. Быть рядом с человеком, которого по-настоящему любишь, — наивысшее удовольствие, даже если это удовольствие идет через боль и страдания. Среди пошлых слов, нашёптываемых на ухо, кажется, проскользнуло до боли знакомое признание в любви. Практически такое же, как и пять лет назад, в их студенческие годы.       Дверь тихо скрипит, а за ней и деревянные половицы, сигналящие о приближении вошедшего. Сынмин ведь даже ремонт не позволяет сделать, чтобы полы поменять, но и в этом есть свой плюс — так Хёнджин всегда знает, когда тот вошёл, и всегда готов к этому. Дай муж добро на ремонт, Хёнджин давно бы превратил эту комнату в самый настоящий ад на земле, каким и видится его существование. Он бы гармонично вписался в чёрно-красные тона, словно самый отъявленный грешник, горящий в адском пламени.       Аккуратные шаги до кровати всё равно отдаются гулко в тишине, словно приближение самого дьявола, как отсчёт последних секунд перед концом света. Под весом чужого тела медленно прогибается матрас, и Хёнджин расслабляется, имитируя спокойный сон. Лёгкие касания, объятия, а за ухом — чужое дыхание. Парфюм, отвратительный и резкий, бьёт в ноздри. Затем — шипение, и Сынмин резко отстраняется.       — Блять… От тебя снова пахнет им! — раздаётся зло из-за спины, а кожу на тонкой талии до боли сжимают чужие пальцы. Минус один синяк, за который придётся отчитываться в ближайшую ночь.       Хёнджин наигранно ворочается, сонно потирая раскрасневшиеся глаза, и поворачивается на голос. За такое мастерство в роли «невинной овечки» ему давно пора вручить «Оскар».       — М-м-м? — тихо шепчет он и тянется руками к Сынмину. — Чем? А, ты про вино? Я вчера немного выпил перед сном.       — Хватит делать из меня идиота, Хёнджин, — цедит Сынмин, впиваясь взглядом в самую душу.       — Я не понимаю… — пытается проморгать несуществующие остатки сна Хёнджин, надувая губы, всё ещё припухшие после ночных поцелуев.       — И не строй из себя дурака. Получается плохо. От тебя за версту несёт Минхо. Ли, мать его, Минхо!       Хёнджин усмехается, привстаёт и устраивает голову на ладони согнутой руки. Ну, конечно, тот не мог не догадаться. Хоть и приставил к нему охрану, да не ту, какую следовало бы.       — Откуда ты знаешь, как пахнет «Ли, мать его, Минхо», дорогой? — игриво смеётся Хёнджин, проводя языком по губам. — Может, сам к нему заскакивал «на чай»? Понюхал на досуге?       — Нет. Просто встретил в аэропорту, когда он встречал своего мужа, — ухмыляется Сынмин. — Ты же не думал, что он ради тебя всё бросит? Ты лишь бесплатная секс-игрушка, с которой можно поразвлечься. Настоящая шлюха.       — Правда? — наигранно-шокированно и обиженно переспрашивает Хёнджин. — А я-то был уверен, что игрушка я только для тебя. Чтобы нарядить, вывести в свет, похвастаться перед твоими ёбаными бизнес-партнёрами, а потом запереть в комнате. Когда ты в последний раз спрашивал, чего я хочу?       — Так что же ты хочешь, Хёнджин? — Сынмин прищуривается, грозно впиваясь в него взглядом. — Свободы? Или нездоровой ебли, как с Минхо, после которой ты неделю сидеть не можешь?       — А ты когда в последний раз задумывался, кончаю ли я после твоих «ласковых» ночей или иду дрочить в ванной?       — А меня, знаешь ли, не прельщает брать растраханную другим мужиком дырку.       Хёнджин резко отстраняется, подпрыгивает и выпутывается из одеяла. Так мерзко находиться рядом с этим человеком, что в голове стучит лишь одно желание, которое он не смеет высказать вслух: «Уходи!». Чёртов ублюдок! Если бы Хёнджин мог всё исправить и вернуться на несколько лет назад, он бы уехал подальше из этого города и из этой страны. А сейчас он молча и суетливо копается в шкафу, вытаскивает свежую футболку с брюками и направляется в ванную. Лишь бы после душа в комнате никого не осталось…       — Мы не договорили! — бросает вдогонку Сынмин.       Хёнджин лишь хмыкает в ответ, даже не оборачиваясь.       