Choose you. Always.

      Хёнджин всегда любил утро. В особо тяжёлые дни, когда нервная система давала сбой, а уснуть без успокоительных становилось всё сложнее, он часто встречал рассвет и наслаждался видом из незашторенного окна. В такие моменты он даже не пытался винить в своей несчастной участи Сынмина, ведь так мог лицезреть всю прелесть ранней зари, ловить первые солнечные лучи с медленно розовеющего неба и просто думать. Именно рассвет — лучшее время, чтобы поддаться собственным мыслям, размышлять об основах мироздания и смысле существования всего живого.       Где-то в глубине души Хёнджину до сих пор хочется находиться в своей постели, нежиться под мягким одеялом, зарыться носом в пуховую подушку и мечтать так, как мечталось в далёкой, как сейчас кажется, юности. Но эту ночь он проводит на чужом матрасе, слушая рядом нервное сопение Феликса, отвернувшегося к нему спиной и свернувшегося калачиком.       Пожирающая тьма медленно рассеивается, в небе постепенно гаснут звёзды, а за ними тает в белеющей мгле серебристый лунный диск. Всю ночь Хёнджин размышлял о том, что неплохо бы начать искать работу. Собственных сбережений надолго не хватит, а пользоваться «дивидендами» по-прежнему не хочется. Да и свою мечту — стать наконец полезным для этого мира и найти своё предназначение — Хёнджин теперь может осуществить без запретов и препятствий.       Жизнь с Феликсом складывается не такой, какой её представлял Хёнджин. Прошёл уже месяц совместного проживания, но Феликс до сих пор остаётся колючим и кусачим снаружи, часто ворчит и напрочь отказывается есть ужины, заботливо приготовленные для него перед возвращением с работы. Хёнджин на эмоциях даже пару раз за последние дни задумывался, зачем он вообще согласился остаться здесь, в этой маленькой полупустой чужой квартире? Но по какой-то неизвестной причине жизнь в одиночестве, в отеле или отдельном съёмном жилье, кажется куда более удручающей перспективой.       Хочется остаться рядом с Феликсом. Хёнджин видит в нём нечто большее. Феликс стал таким — отталкивающим, иногда чересчур агрессивным и дерзким — не по собственной воле. Его заставила жизнь, хотя подробностей Хёнджин ещё не знает. Ему хочется быть другом и опорой. Его тянет к этому парню, как к магниту, как к собственной противоположности. И если Хёнджин выглядит начищенным до блеска, но скрывающим тьму, то Феликс, наоборот, мрачный снаружи, но прячущий внутри жизнетворящий свет.       Хёнджин верит, что сможет дать Феликсу то, чего самому не хватало долгие годы, — тепло, уют и доверие. А в такие моменты, когда после очередной бутылки вина Феликс превращается в мягкого и улыбчивого человека, резко контрастирующего с напускной дерзостью, Хёнджин готов уверовать, что у него получится достучаться до нового друга.       После таких посиделок Феликс не прогоняет Хёнджина на выделенное «спальное место» на кухне, а позволяет остаться вместе с ним на старом, грязном, но всё ещё мягком матрасе, после которого спина не так болит по утрам. И Хёнджин благодарен соседу даже за это редкое доверие. В этот раз Феликс заснул, когда они снова лежали макушка к макушке и разговаривали ни о чём с улыбками на лице, расслабленные и счастливые. Правда, потом отвернулся к стене, напрягся всем телом, свернувшись в позу эмбриона и обхватив колени руками, словно обиженный ребёнок.       В предрассветных сумерках, когда тьма медленно отступает, Феликс неосознанно разворачивается к Хёнджину и импульсивно хватает его за руку. Этот жест выглядит как попытка удержаться на плаву, спастись, цепляясь за последнюю соломинку. В маленьких ладонях оказывается столько скрытой силы, что Хёнджин и не ожидал от хрупкого, худого Феликса. В слабой утренней дымке его чистое, ничем не скрытое лицо напоминает первые солнечные лучи, сияющие россыпью веснушек на бледной матовой коже.       