Choose you. Always.

      Теряясь во времени, всё больше погружаясь в тяжёлые воспоминания, Хёнджин продолжает слушать долгий рассказ Феликса о его жизни, даже позабыв о нанесённой на волосы краске. Проникаясь каждым словом, он в очередной раз смахивает выступившие в уголках глаз слёзы, неверяще качает головой и сжимает чужую ладонь в своей. Если бы всё услышанное было тяжёлой психологической драмой, просмотренной на экране кинотеатра, Хёнджин бы кричал, топал ногами и уверял, что у сценариста нет ни сердца, ни мозгов.       Феликс же, напротив, не проявляет ни единой эмоции, будто рассказывает об обычном дне, в котором ничего странного не случилось. За последний час на его лице не дрогнул ни один мускул, из глаз не скатилась ни одна слезинка, а голос ни разу не сорвался даже на самых тяжёлых моментах. Будто для Феликса это норма.       На первой части монолога Хёнджин негодовал, возмущался и не мог принять позицию матери Феликса, как ни пытался. Не может же любящий родитель игнорировать состояние сына и доводить до таких последствий. Хёнджин тоже был ребёнком, красивым и привлекающим всеобщее внимание. Но его детство никогда не омрачалось подобным отношением. Ни один ребёнок не заслуживает этого.       Оказывается, Хёнджин прожил счастливые годы вместе с родителями. Его детские и юношеские воспоминания наполнены теплотой, радостью, заботой и пониманием. Родительской любовью. Он был счастлив, и это осознание стирает бóльшую часть претензий к своей безрадостной участи. Не такая уж и плохая у него судьба, как казалось последние несколько лет.       Перед второй частью рассказа Хёнджин убегает смывать передержанную на волосах краску, заранее мысленно готовясь возражать. Не может же всё быть настолько плохо, чтобы ни единой светлой полосы в жизни! Должно было быть что-то хорошее, то, за что можно зацепиться, чтобы вытащить Феликса из пучины ненависти к себе. Взвалив на себя груз ответственности за психическое равновесие соседа, Хёнджин готов бороться до последнего, чтобы сделать Феликса чуточку счастливее. Поделиться добротой своего сердца с солнечным ангелом, выпотрошенным жизнью изнутри.       Но, вернувшись на кухню с влажными, наспех подсушенными полотенцем волосами, где его дожидается давно остывший чай, он продолжает слушать спокойную речь. Феликсу будто по-прежнему не больно от своих воспоминаний. Хёнджин прекрасно осознаёт, что его новый друг принял всё, что с ним произошло, как должное. Убедил сам себя, что заслужил этого. Хочется обнять Феликса, сказать ему, какой он на самом деле прекрасный и замечательный. Всё, что сейчас может Хёнджин, — проявить тактильную заботу и участие. Но вряд ли Феликс так просто сдастся и позволит помочь себе.       При упоминании страха неизвестности Хёнджин готов вставить и свои несколько слов, но быстро понимает — все его переживания ничтожны. Оказаться в лапах любящего человека, который заботился о тебе каждый день и оберегал, больше не кажется наказанием, золотой клеткой или мучительным испытанием. Просто Хёнджин был слеп и всю жизнь шёл на поводу у своих желаний. Он привык быть золотым мальчиком. А Феликс привык быть исчадием ада — таким его сделали люди.       Феликса били в интернате за то, что он молчал. Но он продолжал молчать. Его закрывали на несколько суток в прогнившем деревянном сарае без еды и воды в любую погоду. И тот приступ панической атаки во время их первой встречи больше не кажется чем-то странным. Стоя на коленях в молитвенной комнате с закрытыми глазами, повторяя заученную наизусть главу из Евангелия от Матфея, Феликс не знал, чем в следующую секунду прилетит ему по спине — привычными розгами или палкой матушки настоятельницы.       Служители церкви думали, что если Феликс будет знать наизусть все библейские писания, то станет послушнее, как и все дети. Но он только сильнее возненавидел и Бога, и людей. Странные методы воспитания в интернате оставили на его хрупкой душе борозды из ненависти и отчаяния. Феликсу было больно каждый чёртов день его жизни после того, как он лишился отца. Только на его чувства было всем плевать.       