Дойти до ванны не удаётся. У двери его останавливает крепкая ладонь, с силой сжимающая предплечье, разворачивает лицом к себе и толкает в грудь, прижимая спиной к стене. Одна рука сжимает изящную шею, перехватывая кадык и перекрывая кислород, вторая сжимается в кулак, пока Сынмин, краснея от злости, грозно рычит. Хёнджин расслабляется, ведь так легче дышать, и едко усмехается.       — Ну, давай же! Ударь! Я знаю, как ты этого хочешь, — елейно говорит он мужу. Ещё секунда, и тот точно ударит.       И Сынмин бьёт — сильно, до боли в костяшках пальцев. Бьёт так, что удар отдаётся вибрацией по всей спине Хёнджина. Бьёт в нескольких сантиметрах от его головы, в стену. Хёнджин жмурится, напрягается и задерживает дыхание. Нервная дрожь пробегает по телу, губы подрагивают, когда он медленно открывает глаза, наполняющиеся слезами. Лучше бы ударил его, было бы не так обидно.       — Я к тебе хоть раз плохо относился, Хёнджин? Скажи мне, я тебя бил? Насиловал? Запрещал получать образование или встречаться с друзьями? Я вообще заставлял тебя выходить за меня замуж? Ответь!       Ещё один удар обрушивается на стену рядом с головой Хёнджина, но он молчит, смаргивая с ресниц несколько предательских капель.       — Не хочешь? Тогда я отвечу сам. Я. Никогда. Не просил. Тебя. Об этом, — выделяет каждое слово Сынмин. — Никогда не принуждал. Никогда не был груб с тобой в постели. Если дело только в этом, тогда пошли!       Сынмин тянет Хёнджина за руку. Тот сопротивляется, вырывается, упирается босыми ногами в пол.       — Сынмин, не надо! — Голос Хёнджина дрожит, пальцы безуспешно пытаются отцепить железную хватку мужа.       Сынмин останавливается и медленно разжимает пальцы, поворачиваясь к нему. Истеричка… Сам затеял этот спектакль, а теперь выставляет себя же жертвой.       — А то что? — взрывается Сынмин и опускается на край постели. — Что будет, если я не остановлюсь?       Дрожа от накатившей истерики, Хёнджин медленно опускается на колени и роняет голову. Он знает, что не прав. Чертовски не прав по отношению к Сынмину, чьи слова сейчас режут больнее ножа. Муж никогда не был несправедлив с ним. Действительно не ограничивал юного Хёнджина ни в чём: хочешь учиться живописи — пожалуйста, встречи с друзьями — никаких проблем, водитель к твоим услугам. В сексе всегда был нежен и ласков, и лишь в последний год, узнав о постоянных изменах, ограничивался лишь собственным удовлетворением. Никто не заставлял Хёнджина вступать в брак. Это было его личным решением и платой за освобождение отца из долговой ямы.       — Прости… — тихо звучит из-под опущенной головы Хёнджина, потирающего вспотевшие ладони о пижамные штаны. — Просто… можно я немного побуду один? Пожалуйста…       — Сколько угодно, — отвечает Сынмин, разводя руками, и медленно выходит из комнаты.       Струи воды окутывают стройное тело, заглушая тихие всхлипывания, смешиваясь со слезами, струящимися из золотистых глаз. Вода слишком горячая, почти обжигающая, но она не успокаивает истерику, а, напротив, заставляет вздрагивать от реакции нервных окончаний, спазмы которых сравнимы разве что с оргазменными. Хёнджин не может остановиться, тихо плачет, подставляя покрасневшее от высокой температуры лицо под непрерывные потоки. Как же хочется всё прекратить… Просто раствориться, исчезнуть, перестать дышать. Он уже пробовал однажды, о чём до сих пор напоминает светлый шрам на левом запястье. Если бы не Сынмин, вернувшийся на несколько часов раньше, Хёнджин бы смог… Но он не успел.       В голове чередуются картины и навязчивые мысли. Может, стоит сбежать? Просто бросить всё к чёртовой матери и уехать на другой континент, где его не найдут. Средств хватит даже на новый паспорт с другим именем, да и знакомые, способные помочь, имеются. Но Сынмин не из тех, кого легко обмануть. А Хёнджин устал быть игрушкой, которую выставляют напоказ. Устал быть чужой собственностью, притворяться любящим мужем на публике и ненавидящим в собственном доме. Возможно, Минхо сможет помочь или дать совет?       Внезапная мысль не даёт покоя. Так и не выходя из душа, Хёнджин тянется к лежащему на полке телефону и импульсивно набирает сообщение.