Он засматривается на умиротворённого Феликса и улыбается, чувствуя, как душу переполняют тепло и безмятежность. Смотрит на подрагивающие во сне веки, скользит взглядом по искусанным, местами потрескавшимся губам, по приоткрытой ключице, обнажённой съехавшей с плеча футболкой, а затем останавливается на аккуратных, почти детских кистях, обхвативших его запястье. В душе проносится чёткое ощущение дежавю, будто эти руки он когда-то держал в своих ладонях, пытаясь в далёком и забытом прошлом отцепить их от заплаканного лица.       Поддавшись внутреннему порыву нежности, Хёнджин вытаскивает из-под головы плед, который не первую ночь служит ему подушкой. Краем махровой ткани он заботливо укрывает ноги Феликса и, слегка наклоняясь, подтыкает его со всех сторон, заодно поправляя сползший ворот майки на плече. Именно в этот момент Феликс, чувствуя на себе чужие руки, в полусонном состоянии быстро реагирует и с размаху бьёт в первое попавшееся место нарушителя личных границ.       Этим местом, по стечению обстоятельств, оказывается нос Хёнджина. Резкая боль расползается электрическим разрядом по лицу, наполняет глаза горячей влагой. Рот Хёнджина остаётся приоткрытым, пока протяжный стон вырывается из груди. Феликс же, проморгавшись пару раз, вопросительно смотрит на пострадавшего, чьё запястье до сих пор сжато его ладонью.       Немногим позже Хёнджин сидит за маленьким кухонным столом, прижимая к груди согнутую в колене ногу одной рукой, а второй держит обжигающе холодный пакет с замороженным горошком, приложив к опухшему носу. Обиженным взглядом он прожигает не очень виноватое лицо Феликса и жаждет получить объяснения. Тот же кружит по кухне, оставляя на столе пару кружек с горячим кофе и чаем. Судя по спокойным и размеренным движениям, объяснений Хёнджин просто так не дождётся. Тяжёлые вздохи и тихие ругательства никак не облегчают ситуацию.       Приплыли.       И как тут достучаться до Феликса?              — Ну и какого хрена это сейчас было? — гнусавит Хёнджин, не выдерживая. Придётся брать всё в свои руки, чтобы получить хоть какое-то утешение для пострадавшего носа.       — Что? — удивлённо разворачивается к нему Феликс. — Не хочешь кофе? Могу тоже чай заварить.       — Да какой чай? — недовольно срывается Хёнджин. — Ты мне врезал! Нос разбил!       — А, — невозмутимо отвечает Феликс, — ну ты сам виноват. Нельзя так тесно прижиматься к спящим людям. Зато твой горошек пригодился.       — Да я укрыть тебя хотел! — оправдывается Хёнджин, убирая от носа пакет. Без холода становится снова больно, и он, тихо шипя и морщась, опять прикладывает заморозку к лицу.       — Ну я же не знал, что ты там хотел: укрыть, надругаться или убить. Чёрт тебя знает, что у тебя в голове, Сэм.       — И ты так спокойно об этом говоришь? — глаза Хёнджина мечут молнии вместе с остатками слёз. — Вообще виноватым себя не чувствуешь?       — Я защищался, — спокойно пожимает плечами Феликс. — Это вышло автоматически, я не виноват.       — Ну, судя по удару, ты можешь скрутить меня в бараний рог и кинуть, как метательный диск для собак.       — Не утрируй, — усмехается Феликс. — Я могу и просто кинуть.       Феликс до последнего не придаёт случившемуся значения, а все брошенные Хёнджином возмущённые взгляды остаются без внимания. Завтрак проходит в тишине, пакет с горошком слишком быстро наполняется водой от тающего льда, а Феликс спокойно собирается и уходит на работу, оставляя новые ключи от квартиры Хёнджину. Дубликат они сделали накануне, чтобы у каждого был свой комплект и можно было заниматься личными делами, не задумываясь, кто придёт домой раньше.       