Времена меняются

До начала матча еще полчаса, еще гребаных полчаса. Дима чувствует себя заебавшимся, как будто вспахал колхозное поле. Вот только поля он никакого не вспахивал, да и колхозов давно не существует. Он вообще за сегодняшний день ничего тяжелее кофейной ложки в руке своей не держал. Как же ему душно. Он хватает со стола сыр-косичку, впивается пальцами в его сочную, соленую мякоть. Его пальцы имеют на это право: они не зарабатывают восемь с половиной миллионов долларов в год. А это — не пища богов. Он нервно косится на Сергачева. Как же ему хочется, чтобы этот напыщенный пацан исчез прямо сейчас вместе со своим пафосом и презрительностью ко всему, что не соответствует привычному статусу двукратного обладателя кубка Стэнли. Вот бы он провалился прямо в свою вонючую Флориду вместе с той половиной дивана, которая, хоть и удерживает своим весом только лишь одно двадцатипятилетнее поджарое тело, а перевешивает сегодня даже Игоря с его вечными шпильками в адрес Позова. Ну где же этот козел Матвиенко, в конце концов… Дима в сотый раз проверяет телефон. Его сообщение так и осталось непрочитанным. Зато кружочек, пожалуйста вам, на месте. Полчаса назад Дима ходил курить в надежде дозвониться до этого опездола. Не дозвонился, конечно, хотя проторчал под снегопадом минут пятнадцать. Цирк, который решила устроить московская погода, превзошел все его ожидания, и нечего надеяться на то, что Сережа доедет быстро. И даже разозлиться как следует нельзя — у него уважительная причина. Он, блять, едет со съемок. Дима отдирает очередной кусок от плетеного сырного тела и, прежде чем отправить его в рот, выдает бессмысленную словесную тираду. Молчать нельзя. Нужно говорить. Нужно поддерживать видимость дружелюбной атмосферы в этой студии. А лучше него с этим никто не справится. Он косится на Гороха. Тот как будто уменьшился до крохотного размера и сидит-помалкивает, не сыпя даже привычными каламбурами. «А кто такой Горох?», — интересуется чат. Обычно тот, с кем Диме всегда спокойно. Но только не сегодня. Даже Игорь как будто сдулся, уменьшился под давлением левого защитника Тампа-Бэй. Спрятался себе за спинку дивана и периодически стреляет оттуда шутками, будто опасается, что его вот-вот отхерачат клюшкой. Как же не хватает сейчас Матвиенко с его расслабленной уверенностью, тупым юмором и умением очаровывать всех, кто оказывается в доступном радиусе… Он таращится на экран, стараясь разгадать, кому из футболистов принадлежит очередное забитое татухами тело. Но в голове — звенящая пустота. Спасибо языку, который умеет ворочаться в его пасти иногда даже без особого участия головы, выдавая зверский профессионализм несостоявшегося спортивного журналиста. Впрочем, сегодня язык его подводит. На экране — три физиономии и три активности на выбор. Нужно сопоставить их между собой. — Посмотреть порно с его участием, — зачитывает Игорь первую активность. — Ну, Беллингем хотя бы молодой! — не задумываясь, восклицает Дима. — У вас фетиш на поджарых мужиков сегодня, да? — колет Сергачев, и Игорь тут же переобувается: — У Поза. Я не знаю. Господи, как же ему сейчас нужны его парни! И почему он раньше считал их приколы слишком гомофобными? Они ведь с абсолютным пониманием восприняли его недокаммингаут в Биографиях Queen! Они принимают Диму таким, какой он есть. Пальцы машинально отдирают очередной кусок от измочаленной туши косички. На языке, как и в горле, соль, ужасно хочется пить, но Дима заталкивает в себя резиновую ленту, именуемую сыром, чтобы заткнуть собственную глотку, пока не выдала что-нибудь, что не понравится двукратному чемпиону. Он уже даже не думает, кто перед ним на экране — наугад перечисляет фамилии и, в целом, иногда попадает. — Всем привет. Сережа. — Миша. Матвиенко в почти пижамном на вид костюме плавно проходит в студию со стаканом семок, поочередно протягивая каждому свою миниатюрную руку. Дима дергается, умудряясь полностью сохранить лицо. Жмет теплую кисть и внутренне выдыхает. Наконец-то. Ну наконец-то. Про косичку он забывает, сосредотачиваясь на семечках, и наконец-то