Даже после всего пережитого Феликс не терял надежды на любовь. Об этом говорят рассказы о нескольких отношениях, после которых в его голове прочно закрепился страх предательства. Первая девушка, вопреки запретам католического интерната, была доброй и отзывчивой, пока однажды Феликс не поделился с ней своими душевными ранами. Первое прозвище «грязный педик» ещё долго снилось ему по ночам в кошмарах.       Кошмары слишком быстро превратились в реальность после первого сексуального опыта с парнем, как потом оказалось, произошедшего на спор. А после тот показал всем друзьям снятые на телефон кадры, какой же Феликс на самом деле грязный. Грязный старый матрас стал для него спасением, впитав кровь и слёзы после многочисленных издевательств. Это спальное место так и осталось единственным, чего достоин Феликс в этой жизни. Оно до сих пор с ним, как напоминание о том, кто он есть на самом деле.       С годами Феликс оброс чешуёй, стал более закрытым, грубым и отталкивающим. Но даже тогда не побоялся вступить в новые отношения, пусть и снова тяжёлые, взрастившие в нём ещё больше проклятый «комплекс жертвы», ведь кроме издевательств и упрёков иных слов Феликс с детства не слышал. Он продолжал терпеть побои и оскорбления, молчал и не реагировал на обвинения в неверности.       Пока однажды Феликс не решился подать заявление в полицию и пройти медицинское освидетельствование. Да и тогда он сделал это не сам. Его привели коллеги, испугавшись количества синяков на хрупком теле и лёгкого заикания от испуга. И если бы это закончилось просто заявлением… Ведь, судя по рассказу, бывший парень до сих пор пытается преследовать Феликса и обвинять его в испорченной репутации.       А что было в жизни у Хёнджина? У него были любящие родители, любящий муж, любимый человек, который тоже любил его, как бы ни сложилась в итоге их судьба. Во всём произошедшем виноват он сам. Хёнджин не смог принять все жизненные подношения и самостоятельно сделал из себя капризную, глупую «куклу», сломал себя и свою жизнь. Сам загнал себя в угол и вынудил покинуть родную страну, лишь бы быть подальше от собственной боли. Месяц назад Хёнджин не задумывался, что от этого чувства не убежать. Куда бы ты ни поехал, где бы ни пытался спрятаться, твоя боль всегда будет рядом, пока ты не примешь её как часть своей жизни.       И вот сейчас на маленькой кухне с кружками остывшего чая сидят двое молодых людей — сломанных изнутри, сомневающихся в своих силах, борющихся с ненавистью к себе. Но если Хёнджин готов менять свою жизнь к лучшему, то Феликс не видит в этом смысла. Он не просто принял собственную боль как часть себя. Он утвердился в мысли, что сам и есть источник своей боли. И для себя, и для всех окружающих.       Только вот как подступиться к такому Феликсу, Хёнджин не знает.       — Ну а что там у тебя произошло? — спрашивает Феликс и в несколько глотков опустошает кружку. Мерзко, но смочить горло после долгого монолога жизненно необходимо.       — А? — растерянно переспрашивает Хёнджин, пытаясь справиться с эмоциями. — Я? Ты про меня, да?       — Да, Сэм. Твоя очередь рассказать о себе. Вдруг ты серийный убийца и прячешься здесь от полиции.       Такое предположение после всего услышанного даже не оскорбляет тонкую душевную организацию Хёнджина. Он здраво понимает, что из-за темноты и пустоты внутри Феликс имеет право принимать даже такую реальность, чему ни капли не удивится в итоге.       — Да я… Я просто сам идиот. Капризная шлюха, которая любила только себя. Я только сейчас понимаю, как выглядело моё поведение со стороны.       — А кольцо? — спрашивает Феликс и кивком указывает на безымянный палец левой руки.       — А, это… Я продал себя человеку, который меня любил. Сам предложил ему себя. Возможно, так пытался отомстить другому. Потерял родителей, потерял свою первую любовь. И ненавидел того, кто пытался стать для меня не только мужем, но и другом. Я делал ему больно каждый день. Каждый чёртов день изводил его своими истериками и довёл себя до нервного срыва. Постоянно винил его в том, насколько был несчастен. Продолжал встречаться с тем, кто предал меня и вступил в брак по расчёту… Хотя сейчас уже сомневаюсь, что у них не было чувств. Я просто хотел верить ему, как последний дурак, пока не почувствовал собственное ничтожество и ненужность. Однажды на рассвете я почувствовал себя лишним и просто сбежал от всего. Так и оказался здесь…       — Печально, — задумчиво тянет Феликс и переплетает их пальцы на вытянутых через стол руках. — Пойдём спать? Завтра на работу.       Сон на уже знакомом матрасе больше не кажется Хёнджину каким-то снисхождением. Скорее всего, именно это спальное место служило убежищем для Феликса в самые тяжёлые моменты его жизни. Обнимая со спины стройное тело с выпирающими ключицами, Хёнджин больше не боится получить с утра пораньше удар в нос.       Феликс позволил обнять себя ещё до того, как провалился в спокойный сон. И дышит он в руках Хёнджина размеренно и безмятежно, судя по вздымающейся груди. Будто Феликсу для того, чтобы отпустить всё напряжение, требовался лишь один человек, способный не только выслушать его, но и понять. Принять его реальность не из жалости, а из желания просто быть рядом. Эта мысль теплится в груди маленькой искрой, пока не способной разжечь полноценный пожар, но уже согревающей всё внутри.

***

      Спортивная площадка в школьном дворе, как и обычно, на больших переменах кишит детьми всех возрастов и наполнена смехом со всех сторон. Тяжёлые тёмные тучи сгустились на небе, грозясь пролиться ливнем, который обязательно смоет горячие слёзы с маленьких пухлых щёк. Среди всеобщего веселья в отдалении сидят лишь двое мальчишек. Один из них — невысокого роста, хрупкий и маленький — угрюмо шмыгает носом и стирает рукавом школьной формы стекающие из глаз солёные капли, размазывающиеся по щекам грязными разводами от пыли.       Колени щиплет и саднит. Из маленьких ран на разодранной об асфальт коже сочатся алые капли, пачкая порванные школьные брюки. За брюки обиднее всего — царапины рано или поздно пройдут, а новую форму купить будет тяжело. У мамы нет на это средств. Но аккуратные детские руки сидящего напротив мальчика, промокающие повреждения белоснежным носовым платком, немного успокаивают. Детская обида разрывает крошечное сердечко, но его тут же залечивает настоящая дружба и забота.       — Зачем ты со мной возишься? — плаксиво спрашивает первый мальчик и громко шмыгает носом, но всё равно пытается стойко держаться, чтобы не разрыдаться на глазах у обидчиков. — Я же маленький, неуклюжий и беззащитный. Надо мной только все смеются.       — А что, не должен? — хмурясь, говорит второй и снова прикладывает платок к разодранной коленке. — Ты мой лучший друг. А друзьям надо помогать и поддерживать их всегда. Меня так мама учила.       — Но они же тоже твои друзья. А если и тебя засмеют за то, что ты со мной общаешься? Я не хочу, чтобы и над тобой…       — Какой же ты дурачок, Ёнбок-а, — отвечает второй и улыбается тепло-тепло, рассеивая все сомнения. Ответная улыбка трогает губы-бантики даже сквозь слёзы. — Запомни, Бок-и: что бы ни произошло, я всегда буду выбирать тебя.       Такое открытое признание делает детское сознание счастливым. На мгновение кажется, что среди грозовых туч проскальзывает пара солнечных лучей, освещающих только их двоих на дальних скамьях спортивной трибуны. Конечно, лучше поскорее дойти до школьного медкабинета. Однако так не хочется прекращать эту дружескую идиллию, что мальчики задерживаются у всех на глазах чуточку дольше положенного.       — Твои пальцы почти зажили. Она больше не берёт в руки линейку?       — Я хорошо справляюсь, хоть мне и тяжело это даётся. Но, думаю, скоро больше не смогу заниматься музыкой. У мамы не хватает средств…       — Если хочешь, я попрошу папу. Он, вроде бы, помогает детям из бедных семей и разрешает им посещать музыкальную школу бесплатно. Я мало понимаю, но…       — Не надо, Джинни, — мотает головой Ёнбок. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня.