Х.Х.:

Минхо, мы можем встретиться? Надо поговорить.

      А затем долго смотрит на экран с надеждой в глазах. Ответ приходит через пару минут. Л.М.: Прости, я сейчас занят. Давай в другой раз?       Другого ответа, в принципе, можно было и не ожидать, поэтому Хёнджин швыряет телефон в угол комнаты. Любит ли его Минхо так же, как и несколько лет назад? Да и любил ли вообще, если так легко отказался от него в угоду собственным родственникам, выбрав Джисона? Или это просто привычка, от которой ни один из них так и не смог отказаться? Да нет же, конечно, любит! О чём вообще Хёнджин думает? Он же видел его глаза прошлой ночью. Чувствовал, с каким трепетом обнимал его Минхо, с какой страстью целовал и как нехотя отпустил утром, вызвав ему такси. Так не бывает с нелюбимыми…       На завтрак Хёнджин спускается уже успокоившимся. Белая свободная футболка местами ещё влажная от волос, но на дворе май, а переживать о здоровье он не пытается. Зато старается Сынмин, грозно смотря на садящегося рядом мужа, странно близко пододвинувшего стул к нему. Обычно Хёнджин предпочитает сидеть подальше, желательно на другом конце стола.       — Прости, Сынмин, — осторожно шепчет Хёнджин и накрывает чужую ладонь своей. — Я был не прав. Наговорил лишнего…       — То есть за ночные похождения ты извиняться не собираешься? — уточняет Сынмин и потягивает крепкий кофе без сахара. Мерзкий напиток — Хёнджин предпочитает сладкий. Но такой больше подходит его мужу: резкий, грубый, оставляющий неприятный привкус во рту.       — И за это прости. Я больше не…       — Не стоит, — останавливает его Сынмин жестом руки. — Не стоит обещать того, что не сможешь выполнить. А ты знал, что Джисон до сих пор не в курсе ваших отношений? — специально делает больно, с интересом наблюдая за реакциями Хёнджина. — Он в таких ярких красках вчера рассказывал, какой Минхо нежный и заботливый. Как ему повезло с партнёром…       — Пожалуйста, прекрати, — умоляющим тоном шепчет Хёнджин и морщится от отвращения, а Сынмин лишь усмехается. — Почему ты не скажешь своему троюродному брату, какой у него «заботливый» муж, если уж на то пошло?       — Зачем мне лезть в чужие отношения? Это их семья. Мне бы со своей разобраться…       Разговора дальше не получается, поэтому с завтраком оба заканчивают молча. Сынмин читает последний выпуск новостной газеты (кто вообще сейчас читает газеты?) и поглядывает на часы. Значит, снова дела, а Хёнджин свободен до самой ночи. Если бы только можно было выйти на работу, но это один из тех самых «пунктиков» — супруг Сынмина должен заботиться только о семейном уюте. Напоследок тот оставляет на столе кредитку, которую сам же и ликвидировал у Хёнджина на прошлой неделе.       — Послезавтра благотворительный бал фонда Сухо. Купи себе что-нибудь. Только не очень вульгарное, как в прошлый раз. И постарайся не позорить меня на мероприятии, — кидает резко и уходит, закрываясь в кабинете, некогда принадлежавшем отцу Хёнджина.       И день проходит как обычно — бесконечные походы по магазинам в сопровождении одного из личных охранников Ким Сынмина. Сегодня Хёнджин это заслужил, чтобы не возмущаться на наличие надзирателя, не спускающего с него глаз. Поэтому даже не сопротивляется и не пытается сбежать, спокойно вручая увешанному пакетами мужчине ещё парочку. Хёнджин ни в чём себе не отказывает.       Пока охранник остаётся за дверьми небольшой кофейни, Хёнджин устраивается за одним из столиков, к которому подбегает дружелюбная юная официантка. Он даже завидует девушке, ведь та явно ещё учится в университете и старается подработать, живёт полной жизнью, а не в ненавистной золотой клетке. А она, возможно, завидует ему, втайне мечтая оказаться на этом месте.       