У Хёнджина действительно есть свои планы. Как минимум нужно пройти несколько заведений, которые он заранее отметил в еженедельной местной газете как потенциальные места работы. А заодно приобрести новый телефон с сим-картой, чтобы связаться с Сынмином и заверить, что он жив и здоров. Наверняка тот переживает, ведь от Хёнджина не было вестей целый месяц, а он обещал позвонить ещё в первый день.       С потенциальными работодателями всё сложнее, чем Хёнджин себе представлял. Мало того что у него нет необходимого гражданства, так ещё и опыта никакого. И всё его хвалёное обаяние, знание языков и составленное от руки внушительное резюме оказываются абсолютно бесполезными. Хотя в глубине души он понимает, что главная причина отказа на место официанта — его разбитый нос, а не те отговорки, что озвучило руководство. Всё равно становится обидно, и закрадывается чувство собственной несостоятельности.       Обойдя несколько более-менее приличных заведений, Хёнджин понимает, что на сегодня достаточно унизительных моментов. Он решает попытать удачу уже не с помощью газеты, а через старый добрый интернет. Благо там найти пристанище для творческих порывов, где можно показать свои художественные способности, или выбрать что-то более стабильное в экономической сфере точно получится.       Купив телефон и выйдя из торгового центра, Хёнджин замечает вагончик со стритфудом, откуда наверняка распространяется аромат сочных жареных крылышек. Жаль только, что он этого не чувствует после инцидента с носом: обонятельные рецепторы всё ещё отказываются функционировать, хоть отёк уже немного спал. Однако аппетитный вид крылышек вызывает знакомое утреннее чувство дежавю и подкидывает картинки, как он уплетает точно такие же с кем-то на пару, но вспомнить, с кем именно, к сожалению, не получается.       На часах два дня, и в желудке предательски урчит. С утра кроме чашки кофе и пары бутербродов Хёнджин ничего не ел. Поэтому он берёт порцию крылышек для себя и задумывается, что неплохо бы поделиться ими с Феликсом — тот точно проголодался за прошедшую половину дня.       Ранее Феликс рассказывал, как тяжело работать официантом, как болят после смены ноги и как порой не удаётся даже нормально перекусить, особенно когда второго сотрудника нет на месте. Он таким образом пытался отговорить Хёнджина от подобной работы, даже демонстративно поглаживал собственные маленькие ступни, постоянно находящиеся в обуви на пару размеров больше необходимого. Но способности к убеждению оказались не сильной стороной Феликса, а Хёнджин лишь предложил сделать расслабляющий массаж ног, что напрочь отбило желание уговаривать соседа дальше.       Феликс упоминал про своё место работы не раз, но никогда не уточнял конкретное расположение. Было что-то про кофейню, и что заведение находится не очень далеко от дома. Таких кофеен в их районе вряд ли много. Хёнджин решает не сдаваться и обойти все сразу. Нужная находится быстро, где блондинистая макушка с собранными в хвостик волосами мелькает среди столиков в окне.       Феликс трудится не покладая рук, бегая волчком по заведению. Подносы уставлены пустыми стаканами и тарелками, чудом удерживающимися на горизонтальной поверхности в ловких руках. Даже когда ладони от тяжести подрагивают, Феликс держит улыбку на лице, одаривая ею каждого посетителя. А Хёнджин с пакетом курочки пару минут наблюдает за своим новым другом через окно. Лишь спустя время до него доходит, что стоит он, улыбаясь, как последний идиот. Взяв себя в руки, Хёнджин оглядывается по сторонам, успокаивая себя, что его никто не видел, и делает шаг ко входной двери, позвякивающей колокольчиками.       