***

      Детский плач глухо, но громко доносится из дальних комнат, вырывая из беспокойного сна. Четвёртую ночь подряд малыш Хёнджин-и спит очень плохо. Минхо даже задумывается предложить няне, нанятой для ухода за ребёнком в рабочие часы, оставаться в их доме и на ночь, ведь сам он не высыпается уже далеко не первую неделю. Но сейчас приходится встать с кровати под гневное ворчание Джисона и накинуть домашний халат, шаркая тапками по пути к двери из спальни. Муж снова остался ночевать с ним, хоть с его личной комнаты на другом этаже крики ребёнка было бы не слышно.       — Он когда-нибудь будет спать нормально? — шипит Джисон и нервно ворочается под одеялом. — Ему уже три года, а не три месяца!       — Джисон, он ещё маленький, — терпеливо отвечает Минхо. — Он боится. Для него пока всё чужое, а большая отдельная комната пугает. Я предлагал временно поставить кроватку здесь…       — И лишиться всех прелестей семейной жизни? — фыркает Джисон. — Нет уж, спасибо. Пусть привыкает спать один. Поплачет и успокоится, зато лёгкие разработает.       Минхо озадаченно и отчасти осуждающе качает головой. Хорошо, что Джисон этого не видит, иначе скандала не миновать. В дальней комнате, обустроенной специально под детскую, трёхгодовалый ребёнок разрывается громким плачем, уже переходящим в истерические всхлипы. Сердце Минхо от этого разрывается на части и обливается кровью. Войдя в детскую, он поднимает мальчика на руки и прижимает к груди, заботливо покачивая и поглаживая по спине.       — Тише-тише, зайка. Тебя что-то напугало?       — Я… Я не знаю-ю-ю… — сквозь прерывистое дыхание ребёнок с трудом вытягивает дрожащие, скомканные слова. — Мне просто страшно-о-о. А ещё голова боли-и-ит.       — Ну-ну, не надо плакать. Я побуду с тобой, — успокаивает малыша Минхо. — Рассказать тебе сказку, Хёнджин-и?       — А… А ты знаешь? — снова всхлипывает мальчик и обнимает Минхо крошечными ручками.       — Конечно знаю, котёнок. Какую ты хочешь? Про принцессу в башне или про отважного рыцаря?       — А можно про злого гоблина, который был прекрасным принцем? Но его обманули, и он сбежал ото всех жить далеко-далеко!       — Конечно… Конечно можно. Ложись со мной рядом, вот так. — Минхо укладывает мальчика на кровати, обнимает его и гладит по мягким детским волосам. — Я никому не дам тебя в обиду, малыш.       Когда на середине увлекательной сказки ребёнок наконец засыпает под боком, уложив голову на взрослое плечо и сжимая в ладошках ткань халата, Минхо испытывает умиротворение, покой и безграничное счастье. Рассматривая спокойное детское личико с маленькими пухлыми щёчками, надутыми во сне губками и вздёрнутым носиком, он ощущает разливающееся в душе тепло. Это новое, ранее неизведанное, но абсолютно чистое чувство ютится и копошится в сердце, переполняя сознание.       Наблюдая за крошкой Хёнджином, Минхо не может не улыбаться каждую секунду. Его радуют и веселят все проделки и шалости малыша, а во время первых детских достижений гордость за маленького человека делает Минхо самым счастливым на свете. И почему только Джисон не замечает, как в лучшую сторону изменилась их совместная жизнь после появления ребёнка? Для Минхо маленький Хёнджин-и стал шансом начать всё сначала. Шансом подарить все нерастраченные чувства, сидящие глубоко внутри, без чужих ожиданий и требований. Да, это большая ответственность, но Минхо готов. Он готов пожертвовать своей жизнью ради кого-то другого, отдать всего себя.       