позволяет себе помолчать, не комментируя каждое услышанное слово. Он смотрит в экран для вида, боковым зрением следя за диалогом Сережи и Миши. Он обожает Сережу. Сережу душностью не проймешь, даже если душнит титулованный американский миллиардер, который сомневается, что фрукты в вазочке — настоящие. Сережа отправляет в рот сочную клубнику, вяло жмет плечами, незамысловато отвечая, что фрукты — из лавки, и без обиняков просит у ассистентов посуду под мусор. Диме хочется у всех на глазах переползти на другую половину дивана и уткнуться лбом в его мягкие штаны. Он почему-то уверен в том, что они мягкие. Он знает наверняка, что они вкусно пахнут. Как и весь Сережа в целом. Но нельзя. Им сейчас вообще ничего нельзя, потому что сейчас, как никогда раньше, Позов находится под прицелом гомофобных прожекторов, которые стреляют в него обличительными фразами буквально со всех сторон с такой силой, что даже прочный семейный статус его не спасает. А стрим, тем временем, протухает на глазах. Сперва появляется бодрый, заряженный Азамат, который будто специально сосредотачивается на Сергачеве. Ничего удивительного — деньги к деньгам. Потом приходят еще «двое из ларца» — Бала и Шера — и разговор становится о чем угодно — лишь бы не о футболе. Дима уходит курить. Нелепые Сережины попытки пересесть на его место не ускользают от внимания. Господи, ну какой дурак. Хороший. Конечно, у Сережи ничего не получается. Стушевавшись, он возвращается на свое место. Даже его железобетонное гетеросексуальное алиби в виде многочисленных куколок в постели давно уже трещит по швам. «Всем привет! Поз, как дела? Болельщики Реала — гомосексуалисты!» Голос доната обрушивается на голову убийственным звоном монет. Дима держит лицо, впиваясь пальцами в подлокотники. — Ничего не вижу предосудительного, — говорит, расслабленно улыбаясь, то ли реагируя на собственную фамилию, то ли просто не в силах сдержаться. Как же трудно молчать. Как чертовски трудно молчать, когда буквально весь мир — против тебя! — Это из-за того, что «Поз, как дела?» — уточняет Бала. — А че тут осуждать? Я толерантный человек. Гомосексуалисты и гомосексуалисты. — «Гомосексуалисты и гомосексуалисты» — это значит, ты смотришь на много гомосексуалистов, — ввинчивает очередную шпильку Игорь. — Ну, тут есть болельщики Реала, — парирует Дима. После этого во всем здании внезапно отключается интернет. Какая ирония. Пока его чинят, Дима снова уходит курить, пытаясь отдышаться после невыносимой духоты этого ужасного стрима. Когда он возвращается, в его кресле сидит Серега. Блять. Гандон. И что? Он думает, Дима к нему пересядет? Может, еще на колени забраться и пососаться у всех на глазах? Или потрогать друг друга за члены? А что, отличная идея. Титов же хочет просмотры. Вот и будут ему просмотры. Сразу три миллиона. А потом — торжественное закрытие и… Как же он устал. Как он дьявольски устал — от этого стрима, от обезумевшей погоды и от собственной жизни в целом. Он уже даже не следит за тем, что происходит на экране. Он хочет только одного: как можно быстрее свалить отсюда. Вот бы встать прямо сейчас, сорвать с себя микрофон и уехать домой… Но этот проклятущий взгляд словно приковывает его к креслу. Сережа ведь, как пришел, просто глаз с него не сводит. Неужели думает, что никто не замечает? Ах, да, маскировка. Сережа у нас «работает под прикрытием», усиленно изображая интерес к разговору в том конце дивана, периодически отвечая что-то невпопад. У Димы от досады зубы сводит. Вчера они были так близко, что можно было постоянно касаться друг друга, пусть даже под прицелом камер. Это было опасно. Под конец Дима начал все сильнее смещаться в сторону Матвиенко, невольно придвигаясь к нему ближе и ближе. А Матвиенко, чувствуя движение в свою сторону, отклонялся назад, рискуя вывалиться из кресла. Они соприкасались теплом. Это уж точно не запрещается. А сегодня — одни только прожигающие взгляды. Но что же от них так тошно! Все, что они могут позволить себе — редкие съемки и вот такие встречи во время стримов, чтобы просто посидеть рядом друг с другом. Но