В помещении всего семь столиков, и только один свободен, куда и направляется уверенный Хёнджин. Кофейня оказывается маленькой и уютной, выдержанной в пастельных оттенках светлого бежа. Будь на то воля Хёнджина, он бы всё здесь переделал на более красочный вариант, не теряя прежнего комфорта. К его столику сразу подходит Феликс с немым вопросом в глазах и явно насупившись нежданному посетителю.       — Ты что здесь забыл? — тихо шипит Феликс, оставляя на столе небольшое меню.       — Принёс тебе обед, — отвечает Хёнджин и выставляет перед собой пакет с коробочками еды. — Увидел курочку и решил, что неплохо бы перекусить вместе.       — У нас со своим нельзя, — хмуро уточняет Феликс. — И только попробуй сделать вид, что знаешь меня.       Хёнджин, конечно, ожидал более тёплого приёма, ведь всё-таки думал в первую очередь о Феликсе. Но старается делать вид, что такая реакция его не трогает, продолжая играть по чужим правилам и заказывая айс-латте. Феликс приносит напиток, оставляя Хёнджина наедине со своими мыслями.       Жаркий день в самом разгаре. Хёнджин наслаждается видом из окна, случайными прохожими и посетителями кофейни. Здешний народ суетливый и жизнерадостный. Кажется, никого не волнует палящее солнце — для них это абсолютная норма. Посетители улыбчивы и дружелюбны, и вся эта атмосфера передаётся Хёнджину, заставляя улыбаться в ответ.       Оставив рядом с собой пакет с перекусом, Хёнджин решает приберечь еду до возвращения домой. Наверняка курочка будет вкусной, даже когда остынет, а готовить что-то более существенное под постоянное ворчание Феликса не очень-то хочется. Тем более за прошедшую половину дня он изрядно подустал с непривычки и взмок до нитки в классической белой рубашке с длинным рукавом и чёрных брюках. Хорошо хоть додумался завязать небольшой хвостик, спрятав выцветшие тускло-серые концы отросших волос. Иначе вся взмокшая шевелюра прилипла бы ко лбу и щекам.       Настроив новый смартфон, Хёнджин по памяти набирает нужный номер. Ему немного страшно, отчего под рёбрами неприятно ноет и царапает. Он снова не оправдал доверия и ожиданий. Хочется, чтобы Сынмин и вовсе трубку не поднял. Сомнения и вина мгновенно поглощают сознание, заставляют краснеть кончики ушей, поднимают волоски на затылке. Нервная дрожь в коленях усиливается, и хочется сразу сбросить вызов. Но после второго гудка в динамике слышится встревоженный голос:       — Хёнджин? Это ты?       — Да. Прости, что так долго не мог позвонить. Только сегодня телефон купил, — удручённо отвечает Хёнджин.       — У тебя всё хорошо? Ты в порядке?       — Сынмин, всё хорошо, — смеётся Хёнджин и откидывается на спинку стула. Сынмин не кричит, и от этого становится легче. — Я цел, мне ничего не угрожает.       — Наконец-то! — выдыхает тот. С плеч будто свалился тяжкий груз, тяготивший его всё это время. — Я уже думал брать билеты, чтобы лично искать тебя по всей Австралии. Может, тебе денег перевести? Ты где живёшь вообще? Я обзвонил все отели!       — Ну вот зачем ты…       — Хван Хёнджин! — строго перебивает Сынмин. — Я ждал месяц! Почти не спал и проверял телефон каждые десять минут! Прости… — тут же смягчается он. — Я знаю, что не имею права отчитывать тебя, и ты теперь живёшь собственной жизнью. Я просто очень переживал.       — Всё в порядке, честно. Если бы что-то случилось, я бы позвонил тебе первым, — успокаивает Хёнджин. — Я у друга пока. Не знаю насколько, но думаю, что надолго.       — Ты в Австралии всего ничего. Какие друзья, Джинни? — удивляется Сынмин.       — Да нашёл тут на свою голову, — смеётся Хёнджин и поворачивается к Феликсу. Тот стоит угрюмый у стойки бара и выслушивает гневный монолог неприятного на вид мужчины, краснеющего на глазах, с каждой секундой повышающего тон и жестикулирующего.       — Хорошо. Спасибо, что позвонил, — слышится в трубке, но Хёнджин лишь частично улавливает смысл фраз, всё больше прислушиваясь к происходящему вокруг. — Просто знай, что ты мне по-прежнему очень дорог. Не заставляй меня больше так переживать.       — Минни, — быстро тараторит Хёнджин, — я потом перезвоню, хорошо? Мне тут надо разобраться кое с чем.       — Хорошо. Только не впутывайся в неприятн…       Закончить Сынмин не успевает, ведь Хёнджин уже сбрасывает вызов, хмуря брови. Управляющий заведения явно отчитывает Феликса, пока остальной персонал угрюмо смотрит на начальство, по всей видимости не разделяя его мнения. В душе вспыхивает негодование, а по вискам бьёт обострённое чувство справедливости. Всё время, что Хёнджин здесь находится, он наблюдал за Феликсом, видел его услужливость перед клиентами и вежливое поведение. Но администратора что-то не устраивает. Поднимаясь со своего места, Хёнджин медленно подходит к бару, исподлобья наблюдая за покрасневшим от злости мужчиной.       — Простите? — аккуратно вмешивается Хёнджин, но с первого раза его не замечают.       — Ты мог проверить счёт перед тем, как отдать его клиенту? Или у тебя глаза на заднице?       — Но счета пробивает бариста, это не моя ошибка, — чеканит Феликс, рассматривая свою потрёпанную обувь.       — Да какая разница, кто пробивает? Это твой столик! И разницу я вычту из твоей зарплаты в двойном размере, чтобы в следующий раз смотрел куда надо, а не в потолок, идиота кусок!       Феликс стоит с прямой спиной, склонив голову и выслушивая явно несправедливое обвинение. Оправдываться и спорить с управляющим, видимо, бесполезно. А Хёнджину не нравится происходящее. Хочется защитить Феликса от такого отношения. Он просто обязан вступиться за друга или хотя бы помочь ему тем, что в его силах. В голове, словно лампочка, загорается гениальная идея. Не очень хорошая и разумная, но о последствиях Хёнджин подумает после.       — Кхм. Прошу прощения! — привлекает он к себе внимание. — Я не местный и не очень хорошо владею английским, но хотел бы выразить благодарность за обслуживание — официанту и вам лично. — Хёнджин улыбается управляющему, как кот, объевшийся сметаны. — Как сказать по-английски, я не знаю, это очень трудные слова. Вы не против, если я буду говорить на своём родном языке?       — Да, конечно! Мы всегда рады выслушать наших гостей! — от гнева Коннора, чьё имя написано на бейдже, не остаётся и следа. Прежнее возмущение выдают лишь красные пятна на шее.       — 빌어먹을 뚱뚱한 놈아. 나는 더 이상 이 똥구멍에 발을 들여놓지 않을 것이다. 그리고 당신의 색 구성표는 개가 쓰레기장에서 음식을 토한 것처럼 보입니다. — Хёнджин старается вложить в свою короткую речь как можно больше сладости и обаяния. Это, видимо, выходит хорошо, раз мужчина мгновенно расцветает мерзкой ухмылкой, в то время как Феликс, знающий корейский, сжимает зубы, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Он уже представляет, как расскажет коллегам по несчастью про настоящий смысл сказанной фразы.       — Феликс, поблагодари гостя и закрой ему заказ со скидкой, — рассыпается лестью Коннор, а на ухо шепчет: — Заодно включи и свою ошибку в его счёт.       — Но счета пробивает бариста, я уже говорил, — начинает отпираться Феликс.       — И книгу жалоб и предложений, если можно. Хочу выразить благодарность в письменном виде, — снова громко вмешивается Хёнджин, пресекая очередные обвинения в сторону друга.       С чаевыми Хёнджин не привык скупиться, тем более за такое обслуживание. Он оставляет в конверте сумму, в три раза превышающую обычную и даже больше самого счёта, — это полностью компенсирует убытки, возложенные на плечи Феликса. На позитивной ноте, с чувством выполненного долга, Хёнджин возвращается домой. Взгляд Феликса, которым тот провожал его из кофейни, ещё долго чувствуется на спине и затылке. Было в нём что-то такое, что не оставляет в покое впечатлительное сознание. Смесь благодарности и привычной злобы, будто человек боролся сам с собой и не мог решить, что же ему делать — оттолкнуть защитника или сказать «спасибо».       