На самом деле Минхо знает, что Джисон успел ощутить все перемены на себе. В статусе родителей они живут уже третий месяц, и муж отдалился, стал чаще проводить время наедине или с родителями. А ведь Джисон с самого начала хотел ребёнка больше, чем Минхо. Только вышло всё совсем наоборот. Джисон более строг и холоден с Хёнджином, а Минхо стал для мальчика больше заботливой матерью, чем отцом. Жалеет ли он? Ни капли. Глядя в искрящиеся весельем глаза-пуговки, когда мальчик с лучезарной улыбкой бежит ему навстречу каждый день после работы, все сомнения растворяются в небытие.       Вместе с малышом Минхо и засыпает чутким сном на кровати. А просыпается только под утро, чувствуя на себе недовольный взгляд мужа, стоящего рядом. Джисон явно зол, ведь Минхо расставил приоритеты не так, как ему хотелось бы.       — Может, объяснишь на этот раз? — шипит Джисон, гневно прищуриваясь.       — Потише, — просит Минхо и аккуратно перекладывает спящего мальчика на подушку. — Пойдём выйдем, и ты скажешь мне, что тебя разозлило.       Джисон, развернувшись к двери, выходит в коридор, намеренно хлопая дверью. Эта повышенная эмоциональность мужа в последнее время доводит и самого Минхо до раздражения. Будто у него забирают семью, а Джисон не знает, как по-другому привлечь к себе внимание. Терпение у Минхо крепкое, но даже уравновешенный человек может рано или поздно сорваться в подобных ситуациях.       Ссоры, конечно, было не избежать. Поэтому после выяснения отношений Минхо остаётся дома с ребёнком, дожидаясь няню и надеясь поговорить об изменении рабочего времени. Возможно, придётся найти помощника через то же агентство, но это вопрос второстепенный. Джисон сразу уехал в офис на семейном автомобиле с водителем, а Минхо предстоит решить ещё пару рабочих вопросов, запланированных на утро. Пусть и из дома.       В рабочем кабинете с первого взгляда ничего необычного не наблюдается, кроме одного факта. Вчера перед сном Минхо точно выключал личный ноутбук и закрывал его. Однако сейчас компьютер открыт и, судя по нагретому корпусу, включён достаточно давно.       Сторонних приложений и сайтов не запущено, история браузера чиста. Но после открытия финансовых отчётов в глаза Минхо бросается сумма расходов по счетам, отличная от вчерашней. Проанализировав всю историю банковских операций, он замечает несколько крупных переводов на один и тот же безымянный счёт. А прошерстив предыдущие месяцы, Минхо впервые видит ещё несколько таких же за последние полгода.       Именно с этой распечаткой банковских операций Минхо приходит днём того же дня в кабинет Сынмина. Сынмин не мог не заметить подобных расходов по небольшому филиалу, а Минхо — человек честный. И ответственности за чужие траты он нести не собирается, тем более финансовый департамент филиала под его управлением. Лучше сразу уточнить у вышестоящего руководства, кому принадлежит счёт. Возможно, это просто одна из семейных банковских ячеек, о которых Минхо ещё не знает.       — У меня дело.       Минхо без стука входит в кабинет Сынмина. Не то чтобы это нормальная практика, но в их общении до сих пор сохраняется напряжение, не сбавляющее оборотов. Если бы Минхо мог ограничиться обычным звонком, то не пришёл бы сюда и под дулом пистолета. Сынмин, как обычно, пренебрежителен, на голос вошедшего не обращает внимания, занимаясь рабочими делами. Будто знает, что Минхо может прийти лишь по одному вопросу.       — И это не касается Хёнджина.       — Надо же, — усмехается Сынмин, но взгляда не поднимает. — Что-то новенькое. По такому случаю даже шампанское открою.       — Не ёрничай! — злится Минхо и кидает на стол папку с финансовым отчётом. Бесит. И этот кабинет, и этот стол, и сидящий за ним человек — всё бесит.       — Что это? — спокойно спрашивает Сынмин, лишь на мгновение взглянув на распечатку. Минхо кажется, что тот специально выводит его на эмоции. Сынмин показывает превосходство даже сейчас, но Минхо не поддастся на провокации.       — У меня тот же вопрос.       — Где ты это нашёл? — невозмутимо уточняет Сынмин.       — Заметил на своём ноутбуке после Джисона. Думал, тебе известно больше.       — Может, и известно. Удивлён, что до тебя только сейчас дошла эта информация.       — Джисон же не мог… — Минхо качает головой. Нет, он не может подозревать мужа, однако в глубине души копается едва уловимое сомнение. — Он же как ребёнок — безобидный и несерьёзный. Он на такое не способен.       — Знаешь, в тихом омуте… Но я с ним поговорю. Можешь идти.       Поставив перед фактом Сынмина, Минхо чувствует облегчение. Впутываться в чужие дела и разборки, даже если они касаются семьи, ему не очень хочется. Один раз он уже вступил в перепалку с собственным отцом. Пытался поставить свои условия, озвучил свои права. И что в результате? Он в браке, пусть изначально и по расчёту, управляет одним из филиалов холдинга и имеет процент акций огромной корпорации.       Сказать, что он не желал всего этого, Минхо не может. Но прекрасно понимает, что на данном этапе жизни он в первую очередь должен думать о благополучии маленького Хёнджина. О том, кто снова просидит у него на коленях весь вечер, рассказывая, чем они занимались с няней в его отсутствие.       На глаза попадаются случайные бумаги на углу стола, заверенные подписью и печатью семейного юриста. Импульсивный интерес берёт верх, и Минхо невзначай приглядывается к шапке документа. Заявления о разводе и расторжении брачного контракта.       — Ты нашёл его? — резко разворачиваясь к Сынмину, Минхо опирается на рабочий стол руками и умоляюще смотрит. — Скажи, что нашёл его!       — Тебе-то какое до этого дело? — безэмоционально отвечает Сынмин.       — Я не прошу сказать, где он… Я не ищу его, ты сам знаешь. Просто… Мне важно знать, что с ним всё в порядке. Что он цел и здоров.       — И даже счастлив, Минхо. Не переживай. А теперь иди. И позови ко мне Джисона. — Сынмин забирает бумаги со стола, перелистывает страницы и уточняет: — По этому вопросу.       Кабинет Минхо покидает едва ли не на трясущихся коленях. Он старался несколько месяцев не думать о Хёнджине, ведь Сынмин не мог так просто оставить мужа без поддержки. Зная брата Джисона, Минхо был уверен: тот весь мир перевернёт, но найдёт Хёнджина. Сынмин — человек слова и дела. А ещё чести. Он никогда не сделал бы Хёнджину плохо. Даже будучи в подробностях осведомлённым о тайных отношениях своего мужа на стороне, Сынмин не уничтожил ни Джинни, ни семью Минхо.       Новость о Хёнджине, хоть и маленькая, всё равно доводит эмоциональный всплеск до критической точки. Отчасти Минхо становится спокойнее. Теперь он может быть уверен, что Хёнджин в порядке. Может наконец расслабиться, чтобы посвятить жизнь собственной семье. Но почему тогда так сдавливает грудь до невозможности сделать вдох, а на глазах пеленой выступает горячая влага?       Приходится остановиться посреди коридора, чтобы постучать по грудной клетке, дыша через раз и жмурясь. Нужно унять внезапно вспыхнувшую боль и тоску. Почему-то именно сейчас под веками предстаёт странная картина. На песчаном берегу, залитом солнцем, сидят двое — молодой мужчина и маленький мальчик. Их лица смазаны, окутаны ярким светом, словно ореолом. Длинные изящные мужские пальцы перебирают песок. А в руках у мальчика — букет ромашек и сахарный леденец в форме сердца.       