Хёнджин делает заказ: холодный капучино с карамельным сиропом и маффин с черникой, которые через несколько минут уже выставляются перед ним на столе. Народу в кофейне мало, ведь середина рабочей недели, а время давно перевалило за обеденный перерыв. По телевизору показывают сводку какого-то новостного канала, на которую и засматривается Хёнджин, делая глоток принесённого напитка. Кофе горький, лишь слегка отдаёт карамелью лёгким осадком на языке, поэтому Хёнджин молча подзывает официантку рукой.       — Можно сахар, пожалуйста, — просит он, даже не глядя, всматриваясь в сменяющиеся картинки на экране телевизора.       — Но… ваш кофе просто с сиропом, и… — шепчет смущённо девушка, на что получает спокойный ответ.       — У меня не особо сладкая жизнь. Принесите сахар.       В новостях вещают про периоды засухи в Австралии. Уже больше полутора месяцев не было дождей, и ещё столько же впереди, судя по прогнозам синоптиков. На экране прыгают кенгуру, корреспондент на заднем фоне рассказывает, что запасов воды уже не хватает для обеспечения нормальной жизнедеятельности животноводческих ферм. Всё грустно и тоскливо, но Хёнджин сейчас готов променять свою жизнь на такую вот, наполненную другими заботами и переживаниями, но главное — свободную.       Канал переключают на развлекательный, где идёт очередная дорама. Это уже не интересно. Драмы в жизни и без того хватает. Так и не дождавшись сахара, Хёнджин оставляет на столе наличные вместе с чаевыми, практически не тронутый стакан с кофе и маффин, и покидает заведение как раз в тот момент, когда девчонка возвращается с несколькими пакетиками сахара. Ну хоть заказ оплатил, с неё не вычтут.       Родной дом, ранее наполненный жизнью, встречает Хёнджина непривычной тишиной. Кажется, основной персонал распустили домой. Остался только управляющий, приветствующий с дежурной улыбкой Хёнджина у входной двери. Пакеты заносятся в комнату охранником, который кидает короткое «Господин Ким ждёт Вас у себя» и покидает помещение. Хёнджин лишь падает на свою кровать и устало прикрывает глаза, потягиваясь. Мучительно долгая ночь впереди. Сынмин соскучился, но явно до сих пор раздражён, если поручил донести новость до мужа через своего «подручного», а не пришёл за ним лично.       В этот раз как нельзя кстати приходится прохладный душ, который немного бодрит. Придётся выпрашивать прощения, чтобы не оставаться постоянно под надзором личной охраны Сынмина. Лучше уж «свои» люди, которых Хёнджин знал ещё с юности.       Выряжаться смысла нет, поэтому он лишь слегка подсушивает волосы полотенцем, набрасывает легкий шёлковый халат на голое тело и едва заметно брызгает ненавязчивым цветочным парфюмом на запястье. Главное — не на шею, ведь её слишком сильно любит вылизывать муж во время исполнения супружеских обязанностей.       Сынмин ждет его на кровати в своей комнате. Как обычно хмурый и неприступный, в очках, он читает рабочие документы, сведя брови на переносице. Хёнджин мнется на пороге, прикусывает губу изнутри и смущенно смотрит исподлобья. Ждёт приглашения и когда на него обратят внимание.       — Ну чего встал? — ровным голосом бросает Сынмин, не отрываясь от бумаг. — Проходи и раздевайся.       Хёнджин не медлит. Подходит к чужой кровати, скидывает халат, аккуратно складывает и оставляет его на кресле. Сынмин не любит беспорядок, ведь у всего должно быть своё место. И у Хёнджина тоже. В данный момент оно рядом с мужем, изучающим финансовые отчёты, судя по таблицам и количеству нулей. Хёнджин тихо ныряет под одеяло: в комнате зябко, окно приоткрыто, а он всё-таки только из душа. Документы откладываются в сторону, Сынмин поворачивается к едва моргающему мужу, трясущемуся, словно на эшафоте.       — Надеюсь, сам не готовил себя? — спрашивает он и, получив утвердительный кивок, улыбается. — Умница. Можешь быть послушным, когда хочешь. Он не оставил повреждений?       Хёнджин мотает головой, хотя откровенно и сам не знает, осталось ли там что-то. Впереди ещё допросы и возмущения по поводу синяков, которые не удалось замазать. Сынмин молча достаёт смазку и презервативы. Хёнджин удивлённо вскидывает брови. Это ещё зачем?       — Не смотри на меня так, — цедит Сынмин, будто у него глаза и на затылке. Повернувшись, добавляет: — Сначала сдашь анализы.       — Но… я только недавно сдавал, — пытается возразить Хёнджин.       — И снова сделал то, чего не следовало. Поворачивайся.       Мучительная пытка — стоять на четвереньках перед нелюбимым мужчиной, методично растягивающим тебя перед собственным вторжением. Ещё хуже, когда в процессе нужно имитировать хоть какое-то удовольствие, а самого воротит от происходящего. Было бы намного легче подготовить себя самому, но муж запрещает. Поэтому приходится выгибаться, изредка постанывая от неприятного давления. Кольцо мышц под пальцами слегка пощипывает, но смазка с согревающим и обезболивающим эффектом быстро снимает этот дискомфорт.       Сынмин давно не старается доставить удовольствие партнёру, лишь делает то, что положено в данной ситуации. Но, похоже, не в этот раз: два пальца из трёх слегка надавливают на простату, заставляя Хёнджина прогнуться ещё сильнее и от неожиданности тихо заскулить в ладони.       — Ты же просил, — по тону слышно, что Сынмин ухмыляется. — Теперь терпи.       Стимуляция становится сильнее, и уже хочется выть. Хёнджин давно забыл это ощущение, когда от каждого прикосновения к комку нервных окончаний тело подбрасывает напряжением. Но перед глазами всё равно стоит одно лицо. Лицо Минхо. Улыбающееся, со сверкающими глазами; напряжённое от возбуждения, с потемневшими от страсти зрачками; игриво прикусывающее нижнюю губу. Почему-то именно сейчас хочется забыть это лицо.       Минхо тоже давно не пытается сделать приятно Хёнджину, и это отчётливо отпечаталось в сознании. Ведь каждый раз ему самому приходится доводить себя до кульминации, пока Минхо находится в нём и с силой вталкивает в грязный матрас дешёвого отеля.       Поэтому Хёнджин отдаётся этому чувству полностью, открыто подставляя тело. Он чувствует подступающий оргазм вместе с душевной болью, которая переполняет сознание, заставляет губы слегка подрагивать, а в горле образует противный ком.       — Сынмин… я… сейчас… — тихо выстанывает Хёнджин и слегка разводит ноги.       Сынмин пальцы не убирает, но быстро сжимает член мужа у основания, наклоняясь к нему, и тихо шепчет на ухо:       — Тш-ш-ш, не так скоро, хорошо?       А затем убирает руку от промежности и переворачивает Хёнджина на спину. Разводит его ноги в стороны, устраивается между ними и нависает сверху. Лишь потом смотрит на его лицо. Удивлённые, слегка испуганные, даже по-детски наивные глаза, сверкающие влагой, смотрят на него непонимающе. Нижняя челюсть подрагивает, а вместе с ней и пухлые приоткрытые губы.       — Что с тобой? — тихо шепчет Сынмин и оставляет тёплый поцелуй в уголке глаза, а затем чуть ниже — на маленькой тёмной родинке.       Сынмин любит своего мужа. Да, влюбился в него, как мальчишка, с самой первой встречи четыре года назад, но никогда не смел переступить черту, навязать своё внимание или присвоить себе. До того дня, пока Хёнджин сам не пришёл к нему и не предложил себя и своё тело в обмен на свободу отца. Сынмин знал: добиться любви от Хёнджина, сияющего, как бриллиант, будет сложно. Но он и не пытался, лишь окружил его заботой, защитой и уютом, оставив за ним его же дом. Хёнджин не знает до сих пор, что его семейная обитель записана на него, чему Сынмин несказанно рад. Особенно после того, как до него дошли подробности, принесённые одним из приставленных к Хёнджину людей, о его связи на стороне. Но даже тогда Сынмин не смог вычеркнуть его из своей жизни и отказаться от своих чувств.       