Феликс впервые возвращается домой после работы в хорошем настроении, и внезапно говорит то заветное «спасибо», которое Хёнджин даже не ожидал услышать. Не то чтобы слова благодарности ему вовсе не нужны — они греют душу и подтверждают правильность поступков. Хёнджин отчасти их ждал, но не так скоро. Он так же не ожидал этих тёплых и дружеских объятий, дополненных тёплой улыбкой на усыпанном солнечными поцелуями лице, которыми одаривает его Феликс, а после садится за стол и с удовольствием уплетает принесённые крылышки.       — Так значит, ты знаешь корейский? — спрашивает Хёнджин, улыбаясь, совершенно забыв про травмированный нос, но тут же хмурится от прострелившей боли в переносице.       — Я жил в Корее до семи лет, — отвечает Феликс, — конечно, знаю. Мама до последнего старалась говорить со мной по-корейски, когда отчима не было дома.       — Она сейчас в Австралии? — уточняет Хёнджин и замечает помрачневший взгляд Феликса.       — Она сейчас на небесах. По крайней мере, мне так хочется думать. Она была… замечательной, — шепчет Феликс и отворачивается, пытаясь скрыть боль.       — Прости, — извиняется Хёнджин. — Я не знал. А папа?       — А папы не стало ещё раньше. После его смерти мы с мамой и переехали в Сидней. Ей предложили работу здесь, а в Сеуле мы вдвоём не справлялись. Всё имущество забрали бизнес-партнёры отца, потому что нашлось только старое завещание, составленное до моего рождения. Постоянный семейный юрист пропал, а новый и разбираться не стал.       — Какой ужас, — сочувственно говорит Хёнджин. — Мне так жаль, Ликси.       — Что? — Феликс хмурится и резко разворачивается к нему. Это имя… Так его называла только мама. Становится невыносимо больно. — Не смей меня жалеть! Я же просил! И не называй меня…       — Ликси? — Хёнджин удивлённо приподнимает брови. — Это же по-дружески.       — Я не заслуживаю, Сэм. Не заслуживаю доброты, не заслуживаю настоящей дружбы и любви. Я…       — Давай я сам буду решать, чего ты заслуживаешь, а чего нет? — перебивает Хёнджин. — Я тоже много чего не достоин. Но это не значит, что прежние ошибки должны влиять на наше настоящее и будущее. Мы живём, чтобы сделать мир лучше и изменить свою сущность. Чтобы оставить тёплый след после себя на этой планете и в сердцах близких. Чтобы сделать что-то хорошее, прежде чем нас самих не станет. Ты никогда не знаешь наверняка, что будет с тобой. В следующую секунду на голову может упасть кирпич или машина переедет.       Он тяжело вздыхает.       — Нужно наслаждаться каждым моментом, как бы больно ни было от воспоминаний. Каждый достоин любви, доверия, дружбы и признания, Феликс. Я тоже делал ужасные вещи, за которые теперь себя ненавижу. Но я любил и был любим, пусть это и были два совершенно разных человека, которым я неосознанно делал больно. Зато я понял, что должен двигаться вперёд. Понял, что моя жизнь не закончилась, что она не вертится вокруг моей боли и душевных терзаний. И сейчас я здесь, с тобой. — Хёнджин берёт подрагивающую ладонь Феликса в свою, наклоняясь через стол. — Я хочу, чтобы ты доверял мне. Я тебя не обижу.       Переполненные слезами ореховые глаза смотрят прямо на Хёнджина, пытаясь отыскать хоть каплю лжи в его словах. Хоть маленькую зацепку в мимике, способную подтвердить, что он говорит всё это несерьёзно.       