От жгучего комка в горле спасает Джисон, как раз вовремя появившийся в коридоре. Минхо открывает глаза, смотрит на мужа, который по привычке льнёт к нему посреди офиса, словно их отношения — достояние общественности. Но сейчас Джисон почему-то не кажется искренним. По сладко-приторной улыбке, натянутой на лице, Минхо понимает — тот переигрывает. И очень сильно.       — Всё в порядке, Минхо-я? — мягко спрашивает Джисон и обхватывает руками талию Минхо, будто утром между ними ничего не произошло, по крайней мере для окружающих.       — Не притворяйся, Джисон, — фыркает Минхо и аккуратно перехватывает руки мужа, отстраняя его от себя. — Тебя ждёт твой брат в своём кабинете.       — Да? А зачем? — удивляется Джисон, невинно приподнимая брови. Однако в его глазах Минхо замечает искру страха. Он слишком хорошо знает своего мужа — тот не умеет притворяться.       — А это сам у него узнай.       Оставив на щеке Джисона поцелуй, Минхо возвращается в свой кабинет. На рабочем столе стоит небольшая семейная фотография с маленьким Хёнджин-и, сделанная во время первого совместного посещения парка аттракционов. Детские глазки сверкают неподдельным восторгом и радостью. В такие моменты, глядя на счастливого малыша, Минхо понимает, что сын стал для него новым смыслом жизни. Они не выбирали ребёнка по имени и не называли его другим. Этот маленький мальчик из детского дома первым прибежал к Минхо и обнял его. А Минхо полюбил крошку с первого взгляда. Теплота, исходящая от сердца, согревает саднящую душу и наконец позволяет расслабиться.       Тем временем в кабинете Сынмина на небольшом диванчике расположился Джисон, неуверенно рассматривая свои ногти и руки, избегая прямых грозных взглядов брата. Сынмин не умеет смотреть иначе. Джисону иногда кажется, что брат за секунду может просканировать всё тело и прочитать мысли, даже самые сокровенные и потаённые. Джисон боится Сынмина с самого детства. Неудивительно, что он смог добиться того, что у него есть, собственными силами. Но придётся держать лицо, что бы сейчас ни произошло.       — Ты знаешь, зачем я позвал тебя? — фраза вырывает из собственных размышлений, но Джисон строит непонимающе-невинное выражение лица и качает головой.       — Понятия не имею, Минни. Наверное, что-то очень важное, раз ты позвал меня сюда. — На наручных часах, на которые Джисон пялится последние несколько минут, уже почти час дня, и он пользуется этим, стараясь сохранять спокойствие. — Скоро обед, а Минхо чувствует себя не очень хорошо. Так что давай побыстрее. Что там случилось?       Сынмин усмехается и откладывает финансовые отчёты, кидая бумаги на общую стопку, где уже пара подобных подшита в отдельную папку.       — Быть может, ты сам что-нибудь хочешь сказать? Пока не поздно.       — О том, что знаю? — прищуривается Джисон и вскидывает взгляд на брата.       — А о чём ты знаешь? — уточняет Сынмин.       — О том, что ты и сам знаешь, но молчишь уже столько времени.       На минуту в кабинете воцаряется тишина. Двое мужчин смотрят в глаза друг другу, понимая, что говорят они о разном. И оба это знают. Лучший способ защиты — нападение. Неужели Джисон знает о том, что скрывали от него долгие годы? Если это так, то это никому не сулит ничего хорошего. Ни семье, ни бизнесу. И все финансовые махинации больше не кажутся Сынмину странными, не свойственными Джисону. Его брат мстит. Это написано на его лице и подтверждается следующей фразой:       — Я всё думал, как ты с этим справляешься столько лет. Но, видимо, мазохизм у нас в крови. Мне пора, Сынмин. Минхо ждёт.       Сынмин знает — Минхо не ждёт Джисона. Ему сейчас совсем не до того, судя по реакции на новость о Хёнджине. Но Джисон, кажется, только что всех переиграл и уничтожил. А после молча покинул кабинет.