И сейчас, глядя на этого падшего ангела под собой, готового разрыдаться в его постели, он чувствует только желание позаботиться и успокоить. Ласково гладит по пшеничным, взлохмаченным на подушке волосам и целует ещё — в щёку, а затем нежно в губы. Хёнджин импульсивно обхватывает его руками за шею и притягивает для нового поцелуя — невинного, словно в первый раз.       — Ты в порядке? — шепчет он, едва касаясь губ.       — Да, — отвечает Хёнджин и тихо шмыгает носом. — Просто… хочу тебя.       Сынмин не отказывает. Медленно надавливает членом, забыв про презерватив, на кольцо мышц и мычит от удовольствия, чувствуя, как головку обволакивает горячее нутро, сжимающееся вокруг него. Даже сейчас он остаётся узким и внезапно податливым. Малыш хочет ласки и внимания? Он их получит. С лихвой.       Не останавливаясь, несмотря на болезненный скулёж под собой, Сынмин усмехается. Член у Минхо меньше? Как это вообще возможно? Ведь Хёнджин должен быть готов, а сейчас стонет, словно девственник. Сразу переходя на быстрый темп и подбирая нужный угол, Сынмин чувствует, как короткие ногти врезаются ему в плечи, и это ещё больше подстёгивает и распаляет.       Хёнджин громко вздыхает, выгибается, откидывает голову на подушку и, приоткрыв губы, судорожно пытается поймать ртом воздух. Так хорошо от ощущения заполненности и внутренней стимуляции давно не было. Хочется больше и глубже, поэтому он шире раздвигает ноги и обхватывает ими талию мужа, перекрещивая ступни на его спине. Стонет громко и жмётся грудью, подставляясь под ласки и поцелуи.       Сынмин прикусывает чувствительную шею и вдыхает естественный аромат слегка вспотевшей кожи. Одной ладонью оглаживает выгибающееся любимое тело, останавливается на возбуждённых сосках, слегка сжимает их пальцами — супруг так любит, что подтверждается громким стоном и более крепким обхватом ног. Хёнджин напрягается, готовясь к разрывающему удовольствию, как всегда чувствительный до предела, что затрудняет интенсивные движения.       — Расслабься, — шепчет Сынмин на ухо. — Кричи громче, сегодня в доме никого, кроме нас. Но расслабь ножки. Да, вот так, умница.       Хёнджин кончает ярко и сильно, даже не притронувшись к себе, заливая собственный живот и грудь мужа обжигающими струйками. Сынмина это не смущает. Он ненадолго останавливается, нежно целует Хёнджина в губы, позволяя ему перевести дыхание. А ещё он просто знает, что тот не любит гиперстимуляцию, поэтому не торопится, медленными толчками погружаясь внутрь, минуя головкой простату.       — Я могу продолжить? — аккуратно спрашивает он, заглядывая в затуманенные удовольствием глаза Хёнджина.       — Мг, — отвечает тот, слегка приподнимая бёдра, чтобы мужу было удобнее. — Хочу, чтобы ты кончил в меня.       Сынмин довольно усмехается и сразу переходит к более активным толчкам. Быстро, глубоко, сдавливая ладонью низ живота Хёнджина, размазывая по нему вязкое семя, доводит и себя до кульминации и устало обрушивается на мужа, прижимающего его к себе.       Впервые Хёнджин засыпает в чужой комнате спокойным сном, устроившись на плече мужа. Забыв про душ и привычную пижаму — она всё равно осталась в другой спальне. Впервые ему не хочется просыпаться одному в своей постели. Впервые он не хочет знать, что готовит для него следующий день.