Но в лице напротив Феликс видит лишь доброту. Эти глаза наполнены мольбой, и, кажется, Сэм и сам готов разрыдаться. Впервые Феликс задумывается, насколько же плохо довериться практически незнакомому человеку? Человеку, который не отталкивает тебя даже тогда, когда ты сам его отталкиваешь. Человеку, так открыто и доверчиво готовому принять тебя со всем твоим багажом боли и страданий, готовому разделить ваши ошибки и сделать из них что-то общее, хорошее и светлое.       Сэм, сидящий так близко, но в то же время так далеко, заставляет мозг Феликса ускоренно работать и анализировать всё сказанное. Это напрягает, доводит до учащённого сердцебиения и сбитого дыхания. Феликс давно старается не думать ни о чём, предпочитая жить только сегодняшним днём — это избавляет от проблем и тревог. Единственное, что он планирует, — своевременная покупка успокоительных. Только лекарства могут избавить его от душевных травм, ночных кошмаров и систематических приступов. Но сейчас Феликс думает о другом, взвешивает все «за» и «против», оценивает результаты возможных неверных решений.       Насколько плохо иметь друга для такого, как Феликс?       Насколько больно снова будет, если человек, которому ты открыл душу, внезапно отвернётся?       Страх перед возможной болью. Страх перед неизвестностью. Страх перед предательством. Именно эти три чувства преследовали Феликса долгие годы.       Впервые со страхом перед возможной болью Феликс столкнулся вскоре после того, как мать вышла замуж в Сиднее. Отчим оказался вполне хорошим и любящим мужем, но худшим отцом, которого только можно представить. Страх этот слишком быстро сменился реальностью. В наказание за лёгкие провинности мужчина бил мальчика всем, что попадалось под руку. Когда Феликс стал старше, избиения сменились постоянными домогательствами, в конечном счёте дошедшими до цели. В двенадцать лет Феликс был красив, как ангел, — утончённая фигура и миловидное лицо, о чём не забывал упоминать отчим каждый раз, когда напивался. Он твердил, что тело мальчика создано только для греха. Феликс — грешник, раз доводит одним своим видом мужчину до такого возбуждения.       Сначала мать не поверила словам сына. Так Феликс впервые попал в воскресную школу и принял католичество. Там обещали, что вера избавит мальчика от плохих фантазий и вредных привычек. Обещали исправить ребёнка, направить на путь истинный и улучшить успеваемость. Это не помогло. На теле Феликса появлялось всё больше синяков, а успеваемость в школе только ухудшалась. Тогда мать впервые задумалась о психическом состоянии сына. Однако вера в то, что собственный ребёнок не способен причинять себе физический вред, и вердикт психолога (Феликс совершенно здоров, но очень напуган) заставили женщину задуматься о правдивости слов мальчика.       А уже через пару дней ей пришлось вытаскивать сына — избитого, измученного, в слезах, изнасилованного и почти без сознания — из-под мужчины вдвое больше её самой. Ещё до приезда скорой Феликс потерял сознание. А его мать скончалась от сердечного приступа, что подтвердили результаты посмертного медицинского освидетельствования. Отчим тогда сказал ему последние несколько слов: если кто-то узнает о том, что произошло, все будут говорить, какой Феликс грязный и отвратительный. Что его будут презирать в любом обществе. А воскресная католическая школу уже внесла свою роль в детское сознание.       Феликс молчал. Молчал слишком долго, несколько месяцев не проронив ни единого слова. Молчал даже тогда, когда его отправили в дом-интернат со вторым страхом, поглотившим его сознание, — страхом неизвестности.       С того момента Феликс себя ненавидел и заставил себя поверить, что в смерти матери виноват именно он. Феликс никогда не задумывался, что могло происходить в их доме, пока он сам был без сознания. Отчим никогда не был жесток с матерью, а значит, смерть мамы — его вина. Если бы он мог подчиниться, если бы не кричал и не вырывался, если бы просто принял свою участь, возможно, она была бы ещё жива и счастлива.       