Матвиенко даже на них умудряется опаздывать и все изговнить. Хейты летят со всех сторон, в том числе и из чата: «Ударьте Поза». «Дима — барсодрочер». «Позов, ты все больше похож на Черчесова. Это страшно». Настроение становится еще отвратнее. Вишенкой на торте прилетает душный монолог Сергачева в ответ на непристойное, по его мнению, поведение футболистов на экране. — Че за обнимашки? Вы в полуфинале играете, че за голову трогают друг друга, зачем? — Это футболисты, — отмахивается Бала. — Вот ты трогаешь мужиков за голову? — не отстает Сергачев. Вцепляется в эту тему, как клещами, словно чувствует, что одного человека в этой студии подобными разговорами можно полностью обескровить. Это же так важно — добить раненного. — А че, почему? — заступается, как умеет, Сережа, укладывая себе на голову пятерню Гороха. — Положи. Все пытаются дружно отшучиваться, но у Димы внутри все уже расцарапано от раздражения. Последние полчаса проходят в этом зудящем состоянии, тянутся, как сырные волокна в косичке, убивая каждой минутой. Великий хоккеист пытается еще несколько раз вызвать парней на разборки по поводу трогания головы, но Диме на него уже совершенно похуй. Он понял, что это за человек. Он хочет домой. А вот Серега не хочет. На экране два — один в пользу Реала и девять добавленных минут, а он вдруг становится ярым болельщиком Баварии. Зачем? Так жаждет остаться на серию пенальти? Или планирует очередную попытку пересесть поближе к Позову? Как тупо. Как же это тупо. Дима закрывает лицо рукой. Кажется, этот стрим не закончится никогда. — Поз, ты че? — спрашивает Игорь. Где-то уже было подобное, только тогда он грыз шарфик, а его состоянием интересовался Косицын. Как же, блять, с тех пор все изменилось… А дальше — суета, незасчитанный во время финального свистка гол и запоздало всколыхнувшийся интерес к футболу. Финальный свисток позволяет внутренне выдохнуть. Дежурные слова, прощальный взмах ладоней в камеру. Снято. Стрим окончен. Все расходятся, жмут друг другу руки, хлопают по плечу искренне или со скрытым отвращением. Дима, коротко попрощавшись, хватает сумку и выходит из студии. Матвиенко пулей вылетает следом за ним. — Дим, погоди, — догоняет он находу. — Че ты? — А попрощаться? Они идут по извилистым коридорам в сторону лифтов. Шансы наткнуться на кого-то или остаться незамеченными — пятьдесят на пятьдесят. После очередного поворота в стене открывается глубокая ниша, и Серега его утаскивает в нее, протянув ладонь на прощание. — Пока, Поз. Дима ладонь принимает, и его тут же затягивают в крепкие объятия. Это все, что они могут себе позволить. Но сейчас ему так похуй, что даже этого не хочется. Отчего же так зверски дерет глаза… Сережа вжимает его в себя, прерывисто выдыхая в плечо. Хлопает ладонью по спине, словно пытаясь кого-то из них отрезвить, и Дима, наконец, позволяет себе расслабиться, утонув лицом в мягком фисташковом худи. Времени бесконечно много и ужасающе мало. Теплые объятия размером со вселенную изводят его и, вместе с тем, делают счастливым. Сережа отстраняется и обнимает снова, медленно шваркнув носом по шее. От этого Дима готов завыть. Напряжение простреливает голову и скатывается по позвоночнику прямо в штаны. Он стискивает в пальцах Сережин капюшон, прижимается щекой к колючей щеке. Большего им — нельзя, и Дима тихо скулит, до боли закусив губу. Сережа обхватывает ладонью его голову и притискивает к плечу. Как же приятно. Как больно. «Вот ты трогаешь мужиков за голову?» — звучит в голове гражданин другой, свободной, страны, который приехал в эту страну, чтобы напомнить о том, что им — ничего нельзя. Пока они обнимаются, откуда-то сбоку подходит Игорь. — Ну вы нашли место, — ворчит он. — Игорюнь, от души, свали, а, — просит Матвиенко. — Да я ж просто предупредить, — оправдывается тот. — Стойте пока, ща выведу их к другим лифтам. Пора идти, и Дима с трудом пытается оторвать голову от Сережиного плеча, но Сережа не пускает, еще сильнее прижимая его к себе. — Времена меняются, — шепчет он обнадеживающе, едва касаясь губами уха. И Диму вдруг накрывает рыданиями.