Только с возрастом он начал переосмысливать всё случившееся. Ему не нужно было принимать свою участь. Это избавило бы его от дальнейших издевательств и принятия их как должного, единственного, чего он заслуживает. Он должен был постараться доказать свою правоту. Должен был больше и чаще говорить с матерью, стараться убедить её и показать, каким человеком на самом деле был её муж. Но это не избавило его от вины. Это сделало причастность к смерти матери ещё больше. И Феликс снова ненавидел себя. И ненавидит по сей день.       Достоин ли сейчас Феликс такого друга, как Сэм?       А что, если сам Феликс сделает больно Сэму , как это происходило со всеми близкими, пытавшимися стать для него друзьями и любимыми?       Тот Феликс, который остался «самым грязным мальчишкой» по мнению отчима; «грешником и исчадием ада» по мнению работников интерната и служителей церкви; «недостойным любви и мерзким педиком» по мнению первой девчонки из приюта; «не заслуживающим доверия» по мнению первого парня, гулявшего налево и направо, но предъявлявшего претензии в неверности самому Феликсу. Вот такой Феликс достоин ли чего-то большего? Он не достоин даже обычного рукопожатия.       Но этот парень, который позволил выбрать себе имя, который не отвернулся от Феликса, не испугался его панических атак, не пустил в ход кулаки после разбитого носа, хотя определённо мог, судя по стройной, но мускулистой комплекции, смотрит такими глазами, умоляя услышать его. Тёплой, хоть и грустной улыбкой заставляет поверить своим словам. Впервые Феликс улыбается сквозь слёзы, не выпив за вечер ни капли алкоголя. Хотя очень хочется выпить не просто одну бутылку вина на двоих, как раньше. Хочется напиться до умопомрачения самым дрянным алкоголем, до потери сознания, чтобы завтра не вспомнить этот день.       Феликс разглядывает чужое лицо сквозь пелену слёз. Ищет изъяны в прекрасном облике, рассматривающем его самого с таким же интересом — беззлобно и с лёгкой улыбкой.       Хочет ли Феликс такого друга рядом с собой?       Готов ли довериться Сэму?       Готов подпустить к себе ближе?       Готов постоянно держать его руку в своей, пока их ладони сплетены вместе?       Между ними определённо что-то есть. Что-то большее, чем просто «знакомые» или «соседи». Будто их руки рано или поздно должны были соединиться, о чём говорят лёгкие покалывания на коже. В моменте кажется, что Феликс эти ладони уже держал в своих. Или наоборот. Рука Сэма тёплая и мягкая. Длинные изящные пальцы, созданные, чтобы играть на музыкальных инструментах или держать художественные кисти, так аккуратно поглаживают пальцы Феликса, забирая маленькими частицами неуверенность в себе и душевную боль.       За секунду Феликс принимает решение. Он не поддастся так легко. Он просто позволит заботиться о себе, если так хочется Сэму, но взамен потребует чуть больше доверия и к своей персоне. Если ему так хочется, пусть сначала расскажет Феликсу о своей жизни и о причинах такого импульсивного переезда на другой континент.       — Ты чего так смотришь? — усмехается Хёнджин, заглядывая в переливающиеся солнечными отблесками глаза Феликса, отражающие все краски заката.       — Я думаю, что тебе пора обновить цвет волос. Чёрный уже вымылся на концах, — отвечает Феликс. — Остатки краски ещё есть. Можешь заодно рассказать, кого ты там любил, кем был любим и что за обручальное кольцо до сих пор на твоём безымянном пальце. А я тебе смогу поведать о своей жизни. И если ты после этого ещё захочешь остаться рядом, то я подумаю над твоими словами.